Capitolo Cinque

«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… – додумывался Раскольников, – но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно, что я пошел к Разумихину…»
Вопрос, почему он пошел теперь к Разумихину, тревожил его больше, чем даже ему самому казалось; с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном поступке.
«Что ж, неужели я все дело хотел поправить одним Разумихиным и всему исход нашел в Разумихине?» – спрашивал он себя с удивлением.
Он думал и тер себе лоб, и, странное дело, как-то невзначай, вдруг и почти сама собой, после очень долгого раздумья, пришла ему в голову одна престранная мысль.
«Гм… к Разумихину, – проговорил он вдруг совершенно спокойно, как бы в смысле окончательного решения, – к Разумихину я пойду, это конечно… но – не теперь… Я к нему… на другой день после того пойду, когда уже то будет кончено и когда все по-новому пойдет…»
И вдруг он опомнился.
«После того, – вскрикнул он, срываясь со скамейки, – да разве то будет? Неужели в самом деле будет?»
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить назад, к дому, но домой идти ему стало вдруг ужасно противно: там-то, в углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало все это вот уже более месяца, и он пошел куда глаза глядят.
Нервная дрожь его перешла в какую-то лихорадочную; он чувствовал даже озноб; на такой жаре ему становилось холодно. Как бы с усилием начал он, почти бессознательно, по какой-то внутренней необходимости, всматриваться во все встречавшиеся предметы, как будто ища усиленно развлечения, но это плохо удавалось ему, и он поминутно впадал в задумчивость. Когда же опять, вздрагивая, поднимал голову и оглядывался кругом, то тотчас же забывал, о чем сейчас думал и даже где проходил. Таким образом прошел он весь Васильевский остров, вышел на Малую Неву, перешел мост и поворотил на острова. Зелень и свежесть понравились сначала его усталым глазам, привыкшим к городской пыли, к известке и к громадным, теснящим и давящим домам. Тут не было ни духоты, ни вони, ни распивочных. Но скоро и эти новые, приятные ощущения перешли в болезненные и раздражающие. Иногда он останавливался перед какою-нибудь изукрашенною в зелени дачей, смотрел в ограду, видел вдали, на балконах и на террасах, разряженных женщин и бегающих в саду детей. Особенно занимали его цветы; он на них всего дольше смотрел. Встречались ему тоже пышные коляски, наездники и наездницы; он провожал их с любопытством глазами и забывал о них прежде, чем они скрывались из глаз. Раз он остановился и пересчитал свои деньги; оказалось около тридцати копеек. «Двадцать городовому, три Настасье за письмо… – значит, Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят», – подумал он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из кармана. Он вспомнил об этом, проходя мимо одного съестного заведения, вроде харчевни, и почувствовал, что ему хочется есть. Войдя в харчевню, он выпил рюмку водки и съел с какою-то начинкой пирог. Доел он его опять на дороге. Он очень давно не пил водки, и она мигом подействовала, хотя выпита была всего одна рюмка. Ноги его вдруг отяжелели, и он начал чувствовать сильный позыв ко сну. Он пошел домой; но, дойдя уже до Петровского острова, остановился в полном изнеможении, сошел с дороги, вошел в кусты, пал на траву и в ту же минуту заснул.
В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека.
Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи… Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собой кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить: но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые – он часто это видел – надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! – кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, – всех довезу, садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья:
– Этака кляча да повезет!
– Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег!
– А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!
– Садись, всех довезу! – опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. – Гнедой даве с Матвеем ушел, – кричит он с телеги, – а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб ест. Говорю, садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! – И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.
– Да садись, чего! – хохочут в толпе. – Слышь, вскачь пойдет!
– Она вскачь-то уж десять лет поди не прыгала.
– Запрыгает!
– Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй!
– И то! Секи ее!
Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и еще можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она в кумачах, в кичке[14] с бисером, на ногах коты,[15] щелкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздается: «ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдет.
– Пусти и меня, братцы! – кричит один разлакомившийся парень из толпы.
– Садись! Все садись! – кричит Миколка, – всех повезет. Засеку! – И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения.
– Папочка, папочка, – кричит он отцу, – папочка, что они делают! Папочка, бедную лошадку бьют!
– Пойдем, пойдем! – говорит отец, – пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! – и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
– Секи до смерти! – кричит Миколка, – на то пошло. Засеку!
– Да что на тебе креста, что ли, нет, леший! – кричит один старик из толпы.
– Видано ль, чтобы така лошаденка таку поклажу везла, – прибавляет другой.
– Заморишь! – кричит третий.
– Не трошь! Мое добро! Что хочу, то и делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..
Вдруг хохот раздается залпом и покрывает все: кобыленка не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!
