Capitolo Sei

– …Не верю! Не могу верить! – повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
– Не верь! – отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, – ты, по своему обычаю, не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.
– Ты мнителен, потому и взвешивал… Гм… действительно, я согласен, тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!.. Ты прав, в нем что-то было, – но почему? Почему?
– За ночь передумал.
– Но напротив же, напротив! Если б у них была эта безмозглая мысль, так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать… А теперь – это нагло и неосторожно!
– Если б у них были факты, то есть настоящие факты, или хоть сколько-нибудь основательные подозрения, тогда бы они действительно постарались скрыть игру: в надежде еще более выиграть (а впрочем, давно бы уж обыск сделали!). Но у них нет факта, ни одного, – все мираж, все о двух концах, одна идея летучая – вот они и стараются наглостью сбить. А может, и сам озлился, что фактов нет, с досады прорвался. А может, и намерение какое имеет… Он человек, кажется, умный… Может, напугать меня хотел тем, что знает… Тут, брат, своя психология… А впрочем, гадко это все объяснять. Оставь!
– И оскорбительно, оскорбительно! Я понимаю тебя! Но… так как мы уже теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили, наконец, ясно, я рад!) – то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них замечал, эту мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в ползучем, но зачем же хоть и в ползучем! Как они смеют? Где, где у них эти корни таятся? Если б ты знал, как я бесился! Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, – стоит перед какими-то кварташками[44] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра,[45] спертый воздух, куча людей, рассказ об убийстве лица, у которого был накануне, и все это – на голодное брюхо! Да как тут не случиться обмороку! И на этом-то, на этом все основать! Черт возьми! Я понимаю, что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их надо давать, да тем бы и покончил. Плюнь! Ободрись! Стыдно!
«Он, однако ж, это хорошо изложил», – подумал Раскольников.
– Плюнь? А завтра опять допрос! – проговорил он с горечью, – неужели ж мне с ними в объяснение войти? Мне и то досадно, что вчера я унизился в трактире до Заметова…
– Черт возьми! пойду сам к Порфирию! И уж прижму ж я его, по-родственному; пусть выложит мне все до корней. А уж Заметова…
«Наконец-то догадался!» – подумал Раскольников.
– Стой! – закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, – стой! Ты наврал! Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь, что вопрос о работниках был подвох? Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б ты проговориться, что видел, как мазали квартиру… и работников? Напротив: ничего не видал, если бы даже и видел! Кто ж сознается против себя?
– Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и работников и квартиру, – с неохотою и с видимым отвращением продолжал отвечать Раскольников.
– Да зачем же против себя говорить?
– А потому что только одни мужики иль уж самые неопытные новички на допросах прямо и сряду во всем запираются. Чуть-чуть же человек развитой и бывалый, непременно и по возможности, старается сознаться во всех внешних и неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую свою, особенную и неожиданную, ввернет, которая совершенно им другое значение придаст и в другом свете их выставит. Порфирий мог именно рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение…
– Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и быть не могло, и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом часу. На пустом бы и сбил!
– Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить и именно поспешу отвечать правдоподобнее, да и забуду, что за два дня работников быть не могло.
– Да как же это забыть?
– Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать. Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь…
– Подлец же он после этого!
Раскольников не мог не засмеяться. Но в ту же минуту странными показались ему его собственное одушевление и охота, с которыми он проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.
«Во вкус вхожу в иных пунктах!» – подумал он про себя.
Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто неожиданная и тревожная мысль поразила его. Беспокойство его увеличивалось. Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.
– Ступай один, – сказал вдруг Раскольников, – я сейчас ворочусь.
– Куда ты? Да мы уж пришли!
– Мне надо, надо; дело… приду через полчаса… Скажи там.
– Воля твоя, я пойду за тобой!
– Что ж, и ты меня хочешь замучить! – вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.
Когда Раскольников пришел к своему дому, – виски его были смочены потом, и дышал он тяжело. Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую квартиру свою и тотчас же заперся на крюк. Затем, испуганно и безумно, бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи, засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая все закоулки и все складки обой. Не найдя ничего, он встал и глубоко перевел дыхание. Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка, в которую они были завернуты с отметкою старухиною рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
Он стоял как бы в задумчивости, и странная, приниженная, полубессмысленная улыбка бродила на губах его. Он взял, наконец, фуражку и тихо вышел из комнаты. Мысли его путались. Задумчиво сошел он под ворота.
– Да вот они сами! – крикнул громкий голос; он поднял голову.
