Capitolo Uno

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.
Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.
Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, – нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.
Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.
«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! – подумал он с странною улыбкой. – Гм… да… все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит единственно от одной трусости… это уж аксиома… Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю. Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая… о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй, что и игрушки!»
На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, – все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины. Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день, как уж он почти совсем ничего не ел.
Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице. Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться… А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» – и заорал во все горло, указывая на него рукой, – молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская,[1] но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.
– Я так и знал! – бормотал он в смущении, – я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа… Смешная, потому и приметная… К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее… Мелочи, мелочи главное!.. вот эти-то мелочи и губят всегда и все…
Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и сильнее.
С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в-ю улицу. Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками – портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу. Лестница была темная и узкая, «черная», но он все уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен. «Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» – подумал он невольно, проходя в четвертый этаж. Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель. Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая. Это хорошо… на всякий случай…» – подумал он опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки. Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил… Он так и вздрогнул, слишком уж ослабели нервы на этот раз. Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но, увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем. Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела. Это была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка.[2] Старушонка поминутно кашляла и кряхтела. Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.
– Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, – поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.
– Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, – отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.
– Так вот-с… и опять, по такому же дельцу… – продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.
«Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», – подумал он с неприятным чувством.
Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:
– Пройдите, батюшка.
Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем. «И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» – как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, – вот и вся мебель. В углу перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и мебель и полы были оттерты под лоск; все блестело. «Лизаветина работа», – подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире. «Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», – продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.
– Что угодно? – строго произнесла старушонка, войдя в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.
– Заклад принес, вот-с! – И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.
– Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.
– Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.
– А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.
– Много ль за часы-то, Алена Ивановна?
– А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика[3] внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.
– Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.
– Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.
– Полтора рубля! – вскрикнул молодой человек.
– Ваша воля. – И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.
– Давайте! – сказал он грубо.
Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. «Должно быть, верхний ящик, – соображал он. – Ключи она, стало быть, в правом кармане носит… Все на одной связке, в стальном кольце… И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно не от комода… Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка али укладка[4]… Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи… А впрочем, как это подло все…»
Старуха воротилась.
– Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.
– Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!
– Точно так-с.
Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно…
– Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу… серебряную… хорошую… папиросочницу одну… вот как от приятеля ворочу… – Он смутился и замолчал.
– Ну тогда и будем говорить, батюшка.
– Прощайте-с… А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? – спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.
– А вам какое до нее, батюшка, дело?
– Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас… Прощайте, Алена Ивановна!
Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на улице, он воскликнул:
«О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! – прибавил он решительно. – И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»
Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же все отлегло, и мысли его прояснели. «Все это вздор, – сказал он с надеждой, – и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря – и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!..» Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.
В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке[5] и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке, и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал…

Или вдруг, проснувшись, опять:
По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел…

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.

All'inizio di luglio, in un periodo di caldo torrido, verso sera un giovane uscì dalla sua stanzetta, che affittava dagli inquilini del vicolo S., e si diresse lentamente, come se fosse indeciso, verso il ponte K.
Riuscì a evitare di incontrare la sua padrona di casa sulle scale. La sua stanzetta si trovava proprio sotto il tetto di un alto palazzo di cinque piani e assomigliava più a un ripostiglio che a un appartamento. La padrona di casa, dalla quale aveva affittato quella stanzetta con il pranzo e la servitù, abitava un piano più in basso, in un appartamento separato, e ogni volta che usciva in strada doveva inevitabilmente passare davanti alla cucina della padrona, quasi sempre spalancata sul pianerottolo. E ogni volta che ci passava davanti, il giovane provava una sensazione dolorosa e codarda, di cui si vergognava e che lo faceva rabbrividire. Era in debito con la padrona e aveva paura di incontrarla.
Non che fosse così codardo o intimidito, anzi, proprio il contrario; ma da qualche tempo si trovava in uno stato di irritabilità e tensione simile all’ipocondria. Si era chiuso così profondamente in se stesso e isolato da tutti che temeva persino qualsiasi incontro, non solo quello con la padrona di casa. Era schiacciato dalla povertà; ma ultimamente nemmeno la sua situazione precaria lo opprimeva più. Aveva smesso del tutto di occuparsi delle sue faccende quotidiane e non voleva più farlo. In realtà, non temeva affatto la padrona, qualunque cosa lei avesse in mente contro di lui. Ma fermarsi sulle scale, ascoltare ogni sorta di sciocchezze su tutte quelle banalità quotidiane che non gli interessavano affatto, tutte quelle insistenze sul pagamento, le minacce, le lamentele, e nel contempo dover tergiversare, scusarsi, mentire – no, meglio sgattaiolare come un gatto giù per le scale e svignarsela, in modo che nessuno lo vedesse.