Два парня из толпы достают еще по кнуту и бегут к лошаденке сечь ее с боков. Каждый бежит с своей стороны.
– По морде ее, по глазам хлещи, по глазам! – кричит Миколка.
– Песню, братцы! – кричит кто-то с телеги, и все в телеге подхватывают. Раздается разгульная песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабенка щелкает орешки и посмеивается.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
– А чтобы те леший! – вскрикивает в ярости Миколка. Он бросает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.
– Разразит! – кричат кругом.
– Убьет!
– Мое добро! – кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздается тяжелый удар.
– Секи ее, секи! Что стали! – кричат голоса из толпы.
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
– Живуча! – кричат кругом.
– Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! – кричит из толпы один любитель.
– Топором ее, чего! Покончить с ней разом, – кричит третий.
– Эх, ешь те комары! Расступись! – неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. – Берегись! – кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.
– Добивай! – кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало – кнуты, палки, оглоблю – и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.
– Доконал! – кричат в толпе.
– А зачем вскачь не шла!
– Мое добро! – кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит, будто жалея, что уж некого больше бить.
– Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! – кричат из толпы уже многие голоса.
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы.
– Пойдем! пойдем! – говорит он ему, – домой пойдем!
– Папочка! За что они… бедную лошадку… убили! – всхлипывает он, но дыхание ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной груди.
– Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! – говорит отец. Он обхватывает отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет перевести дыхание, вскрикнуть, и просыпается.
Он проснулся весь в поту, с мокрыми от поту волосами, задыхаясь, и приподнялся в ужасе.
– Слава богу, это только сон! – сказал он, садясь под деревом и глубоко переводя дыхание. – Но что это? Уж не горячка ли во мне начинается: такой безобразный сон!
Все тело его было как бы разбито; смутно и темно на душе. Он положил локти на колена и подпер обеими руками голову.
– Боже! – воскликнул он, – да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… буду скользить в липкой теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью… с топором… Господи, неужели?
Он дрожал как лист, говоря это.
– Да что же это я! – продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, – ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
– Нет, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчетах, будь это все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Господи! Ведь я все же равно не решусь!.. Я ведь не вытерплю, не вытерплю!.. Чего же, чего же и до сих пор…
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало вдруг легко и мирно. «Господи! – молил он, – покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Проходя чрез мост, он тихо и спокойно смотрел на Неву, на яркий закат яркого, красного солнца. Несмотря на слабость свою, он даже не ощущал в себе усталости. Точно нарыв на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!
Впоследствии, когда он припоминал это время и все, что случилось с ним в эти дни, минуту за минутой, пункт за пунктом, черту за чертой, его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потом как бы каким-то предопределением судьбы его. Именно: он никак не мог понять и объяснить себе, почему он, усталый, измученный, которому было бы всего выгоднее возвратиться домой самым кратчайшим и прямым путем, воротился домой через Сенную площадь, на которую ему было совсем лишнее идти. Крюк был небольшой, но очевидный и совершенно ненужный. Конечно, десятки раз случалось ему возвращаться домой, не помня улиц, по которым он шел. Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его? Точно тут нарочно поджидала его!
Было около девяти часов, когда он проходил по Сенной. Все торговцы на столах, на лотках, в лавках и в лавочках запирали свои заведения или снимали и прибирали свой товар и расходились по домам, равно как и их покупатели. Около харчевен в нижних этажах, на грязных и вонючих дворах домов Сенной площади, а наиболее у распивочных, толпилось много разного и всякого сорта промышленников и лохмотников. Раскольников преимущественно любил эти места, равно как и все близлежащие переулки, когда выходил без цели на улицу. Тут лохмотья его не обращали на себя ничьего высокомерного внимания, и можно было ходить в каком угодно виде, никого не скандализируя. У самого К—ного переулка, на углу, мещанин и баба, жена его, торговали с двух столов товаром: нитками, тесемками, платками ситцевыми и т. п. Они тоже поднимались домой, но замешкались, разговаривая с подошедшею знакомой. Знакомая эта была Лизавета Ивановна, или просто, как все звали ее, Лизавета, младшая сестра той самой старухи Алены Ивановны, коллежской регистраторши и процентщицы, у которой вчера был Раскольников, приходивший закладывать ей часы и делать свою пробу… Он давно уже знал все про эту Лизавету, и даже та его знала немного. Это была высокая, неуклюжая, робкая и смиренная девка, чуть не идиотка, тридцати пяти лет, бывшая в полном рабстве у сестры своей, работавшая на нее день и ночь, трепетавшая перед ней и терпевшая от нее даже побои. Она стояла в раздумье с узлом перед мещанином и бабой и внимательно слушала их. Те что-то ей с особенным жаром толковали. Когда Раскольников вдруг увидел ее, какое-то странное ощущение, похожее на глубочайшее изумление, охватило его, хотя во встрече этой не было ничего изумительного.
– Вы бы, Лизавета Ивановна, и порешили самолично, – громко говорил мещанин. – Приходите-тко завтра, часу в семом-с. И те прибудут.
– Завтра? – протяжно и задумчиво сказала Лизавета, как будто не решаясь.
– Эк ведь вам Алена-то Ивановна страху задала! – затараторила жена торговца, бойкая бабенка. – Посмотрю я на вас, совсем-то вы как ребенок малый. И сестра она вам не родная, а сведенная, а вот какую волю взяла.
– Да вы на сей раз Алене Ивановне ничего не говорите-с, – перебил муж, – вот мой совет-с, а зайдите к нам не просясь. Оно дело выгодное-с. Потом и сестрица сами могут сообразить.
– Аль зайти?
– В семом часу, завтра; и от тех прибудут-с, самолично и порешите-с.
– И самоварчик поставим, – прибавила жена.
– Хорошо, приду, – проговорила Лизавета, все еще раздумывая, и медленно стала с места трогаться.
Раскольников тут уже прошел и не слыхал больше. Он проходил тихо, незаметно, стараясь не проронить ни единого слова. Первоначальное изумление его мало-помалу сменилось ужасом, как будто мороз прошел по спине его. Он узнал, он вдруг, внезапно и совершенно неожиданно узнал, что завтра, ровно в семь часов вечера, Лизаветы, старухиной сестры и единственной ее сожительницы, дома не будет и что, стало быть, старуха, ровно в семь часов вечера, останется дома одна.
До его квартиры оставалось только несколько шагов. Он вошел к себе, как приговоренный к смерти. Ни о чем не рассуждал и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что все вдруг решено окончательно.
Конечно, если бы даже целые годы приходилось ему ждать удобного случая, то и тогда, имея замысел, нельзя было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху этого замысла, как тот, который представлялся вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно было бы узнать накануне и наверно, с большею точностию и с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов и разыскиваний, что завтра, в таком-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение, будет дома одна-одинехонька.

«In effetti, poco tempo fa avevo ancora intenzione di chiedere a Razumikhin un lavoro, che mi trovasse delle lezioni o qualcosa del genere…» rifletteva Raskolnikov, «ma in che modo potrebbe aiutarmi adesso? Supponiamo che mi trovi delle lezioni, supponiamo che condivida con me anche l’ultimo centesimo, se ne ha uno, così da poter comprare degli stivali e far sistemare il vestito per andare a lezione… ehm… E poi? Cosa ci faccio con qualche spicciolo? Ne ho forse bisogno adesso? Davvero, è ridicolo che sia andato da Razumichin…»
La domanda sul perché fosse andato proprio ora da Razumichin lo turbava più di quanto gli sembrasse; con inquietudine cercava in quel gesto, apparentemente del tutto banale, un significato minaccioso per sé stesso.
«Ma allora, volevo davvero sistemare tutta la faccenda con l’aiuto di Razumichin e ho trovato in lui l’unica via d’uscita?» – si chiedeva con stupore.
Rifletteva e si strofinava la fronte e, cosa strana, quasi per caso, all’improvviso e quasi da sé, dopo una lunghissima riflessione, gli venne in mente un pensiero stranissimo.
«Ehm... da Razumichin», disse all’improvviso con assoluta calma, come se si trattasse di una decisione definitiva, «andrò da Razumichin, questo è certo… ma non adesso… Andrò da lui… il giorno dopo, quando tutto sarà finito e quando tutto ricomincerà da capo…»
E all’improvviso si rese conto.
«Dopo che tutto sarà finito, – esclamò balzando in piedi dalla panchina, – ma sarà davvero così? Sarà davvero così?»
Lasciò la panchina e se ne andò, quasi di corsa; stava per tornare indietro, verso casa, ma all’improvviso gli venne una terribile voglia di non tornare: era lì, in quell’angolo, in quell’orribile armadio, che tutto questo stava maturando ormai da più di un mese, e così si incamminò a caso.