Del resto, questa volta la paura di incontrare la sua creditrice lo aveva colpito persino lui stesso una volta uscito in strada.
«Che impresa voglio tentare e allo stesso tempo di quali sciocchezze ho paura! – pensò con uno strano sorriso. – Ehm… sì… tutto è nelle mani dell’uomo, e tutto ciò che gli sfugge è solo per una questione di codardia… questa è un’assioma… È curioso, di cosa hanno più paura le persone? Temono più di ogni altra cosa un nuovo passo, una nuova parola propria… Ma d’altronde, parlo troppo. È per questo che non faccio nulla, perché parlo. Anzi, forse è così: parlo perché non faccio nulla. È in questo ultimo mese che ho imparato a chiacchierare, stando sdraiato per giorni interi in un angolo a pensare… al re Gorokh. Ma perché ci vado adesso? Ne sono forse capace? È una cosa seria? Per niente seria. È solo per divertirmi con la fantasia; sono solo giochi! Sì, forse sono proprio giochi!»
In strada il caldo era insopportabile, e per di più c'era afa, confusione, calce ovunque, impalcature, mattoni, polvere e quel particolare odore estivo, ben noto a ogni abitante di San Pietroburgo che non ha la possibilità di affittare una dacia: tutto ciò, nel suo insieme, scosse sgradevolmente i nervi del giovane, già di per sé provati. L'odore insopportabile proveniente dalle bettole, particolarmente numerose in quella parte della città, e gli ubriachi che si incontravano di continuo, nonostante fosse un giorno feriale, completavano il quadro disgustoso e triste. Un sentimento di profondo disgusto balenò per un istante sui lineamenti delicati del giovane. A proposito, era straordinariamente bello, con splendidi occhi scuri, capelli castano scuro, di statura superiore alla media, snello e ben fatto. Ma ben presto cadde come in una profonda meditazione, anzi, per meglio dire, in una sorta di oblio, e proseguì, senza più notare ciò che lo circondava, né desiderando notarlo. Solo di tanto in tanto borbottava qualcosa tra sé e sé, per la sua abitudine ai monologhi, che in quel momento ammetteva a se stesso. In quel preciso istante si rendeva conto che i suoi pensieri a volte si confondevano e che era molto debole: era già il secondo giorno che non mangiava quasi nulla.
Era vestito così male che chiunque, anche una persona di mondo, si sarebbe vergognato di uscire in strada di giorno con quei cenci. Del resto, il quartiere era tale che era difficile stupire qualcuno con un abito elegante. La vicinanza di Sennaya, l'abbondanza di locali famosi e, soprattutto, la popolazione di artigiani e operai, ammassata in queste vie e vicoli centrali di San Pietroburgo, a volte riempivano il panorama generale di personaggi tali che sarebbe stato strano e sorprendente incontrare una figura diversa. Ma nel cuore del giovane si era già accumulato tanto disprezzo maligno che, nonostante tutta la sua, a volte molto giovanile, timidezza, non si vergognava affatto dei suoi stracci per strada. Altra cosa era quando incontrava altri conoscenti o vecchi compagni, con i quali in generale non amava incontrarsi… E nel frattempo, quando un ubriaco, che per ragioni sconosciute veniva trasportato in quel momento per la strada su un enorme carro trainato da un gigantesco cavallo da soma, gli gridò all’improvviso, passando: «Ehi tu, cappellaio tedesco!» – e urlò a squarciagola, indicandolo con la mano, – il giovane si fermò di colpo e si afferrò convulsamente il cappello. Quel cappello era alto, rotondo, alla Zimmermann,[1] ma ormai tutto logoro, completamente rossiccio, pieno di buchi e macchie, senza tesa e piegato di lato con un angolo orribile. Ma non fu la vergogna, bensì un sentimento ben diverso, simile persino allo spavento, a sopraffarlo.