Il suo tremore nervoso si trasformò in una sorta di tremore febbrile; sentiva persino i brividi; con quel caldo gli veniva freddo. Come con uno sforzo, iniziò, quasi inconsciamente, per una sorta di necessità interiore, a scrutare tutti gli oggetti che incontrava, come se cercasse intensamente un diversivo, ma non ci riusciva bene e ogni istante cadeva nella meditazione. Quando poi, rabbrividendo, alzava la testa e si guardava intorno, dimenticava immediatamente a cosa stesse pensando e persino dove si trovasse. Così attraversò tutta l'isola Vasilyevsky, uscì sulla Malaya Neva, attraversò il ponte e svoltò verso le isole. Il verde e la freschezza piacquero dapprima ai suoi occhi stanchi, abituati alla polvere della città, alla calce e alle case enormi, anguste e opprimenti. Qui non c'era né afa, né puzza, né bettole. Ma ben presto anche queste nuove, piacevoli sensazioni si trasformarono in dolorose e fastidiose. A volte si fermava davanti a qualche dacia adornata di verde, guardava oltre la recinzione e vedeva in lontananza, sui balconi e sulle terrazze, donne in abiti eleganti e bambini che correvano nel giardino. I fiori lo affascinavano particolarmente; era su di essi che si soffermava più a lungo. Incontrava anche carrozze lussuose, cavalieri e amazzoni; li seguiva con lo sguardo incuriosito e se ne dimenticava prima ancora che scomparissero dalla vista. Una volta si fermò e contò i suoi soldi; erano circa trenta copechi. «Venti al poliziotto, tre a Nastasia per la lettera… – quindi ieri ho dato ai Marmeladov quarantasette o cinquanta copeek», – pensò, facendo i conti per qualche motivo, ma presto dimenticò persino perché avesse tirato fuori i soldi dalla tasca. Se ne ricordò passando davanti a un locale dove si mangiava, una specie di trattoria, e sentì che gli era venuta fame. Entrato nella taverna, bevve un bicchierino di vodka e mangiò una torta ripiena di qualcosa. La finì di nuovo per strada. Era da molto tempo che non beveva vodka, e questa fece effetto all’istante, sebbene ne avesse bevuto solo un bicchierino. Le sue gambe si appesantirono all'improvviso e cominciò a sentire un forte bisogno di dormire. Si incamminò verso casa; ma, giunto già a Petrovsky Ostrov, si fermò completamente sfinito, uscì dalla strada, entrò tra i cespugli, cadde sull'erba e in quel preciso istante si addormentò.
Quando si è malati, i sogni si distinguono spesso per la loro straordinaria intensità, vivacità e straordinaria somiglianza con la realtà. A volte si forma un quadro mostruoso, ma l'ambientazione e l'intero processo della rappresentazione risultano così verosimili e ricchi di dettagli così sottili, inaspettati, ma artisticamente coerenti con la totalità del quadro, che nemmeno lo stesso sognatore, fosse egli un artista del calibro di Pushkin o Turgenev, riuscirebbe a inventarli nella realtà. Tali sogni, sogni dolorosi, rimangono sempre a lungo nella memoria e producono una forte impressione sull'organismo umano turbato e già eccitato.
Raskolnikov fece un incubo. Gli tornò in mente la sua infanzia, quando viveva ancora nella loro cittadina. Aveva circa sette anni e, in un giorno di festa, verso sera, stava passeggiando fuori città con suo padre. Il tempo è grigio, la giornata soffocante, il paesaggio è esattamente come è rimasto impresso nella sua memoria: anche nella sua memoria era molto più sbiadito di quanto gli apparisse ora nel sogno. La cittadina si estende aperta, come sul palmo di una mano, senza salici tutt'intorno; da qualche parte molto lontano, all'estremità del cielo, si stacca una macchia di bosco. A pochi passi dall'ultimo orto della città c'è una taverna, una grande taverna, che gli ha sempre fatto una pessima impressione e gli ha persino incututo paura quando ci passava davanti, passeggiando con il padre. Lì c'era sempre una tale folla, si urlava, si rideva, si bestemmiava, si cantava in modo così sgradevole e stridulo e ci si azzuffava così spesso; intorno alla taverna vagavano sempre facce così ubriache e spaventose… Quando le incontrava, si stringeva forte a suo padre e tremava tutto. Vicino alla taverna c’è una strada, una stradina di campagna, sempre polverosa, e la polvere su di essa è sempre così nera. Essa prosegue, serpeggiando, e a circa trecento passi gira a destra intorno al cimitero cittadino. In mezzo al cimitero c'era una chiesa di pietra, con una cupola verde, dove andava un paio di volte all'anno con il padre e la madre a messa, quando si celebravano le funzioni funebri per sua nonna, morta da tempo e che non aveva mai visto. In quelle occasioni portavano sempre con sé la kutja su un vassoio bianco, avvolta in un tovagliolo; era una kutja di zucchero, riso e uvetta, con un segno a forma di croce impresso nel riso. Amava quella chiesa e le sue antiche icone, per lo più prive di cornici, e il vecchio sacerdote dalla testa tremante. Accanto alla tomba della nonna, su cui c'era una lapide, c'era anche la piccola tomba del suo fratellino, morto a sei mesi e che lui non conosceva affatto e non riusciva a ricordare: ma gli era stato detto che aveva un fratellino, e ogni volta che andava al cimitero, si faceva il segno della croce con devozione e rispetto sopra la tomba, si inchinava e la baciava. Ed ecco che gli sembra di sognare: stanno andando con il padre lungo la strada che porta al cimitero e passano davanti a una taverna; lui tiene il padre per mano e guarda con timore verso la taverna. Una circostanza particolare attira la sua attenzione: questa volta sembra che ci sia una festa, una folla di borghesi in ghingheri, di donne, dei loro mariti e di ogni sorta di gentaglia. Sono tutti ubriachi, cantano tutti canzoni, e vicino alla veranda della taverna c'è un carro, ma un carro strano. È uno di quei grandi carri a cui si attaccano grossi cavalli da soma e in cui si trasportano merci e botti di vino. Gli era sempre piaciuto guardare quei cavalli da soma enormi, dalla criniera lunga, con le zampe grosse, che camminavano con calma, a passo misurato, e trainavano dietro di sé una montagna intera, senza affaticarsi minimamente, come se con i carri fosse per loro persino più facile che senza. Ma ora, cosa strana, a un carro così grande era attaccata una piccola, magra e pezzata cavallina contadina, una di quelle che – lo aveva visto spesso – a volte si strappano i polmoni con qualche carro alto di legna o fieno, specialmente quando il carro si impantana nel fango o in un solco, e in quel caso i contadini le picchiano così dolorosamente i contadini le picchiano sempre con tanta violenza con le fruste, a volte persino sul muso e sugli occhi, e a lui faceva così pena, così pena guardarle, che quasi piangeva, e la mamma, di solito, lo allontanava dalla finestra. Ma ecco che all’improvviso si fa molto rumore: dal bar escono urlando, cantando, con le balalaike, ubriachi fradici, uomini grandi e grossi in camicie rosse e blu, con le giubbette a tracolla. «Sali, salite tutti! – grida uno, ancora giovane, con un collo così grosso e un viso carnoso, rosso come una carota – vi porto tutti, sali!» Ma subito si sentono risate ed esclamazioni:
– Che fortuna avere un ronzino del genere!
– Ma tu, Mikolka, sei fuori di testa: hai attaccato una cavallina del genere a un carro del genere!
– Ma quella cavalla avrà sicuramente già vent'anni, fratelli!
– Salite, vi porto tutti! – grida di nuovo Mikolka, saltando per primo sul carro, prendendo le redini e mettendosi in piedi a tutta altezza sulla parte anteriore. – Il baio se n’è andato poco fa con Matvej – grida dal carro – e questa puledra, fratelli, mi spezza il cuore: mi viene voglia di ucciderla, mangia pane per niente. Ti dico, sali! La farò galoppare! Galopperà! – E prende in mano la frusta, preparandosi con gusto a frustare la cavalla.
– Ma siediti, che c'è! – ridono nella folla. – Senti, al galoppo andrà!
– Non salta al galoppo da almeno dieci anni.
– Salterà!
– Non abbiate pietà, fratelli, prendete tutti le fruste, preparatevi!
– Esatto! Picchiatela!
Tutti si arrampicano sul carro di Mikolka tra risate e battute. Ci sono già sei persone, e c'è ancora spazio. Portano con sé una donna, grassa e rubiconda. Indossa un abito di cotone, un copricapo[14] con perline, ai piedi ha delle pantofole,[15] sgranocchia noccioline e ridacchia. Anche la folla intorno ride, e in effetti, come non ridere: una cavallina così esile dovrà trasportare un carico così pesante al galoppo! Due ragazzi sul carro prendono subito una frusta ciascuno per aiutare Mykola. Si sente un «forza!», la cavallina si sforza con tutte le sue forze, ma non solo al galoppo, ma riesce a malapena anche al passo, si limita a scalciare con le zampe, grugnisce e si accovaccia sotto i colpi delle tre fruste che le piovono addosso come piselli. Le risate sul carro e tra la folla raddoppiano, ma Mikolka si arrabbia e, in preda alla rabbia, frusta la cavallina con colpi sempre più rapidi, convinto che lei possa davvero galoppare.
– Lasciatemi provare anch'io, fratelli! – grida un ragazzo della folla che ha fatto la sua parte.
– Salite! Salite tutti! – grida Mikolka, – vi porterò tutti. Vi porterò! – E frusta, frusta, e ormai non sa più con cosa colpire per la rabbia.
– Papà, papà – grida al padre – papà, cosa stanno facendo! Papà, picchiano il povero cavallino!