– Lo sapevo! – borbottò imbarazzato – Lo immaginavo! È proprio un disastro! Basta una sciocchezza del genere, una banalità qualsiasi, per mandare all’aria tutto il piano! Sì, un cappello troppo appariscente… Ridicolo, ed è proprio per questo che salta all’occhio… Ai miei stracci ci vuole assolutamente un berretto, anche solo un vecchio cappello qualsiasi, ma non questo orribile. Nessuno ne porta di simili, lo noteranno a un chilometro di distanza, se lo ricorderanno… soprattutto, se lo ricorderanno, e sarà una prova. Qui bisogna essere il più possibile insignificanti… Le piccole cose, le piccole cose sono l’essenziale!.. sono proprio queste piccole cose che rovinano sempre tutto…
Aveva poco da camminare; sapeva persino quanti passi c'erano dal cancello di casa sua: esattamente settecentotrenta. Una volta li aveva contati, quando si era lasciato andare ai sogni. A quel tempo non credeva ancora a quei suoi sogni e si irritava solo per la loro brutta, ma seducente sfrontatezza. Ora, un mese dopo, cominciava già a vedere le cose in modo diverso e, nonostante tutti i monologhi provocatori sulla propria impotenza e indecisione, si era in qualche modo abituato, quasi suo malgrado, a considerare quel sogno «brutto» come un'impresa, anche se ancora non credeva a se stesso. Stava addirittura andando a mettere alla prova la sua impresa, e ad ogni passo la sua eccitazione cresceva sempre più forte.
Con il cuore in gola e le mani tremanti, si avvicinò a un edificio enorme, che con una facciata si affacciava sul fossato e con l’altra sulla strada. Quella casa era tutta composta da piccoli appartamenti ed era abitata da ogni sorta di artigiani – sarti, fabbri, cuoche, vari tedeschi, ragazze che vivevano da sole, piccoli funzionari e così via. Chi entrava e chi usciva si affrettava sotto entrambi i cancelli e in entrambi i cortili della casa. Lì lavoravano tre o quattro portieri. Il giovane era molto contento di non aver incontrato nessuno di loro e scivolò subito, senza farsi notare, dal cancello a destra verso la scala. La scala era buia e stretta, «nera», ma lui sapeva già tutto questo e l’aveva studiata, e tutta quella situazione gli piaceva: in una tale oscurità anche uno sguardo curioso non era pericoloso. «Se a quest’ora ho così paura, cosa succederebbe se davvero, in qualche modo, si arrivasse al dunque?..» – pensò involontariamente, salendo al quarto piano. Qui gli sbarrarono la strada dei soldati in congedo che facevano i facchini e stavano portando fuori i mobili da un appartamento. Sapeva già che in quell’appartamento viveva un tedesco con famiglia, un funzionario: «Quindi questo tedesco ora se ne va, e quindi al quarto piano, su questa scala e su questo pianerottolo, rimane occupato, per un po’ di tempo, solo l’appartamento di una vecchietta. È un bene… per ogni evenienza…» – pensò di nuovo e suonò alla porta dell’appartamento della vecchietta. Il suono del campanello risuonò debolmente, come se fosse fatto di latta e non di rame. In appartamenti così piccoli di case simili, quasi tutti i campanelli sono così. Aveva già dimenticato il suono di quel campanellino, e ora quel suono particolare gli ricordò improvvisamente qualcosa e gli apparve chiaro… Trasalì, i suoi nervi erano troppo deboli questa volta. Poco dopo la porta si aprì di uno spiraglio: la padrona di casa scrutava da quella fessura il visitatore con evidente diffidenza, e si intravedevano solo i suoi occhietti che brillavano nell’oscurità. Ma, vedendo tanta gente sul pianerottolo, si rincuorò e aprì completamente. Il giovane varò la soglia ed entrò nell'oscuro ingresso, separato da un tramezzo dietro al quale si trovava una minuscola cucina. La vecchia gli stava davanti in silenzio e lo guardava con aria interrogativa. Era una vecchietta minuscola e magra, di circa sessant'anni, con occhietti acuti e cattivi, un nasino appuntito e i capelli sciolti. I suoi capelli biondo-rossicci, poco brizzolati, erano unti d'olio. Sul suo collo sottile e lungo, simile a una zampa di pollo, era arrotolato un qualche straccio di flanella, e sulle spalle, nonostante il caldo, penzolava una cazzavella di pelliccia tutta logora e ingiallita.[2] La vecchietta tossiva e grugniva di tanto in tanto. Probabilmente il giovane le aveva lanciato uno sguardo particolare, perché anche nei suoi occhi balenò improvvisamente di nuovo la solita diffidenza.
– Raskolnikov, uno studente, è stato da voi un mese fa – si affrettò a mormorare il giovane con un mezzo inchino, ricordandosi che doveva mostrarsi più cortese.
– Me lo ricordo, signorino, me lo ricordo molto bene, – disse chiaramente la vecchia, senza distogliere lo sguardo interrogativo dal suo viso.
– Ebbene… sono qui di nuovo, per la stessa faccenda… – continuò Raskolnikov, un po’ imbarazzato e stupito dalla diffidenza della vecchia.