– Andiamo, andiamo! – dice il padre – sono ubriachi, fanno i pazzi, sono degli sciocchi: andiamo, non guardare! – e cerca di portarlo via, ma lui si libera dalla sua presa e, senza rendersi conto di ciò che fa, corre verso il cavallino. Ma il povero cavallino sta male. Ansima, si ferma, sussulta di nuovo, quasi cade.
– Picchialo a morte! – grida Mikolka, – ormai è andata così. Lo picchierò!
– Ma che diavolo ti prende, no, folletto! – grida un vecchio tra la folla.
– Si è mai visto un cavallino trasportare un carico del genere? – aggiunge un altro.
– La ucciderai! – grida un terzo.
– Non rompere! È roba mia! Faccio quello che voglio. Sali anche tu! Salite tutti! Voglio che parta al galoppo, senza indugio!..
All’improvviso si leva una risata fragorosa che copre ogni altro suono: la puledra non ha resistito ai colpi sempre più frequenti e, sfinita, ha cominciato a scalciare. Persino il vecchio non ha resistito e ha sorriso. E in effetti: una puledra così esile, e per di più scalcia!
Due ragazzi della folla tirano fuori un'altra frusta e corrono verso la puledra per frustarla sui fianchi. Ognuno corre da una parte.
– Sul muso, frustatela sugli occhi, sugli occhi! – grida Mikolka.
– Una canzone, fratelli! – grida qualcuno dal carro, e tutti sul carro si uniscono al coro. Si sente una canzone allegra, il tamburello tintinna, nei ritornelli si sente un fischio. La donna sgranocchia noci e ride.
…Corre accanto al cavallino, si porta davanti, vede come la frustano sugli occhi, proprio sugli occhi! Piange. Il cuore gli si stringe, le lacrime gli scorrono. Uno dei frustatori lo colpisce in faccia; non se ne accorge, si stringe le mani, urla, si lancia verso un vecchio dai capelli grigi e dalla barba bianca, che scuote la testa e condanna tutto questo. Una donna lo prende per mano e vuole portarlo via; ma lui si libera e corre di nuovo verso la cavallina. Quella è ormai allo stremo delle forze, ma ricomincia a scalciare.
– Che sia maledetto! – grida furioso Mikolka. Getta la frusta, si china e tira fuori dal fondo del carro un lungo e grosso timone, lo afferra per un'estremità con entrambe le mani e con uno sforzo lo brandisce sopra la cavalla.
– Lo spaccherà! – gridano tutti intorno.
– Lo ucciderà!
– La mia roba! – grida Mikolka e con tutta la forza che ha abbassa il timone. Si sente un colpo pesante.
«Colpiscila, colpiscila! Che cosa stai facendo!» gridano le voci dalla folla.
E Mikolka prende la mira un'altra volta, e un altro colpo con tutta la forza del braccio si abbatte sulla schiena della sfortunata cavalla. Lei si accascia tutta sulla groppa, ma balza in piedi e si dimena, si dimena con tutte le ultime forze in tutte le direzioni per scappare; ma da tutte le parti la accolgono sei frustate, e il timone si solleva di nuovo e cade per la terza volta, poi per la quarta, con ritmo, con slancio. Mikolka è furioso perché non riesce a ucciderla con un solo colpo.
– È tenace! – gridano tutti intorno.
– Adesso cadrà sicuramente, fratelli, qui è la fine per lei! – grida dalla folla un appassionato.
– Azzoppiamola con l'ascia! Facciamola fuori una volta per tutte – grida un terzo.
– Ah, maledetti zanzare! Fatevi da parte! – grida con veemenza Mikolka, getta via il timone, si china di nuovo nel carro e tira fuori un pezzo di ferro. – Attenta! – urla, e con tutta la forza che ha si abbatte con un colpo violento sulla sua povera cavallina. Il colpo va a segno; la cavallina vacilla, si accascia, sta per scattare, ma il pezzo di ferro le ricade sulla schiena con tutta la forza di cui è capace, e lei cade a terra, come se le avessero tagliato tutte e quattro le zampe contemporaneamente.
«Finiscila!» grida Mikolka e balza giù dal carro come se avesse perso la testa. Alcuni ragazzi, anch’essi rossi e ubriachi, afferrano ciò che capita – fruste, bastoni, il timone – e corrono verso la puledra moribonda. Mikolka si posiziona di lato e inizia a colpire invano la schiena con il cuneo. La bestiaccia allunga il muso, sospira pesantemente e muore.
– L'ha uccisa! – gridano nella folla.
– E perché non andava al galoppo!
– È colpa mia! – grida Mikolka, con il piede di porco in mano e gli occhi iniettati di sangue. Se ne sta lì, come se si rammaricasse di non avere più nessuno da picchiare.
– Beh, davvero, sembra che tu non abbia la croce! – gridano ormai molte voci dalla folla.
Ma il povero ragazzo non è più in sé. Con un urlo si fa strada tra la folla verso la cavalla, le stringe il muso morto e insanguinato e la bacia, la bacia sugli occhi, sulle labbra… Poi all’improvviso balza in piedi e, in preda alla frenesia, si scaglia con i suoi pugni contro Mikolka. In quel momento il padre, che lo inseguiva da tempo, lo afferra finalmente e lo porta via dalla folla.
– Andiamo! Andiamo! – gli dice – andiamo a casa!
– Papà! Perché hanno… ucciso… il povero cavallino! – singhiozza, ma il respiro gli si mozza e le parole gli escono come urla dal petto oppresso.
– Sono ubriachi, fanno chiasso, non sono affari nostri, andiamo! – dice il padre. Lo abbraccia con le braccia, ma il petto gli stringe, gli stringe. Vuole riprendere fiato, gridare, e si sveglia.
Si è svegliato tutto sudato, con i capelli bagnati di sudore, senza fiato, e si è alzato in preda al terrore.
– Grazie a Dio, è solo un sogno! – disse, sedendosi sotto un albero e respirando profondamente. – Ma che cos’è? Non mi starà forse venendo la febbre: un sogno così orribile!
Tutto il suo corpo era come a pezzi; si sentiva confuso e con l'anima in ombra. Appoggiò i gomiti sulle ginocchia e si sostenne la testa con entrambe le mani.
– Dio! – esclamò – ma davvero, davvero prenderò un'ascia, mi metterò a colpire la testa, le spacco il cranio… scivolerò nel sangue caldo e appiccicoso, scassinando la serratura, rubando e tremando; nascondendomi, tutto ricoperto di sangue… con un'ascia… Signore, davvero?
Tremava come una foglia mentre lo diceva.
– Ma che mi viene in mente! – continuò, alzando di nuovo lo sguardo e come in profondo stupore – lo sapevo pure che non l’avrei sopportato, allora perché mi sono tormentato fino ad ora? Già ieri, ieri, quando sono andato a fare quella… prova, già ieri ho capito perfettamente che non avrei resistito… Che ci faccio adesso? Perché ho continuato a dubitare fino ad ora? Dopotutto, proprio ieri, scendendo le scale, ho detto io stesso che era vile, disgustoso, meschino, meschino… dopotutto, il solo pensiero mi ha fatto venire la nausea e mi ha riempito di orrore…
– No, non ce la faccio, non ce la faccio! Che non ci siano dubbi su tutti questi calcoli, che sia tutto deciso questo mese, chiaro come il sole, giusto come l’aritmetica. Dio mio! Ma io non riesco comunque a decidermi!.. Non ce la faccio, non ce la faccio!.. Come mai, come mai, fino ad ora…
Si alzò in piedi, si guardò intorno stupito, quasi meravigliandosi di essere entrato lì, e si diresse verso il ponte T—v. Era pallido, gli occhi gli ardevano, la spossatezza gli pervadeva ogni membro, ma improvvisamente gli sembrò di respirare più facilmente. Sentì di essersi già liberato di quel terribile fardello che lo opprimeva da tanto tempo, e il suo animo si sentì improvvisamente leggero e sereno. «Signore! – pregò – mostrami la mia via, e io rinnegherò questo maledetto... mio sogno!»
Attraversando il ponte, guardava silenziosamente e serenamente la Neva, il tramonto luminoso del sole rosso e brillante. Nonostante la sua debolezza, non sentiva nemmeno la stanchezza. Era come se l'ascesso sul suo cuore, che si era gonfiato per tutto il mese, fosse improvvisamente scoppiato. Libertà, libertà! Ora è libero da questi incantesimi, dalla stregoneria, dal fascino, dall'ossessione!
In seguito, quando ripensava a quel periodo e a tutto ciò che gli era accaduto in quei giorni, minuto per minuto, punto per punto, tratto per tratto, una circostanza lo colpiva sempre fino alla superstizione, sebbene, in sostanza, non fosse poi così straordinaria, ma che in seguito gli appariva costantemente come una sorta di predestinazione del suo destino. Proprio così: non riusciva in alcun modo a capire e a spiegarsi perché lui, stanco, sfinito, per il quale sarebbe stato molto più vantaggioso tornare a casa per la via più breve e diretta, fosse tornato a casa passando per Piazza Sennaya, dove non aveva assolutamente alcun motivo di andare. La deviazione era piccola, ma evidente e del tutto inutile. Certo, gli era capitato decine di volte di tornare a casa senza ricordare le strade per cui aveva camminato. Ma perché, si chiedeva sempre, perché un incontro così importante, così decisivo per lui e allo stesso tempo così estremamente casuale in Piazza Sennaya (per cui non aveva nemmeno motivo di passare) si era verificato proprio ora, in un momento simile, in un istante simile della sua vita, proprio a questo stato d'animo e proprio a queste circostanze, nelle quali solo essa, questo incontro, poteva produrre l'effetto più decisivo e definitivo su tutto il suo destino? Proprio come se lo stesse aspettando apposta!