«Forse, del resto, è sempre così, ma quella volta non l'avevo notato», pensò con una sensazione spiacevole.
La vecchia rimase in silenzio, come se riflettesse, poi si fece da parte e, indicando la porta della stanza, disse, facendo passare l'ospite davanti a sé:
– Prego, padre.
La piccola stanza in cui entrò il giovane, con la carta da parati gialla, i gerani e le tende di garza alle finestre, era in quel momento illuminata dal sole al tramonto. «E allora, a quanto pare, il sole splenderà allo stesso modo!» – gli balenò per caso nella mente, e con uno sguardo veloce scrutò tutto ciò che c'era nella stanza, per studiarne e memorizzarne la disposizione, per quanto possibile. Ma nella stanza non c'era nulla di particolare. I mobili, tutti molto vecchi e di legno giallo, consistevano in un divano con un enorme schienale di legno ricurvo, un tavolo rotondo di forma ovale davanti al divano, una toletta con uno specchietto nella parete, sedie lungo le pareti e due o tre quadretti da quattro soldi con cornici gialle, raffiguranti signorine tedesche con uccellini in mano: ecco, questo era tutto l’arredamento. In un angolo, davanti a una piccola icona, ardeva una lampada. Tutto era molto pulito: sia i mobili che i pavimenti erano stati lucidati a specchio; tutto brillava. «Opera di Lizaveta», pensò il giovane. Non si trovava nemmeno un granello di polvere in tutto l’appartamento. «È una pulizia da vedove cattive e anziane», continuò a pensare Raskolnikov e lanciò uno sguardo curioso alla tenda di cotone davanti alla porta della seconda stanzetta, dove c'erano il letto e il comò della vecchia e dove lui non aveva mai messo piede. L'intero appartamento era composto da queste due stanze.
– Qualsiasi cosa? – disse con tono severo la vecchietta, entrando nella stanza e fermandosi come al solito proprio davanti a lui per guardarlo dritto negli occhi.
– Ecco la cauzione! – E tirò fuori dalla tasca un vecchio orologio d’argento piatto. Sul retro era raffigurato un mappamondo. La catenella era d’acciaio.
– Ma la scadenza del pegno è sempre la stessa. È già passato un mese da tre giorni.
– Vi pagherò gli interessi anche per questo mese; abbiate pazienza.
– E sta a me decidere, padre, se aspettare o vendere subito la sua cosa.
– Quanto vale quell’orologio, Alena Ivanovna?
– Non si perda tempo con queste sciocchezze, padre, non valgono quasi nulla. L'ultima volta le ho dato due biglietti da[3] per l'anello, eppure si può comprarne uno nuovo dal gioielliere per un rublo e mezzo.
– Mi dia quattro rubli, lo ricomprerò, è di mio padre. Presto riceverò dei soldi.
– Un rublo e mezzo e un interesse in anticipo, se volete.
– Un rublo e mezzo! – esclamò il giovane.
– Come volete. – E la vecchia gli restituì l'orologio. Il giovane lo prese e si arrabbiò a tal punto che stava per andarsene; ma subito ci ripensò, ricordandosi che non aveva altro posto dove andare e che era venuto anche per un'altra cosa.
– Dammelo! – disse con tono brusco.
La vecchia frugò nella tasca alla ricerca delle chiavi e si diresse nell’altra stanza, dietro le tende. Il giovane, rimasto solo al centro della stanza, ascoltava con curiosità e rifletteva. Si sentiva che lei stava aprendo il comò. «Dev’essere il cassetto in alto», pensò. – Quindi porta le chiavi nella tasca destra… Tutte insieme, in un anello d’acciaio… E lì c’è una chiave più grande delle altre, tre volte più grande, con la dentellatura, di certo non è quella del comò… Quindi c’è ancora qualche scrigno o cassettiera[4] … Questo è curioso. Le scatolette hanno sempre chiavi del genere… Ma comunque, com’è meschino tutto questo…»
La vecchia si voltò.
– Ecco, padre: se un grivna al mese da un rublo, allora per un rublo e mezzo vi spetteranno quindici copeek, in anticipo per un mese. E per i due rubli precedenti vi spettano ancora, secondo lo stesso calcolo, venti copeek in anticipo. In totale, quindi, trentacinque. Ora dovete ricevere in tutto un rublo e quindici copeek per le vostre ore. Ecco, prendete.
– Come! Quindi ora è un rublo e quindici copeek!
– Esatto.
Il giovane non discusse e prese i soldi. Guardava la vecchia e non aveva fretta di andarsene, come se volesse ancora dire o fare qualcosa, ma come se nemmeno lui sapesse esattamente cosa...