Erano circa le nove quando passò per Sennaya. Tutti i commercianti, sui tavoli, sui banchi, nelle botteghe e nei chioschi, chiudevano i loro locali o smontavano e riponevano la merce, per poi tornare a casa, così come i loro clienti. Intorno alle osterie ai piani terra, nei cortili sporchi e maleodoranti delle case di Piazza Sennaya, e soprattutto nei bar, si accalcava una folla eterogenea di artigiani e straccivendoli di ogni genere. Raskolnikov amava particolarmente questi luoghi, così come tutti i vicoli circostanti, quando usciva in strada senza una meta precisa. Lì i suoi stracci non attiravano l'attenzione di nessuno, e si poteva andare in qualsiasi modo senza scandalizzare nessuno. All'angolo del vicolo K., un borghese e una donna, sua moglie, vendevano da due tavoli merci: fili, nastri, foulard di cotone e simili. Anche loro stavano salendo a casa, ma si erano attardati a parlare con una conoscente che si era avvicinata. Questa conoscente era Lizaveta Ivanovna, o semplicemente, come tutti la chiamavano, Lizaveta, la sorella minore di quella stessa vecchia Alena Ivanovna, impiegata del collegio e usuraia, da cui ieri era stato Raskolnikov, venuto a impegnare l’orologio e a fare la sua prova… Lui sapeva già da tempo tutto di questa Lizaveta, e anche lei lo conosceva un po’. Era una ragazza alta, goffa, timida e umile, quasi un'idiota, di trentacinque anni, che viveva in completa schiavitù della sorella, lavorava per lei giorno e notte, tremava davanti a lei e subiva persino percosse da parte sua. Stava lì pensierosa con il fagotto davanti al borghese e alla donna e li ascoltava attentamente. Loro le spiegavano qualcosa con particolare fervore. Quando Raskolnikov la vide all’improvviso, una strana sensazione, simile al più profondo stupore, lo colse, sebbene in quell’incontro non ci fosse nulla di sorprendente.
– Lei, Lizaveta Ivanovna, dovrebbe decidere di persona – disse ad alta voce il borghese. – Venga domani, verso le sette. E anche loro arriveranno.
– Domani? – disse Lizaveta con tono strascicato e pensieroso, come se fosse indecisa.
– Ma Alena Ivanovna vi ha proprio messo paura! – chiacchierò la moglie del commerciante, una donna vivace. – Guardatevi, siete proprio come un bambino piccolo. E non è nemmeno vostra sorella di sangue, ma acquisita, eppure che coraggio ha avuto.
– Ma questa volta non dica nulla ad Alena Ivanovna – la interruppe il marito – questo è il mio consiglio, e venga da noi senza chiedere il permesso. È un affare vantaggioso. Poi anche la sorellina potrà rendersene conto da sola.
– Passare?
– Domani alle sette; arriveranno anche loro, di persona, e deciderete.
– E metteremo su il samovar – aggiunse la moglie.
– Va bene, verrò – disse Lizaveta, ancora indecisa, e si alzò lentamente.
Raskolnikov era già passato e non sentiva più nulla. Passava in silenzio, senza farsi notare, cercando di non far sfuggire nemmeno una parola. Il suo stupore iniziale si trasformò poco a poco in orrore, come se un brivido gli avesse percorso la schiena. Aveva capito, aveva capito all’improvviso, in modo improvviso e del tutto inaspettato, che domani, alle sette in punto di sera, Lizaveta, la sorella della vecchia e sua unica coinquilina, non sarebbe stata a casa e che, di conseguenza, la vecchia, alle sette in punto di sera, sarebbe rimasta a casa da sola.
Mancavano solo pochi passi al suo appartamento. Entrò come un condannato a morte. Non ragionava su nulla e non riusciva affatto a ragionare; ma con tutto il suo essere sentì improvvisamente che non aveva più né libertà di pensiero né volontà e che tutto era improvvisamente deciso in modo definitivo.
Certo, anche se avesse dovuto aspettare anni per trovare l'occasione giusta, non avrebbe potuto sperare in un passo più evidente verso il successo del suo piano di quello che gli si presentava improvvisamente in quel momento. In ogni caso, sarebbe stato difficile sapere in anticipo e con certezza, con maggiore precisione e con il minimo rischio, senza pericolose domande e indagini, che domani, a una certa ora, una certa anziana, contro la quale si sta preparando un attentato, sarebbe stata a casa da sola.