– Alena Ivanovna, forse tra qualche giorno le porterò un'altra cosa... d'argento... bella... un portasigarette... ecco, l'ho presa da un amico... – Si imbarazzò e tacque.
– Beh, allora ne riparleremo, padre.
– Arrivederci... E lei sta sempre a casa da sola, la sorella non c'è? – chiese il più disinvolto possibile, uscendo nell'anticamera.
– E a lei che importa di lei, padre?
– Niente di che. L'ho chiesto così. Ma voi adesso... Arrivederci, Alena Ivanovna!
Raskolnikov uscì profondamente turbato. Quel turbamento andava sempre più crescendo. Scendendo le scale, si fermò persino un paio di volte, come se fosse stato colpito all’improvviso da qualcosa. E infine, una volta in strada, esclamò:
«Oh Dio! Com'è tutto disgustoso! E davvero, davvero io... no, sono sciocchezze, è un'assurdità! – aggiunse con decisione. – E davvero un tale orrore mi è potuto passare per la testa? A quale sporcizia è capace, però, il mio cuore! L'essenziale è che è sporco, ripugnante, disgustoso, disgustoso!.. E io, per un mese intero…»
Ma non riusciva a esprimere la sua agitazione né con le parole né con esclamazioni. Il sentimento di infinito disgusto, che aveva cominciato a opprimerlo e a turbargli il cuore già mentre si recava dalla vecchia, aveva ormai raggiunto proporzioni tali e si era manifestato con tale intensità che non sapeva dove sfogare la sua angoscia. Camminava sul marciapiede come un ubriaco, senza notare i passanti e urtandoli, e si riprese solo nella strada successiva. Guardandosi intorno, si accorse di trovarsi vicino a una betola, il cui ingresso dal marciapiede scendeva tramite una scala nel seminterrato. Proprio in quel momento, dalla porta uscivano due ubriachi che, sostenendosi a vicenda e insultandosi, si arrampicavano verso la strada. Senza pensarci due volte, Raskolnikov scese immediatamente. Non era mai entrato in una betola prima d’ora, ma ora gli girava la testa e, per di più, era tormentato da una sete bruciante. Gli venne voglia di bere una birra fredda, tanto più che attribuiva la sua improvvisa debolezza anche al fatto di essere affamato. Si sedette in un angolo buio e sporco, a un tavolino appiccicoso, chiese una birra e bevve avidamente il primo bicchiere. Subito tutto si placò e i suoi pensieri si schiarirono. «Sono tutte sciocchezze», disse con speranza, «e non c'era nulla di cui vergognarsi! Solo un disturbo fisico! Un bicchiere di birra, un pezzo di pane secco – ed ecco, in un attimo, la mente si rafforza, il pensiero si schiarisce, le intenzioni si consolidano! Bah, che insignificanza è tutto questo!» Ma, nonostante questo sputo di disprezzo, aveva già uno sguardo allegro, come se si fosse improvvisamente liberato da un terribile fardello, e guardò amichevolmente i presenti. Ma anche in quel momento intuiva vagamente che tutta quella ricettività verso il meglio era anch'essa dolorosa.
A quell'ora nel bar erano rimasti pochi avventori. Oltre ai due ubriachi che avevamo incontrato sulle scale, subito dopo di loro era uscita un'altra combriccola, una quindicina di persone, con una ragazza e una fisarmonica. Dopo di loro, il locale era rimasto silenzioso e spazioso. Rimasero: un uomo un po' brillo, ma non troppo, seduto davanti a una birra, dall'aspetto borghese; il suo compagno, grasso, enorme, con una giacca da montanaro[5] e la barba brizzolata, molto ubriaco, appisolato sulla panca, e di tanto in tanto, all'improvviso, come nel sonno, che cominciava a schioccare le dita, allargando le braccia, e a saltellare con la parte superiore del corpo, senza alzarsi dalla panca, canticchiando nel contempo qualche sciocchezza, sforzandosi di ricordare versi del tipo:

Per un anno intero ho coccolato mia moglie,
Per un anno intero ho cocc-o-lato mia mo-dre...
Oppure, svegliandosi all'improvviso, di nuovo:
Sono andato a Podiatskaya,
Ho ritrovato la mia di un tempo…

Ma nessuno condivideva la sua felicità; il suo silenzioso compagno guardava tutte quelle esplosioni con ostilità e diffidenza. C'era anche un'altra persona, che a prima vista sembrava un funzionario in pensione. Se ne stava seduto in disparte, davanti al suo bicchierino, bevendo di tanto in tanto e guardandosi intorno. Anche lui sembrava in qualche modo agitato.