Дворник стоял у дверей своей каморки и указывал прямо на него какому-то невысокому человеку, с виду похожему на мещанина, одетому в чем-то вроде халата, в жилетке и очень походившему издали на бабу. Голова его, в засаленной фуражке, свешивалась вниз, да и весь он был точно сгорбленный. Дряблое, морщинистое лицо его показывало за пятьдесят; маленькие заплывшие глазки глядели угрюмо, строго и с неудовольствием.
– Что такое? – спросил Раскольников, подходя к дворнику.
Мещанин скосил на него глаза исподлобья и оглядел его пристально и внимательно, не спеша; потом медленно повернулся и, ни слова не сказав, вышел из ворот дома на улицу.
– Да что такое! – вскричал Раскольников.
– Да вот какой-то спрашивал, здесь ли студент живет, вас называл, у кого проживаете. Вы тут сошли, я показал, а он и пошел. Вишь ведь.
Дворник тоже был в некотором недоумении, а впрочем, не очень и, капельку подумав еще, повернулся и полез обратно в свою каморку.
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.
– Вы меня спрашивали… у дворника? – проговорил, наконец, Раскольников, но как-то очень негромко.
Мещанин не дал никакого ответа и даже не поглядел. Опять помолчали.
– Да что вы… приходите спрашивать… и молчите… да что же это такое? – Голос Раскольникова прерывался, и слова как-то не хотели ясно выговариваться.
Мещанин на этот раз поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом посмотрел на Раскольникова.
– Убивец! – проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом…
Раскольников шел подле него. Ноги его ужасно вдруг ослабели, на спине похолодело, и сердце на мгновение как будто замерло; потом вдруг застукало, точно с крючка сорвалось. Так прошли они шагов сотню, рядом и опять совсем молча.
Мещанин не глядел на него.
– Да что вы… что… кто убийца? – пробормотал Раскольников едва слышно.
– Ты убивец, – произнес тот, еще раздельнее и внушительнее и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества, и опять прямо глянул в бледное лицо Раскольникова и в его помертвевшие глаза. Оба подошли тогда к перекрестку. Мещанин поворотил в улицу налево и пошел не оглядываясь. Раскольников остался на месте и долго глядел ему вслед. Он видел, как тот, пройдя уже шагов с пятьдесят, обернулся и посмотрел на него, все еще стоявшего неподвижно на том же месте. Разглядеть нельзя было, но Раскольникову показалось, что тот и в этот раз улыбнулся своею холодно-ненавистною и торжествующею улыбкой.
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся на нем; глаза его были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Он ни о чем не думал. Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, – лица людей, виденных им еще в детстве или встреченных где-нибудь один только раз и об которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня В—й церкви; биллиард в одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов… Предметы сменялись и крутились, как вихрь. Иные ему даже нравились, и он цеплялся за них, но они погасали, и вообще что-то давило его внутри, но не очень. Иногда даже было хорошо. Легкий озноб не проходил, и это тоже было почти хорошо ощущать.
Он услышал поспешные шаги Разумихина и голос его, закрыл глаза и притворился спящим. Разумихин отворил дверь и некоторое время стоял на пороге, как бы раздумывая. Потом тихо шагнул в комнату и осторожно подошел к дивану. Послышался шепот Настасьи:
– Не замай; пущай выспится; опосля поест.
– И впрямь, – отвечал Разумихин.
Оба осторожно вышли и притворили дверь. Прошло еще с полчаса. Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за голову…
«Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть, – разве это возможно?.. Гм… – продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, – а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, – вот и улика в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела! Разве этак возможно?»
И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически ослабел.
«Я это должен был знать, – думал он с горькою усмешкой, – и как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться. Я обязан был заранее знать… Э! да ведь я же заранее и знал!..» – прошептал он в отчаянии.
Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:
«Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, – а стало быть, и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!»
Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:
«Наполеон, пирамиды, Ватерлоо – и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, – ну каково это переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика помешает: „полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к „старушонке“! Эх, дрянь!..“
Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в лихорадочно-восторженное настроение.
«Старушонка вздор! – думал он горячо и порывисто, – старуха, пожалуй, что и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь… я переступить поскорее хотел… я не человека убил, я принцип убил! Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался… Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается… Принцип? За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый народ и торговый; „общим счастием“ занимаются… Нет, мне жизнь однажды дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться „всеобщего счастья“. Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить. Что ж? Я только не захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в ожидании „всеобщего счастия“. „Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие и оттого ощущаю спокойствие сердца“. Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили? Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу… Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, – прибавил он вдруг, рассмеявшись, как помешанный. – Да, я действительно вошь, – продолжал он, с злорадством прицепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, – и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, – ха-ха! Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию – ха-ха!)… Потому, потому я окончательно вошь, – прибавил он, скрежеща зубами, – потому что сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью! Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О, пошлость! о, подлость!.. О, как я понимаю «пророка», с саблей, на коне: велит Аллах, и повинуйся «дрожащая» тварь! Прав, прав «пророк», когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и – не желай, потому – не твое это дело!.. О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!»
Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлен в потолок.
«Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить… Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню… Обнимать и думать, что если б она узнала, то… разве сказать ей тогда? От меня это станется!.. Гм! она должна быть такая же, как и я, – прибавил он, думая с усилием, как будто борясь с охватывавшим его бредом. – О, как я ненавижу теперь старушонку! Кажется бы, другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю, точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими… Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они всё отдают… глядят кротко и тихо… Соня, Соня! Тихая Соня!..»
Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он очутиться на улице. Был уже поздний вечер. Сумерки сгущались, полная луна светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе. Люди толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой. Раскольников шел грустный и озабоченный; он очень хорошо помнил, что вышел из дому с каким-то намерением, что надо было что-то сделать и поспешить, но что именно – он позабыл. Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой. Он пошел к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и пошел как ни в чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида, что звал его. «Да полно, звал ли он?» – подумал Раскольников, однако ж стал догонять. Не доходя шагов десяти, он вдруг узнал его и – испугался: это был давешний мещанин, в таком же халате и так же сгорбленный. Раскольников шел издали; сердце его стукало; повернули в переулок, – тот все не оборачивался. «Знает ли он, что я за ним иду?» – думал Раскольников. Мещанин вошел в ворота одного большого дома. Раскольников поскорей подошел к воротам и стал глядеть: не оглянется ли он и не позовет ли его? В самом деле, пройдя всю подворотню и уже выходя во двор, тот вдруг обернулся и опять точно как будто махнул ему. Раскольников тотчас же прошел подворотню, но во дворе мещанина уж не было. Стало быть, он вошел тут сейчас на первую лестницу. Раскольников бросился за ним. В самом деле, двумя лестницами выше слышались еще чьи-то мерные, неспешные шаги. Странно, лестница была как будто знакомая! Вон окно в первом этаже: грустно и таинственно проходил сквозь стекла лунный свет; вот и второй этаж. Ба! Это та самая квартира, в которой работники мазали… Как же он не узнал тотчас? Шаги впереди идущего человека затихли: «стало быть, он остановился или где-нибудь спрятался». Вот и третий этаж; идти ли дальше? И какая там тишина, даже страшно… Но он пошел. Шум его собственных шагов его пугал и тревожил. Боже, как темно! Мещанин, верно, тут где-нибудь притаился в углу. А! квартира отворена настежь на лестницу; он подумал и вошел. В передней было очень темно и пусто, ни души, как будто все вынесли; тихонько, на цыпочках прошел он в гостиную: вся комната была ярко облита лунным светом; все тут по-прежнему: стулья, зеркало, желтый диван и картинки в рамках. Огромный, круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна. «Это от месяца такая тишина, – подумал Раскольников, – он, верно, теперь загадку загадывает». Он стоял и ждал, долго ждал, и чем тише был месяц, тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось. И все тишина. Вдруг послышался мгновенный сухой треск, как будто сломали лучинку, и все опять замерло. Проснувшаяся муха вдруг с налета ударилась об стекло и жалобно зажужжала. В самую эту минуту в углу, между маленьким шкафом и окном, он разглядел как будто висящий на стене салоп. «Зачем тут салоп? – подумал он, – ведь его прежде не было…» Он подошел потихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то прячется. Осторожно отвел он рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она. Он постоял над ней: «боится!» – подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой. Но странно: она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная. Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разглядывать; но и она еще ниже нагнула голову. Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, – так и заливалась тихим, неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал. Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что там тоже как будто засмеялись и шепчутся. Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шепот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота. Он бросился бежать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз – всё люди, голова с головой, все смотрят, – но все притаились и ждут, молчат!.. Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли… Он хотел вскрикнуть и – проснулся.
Он тяжело перевел дыхание, – но странно, сон как будто все еще продолжался: дверь его была отворена настежь, и на пороге стоял совсем незнакомый ему человек и пристально его разглядывал.
Раскольников не успел еще совсем раскрыть глаза и мигом закрыл их опять. Он лежал навзничь и не шевельнулся. «Сон это продолжается или нет», – думал он и чуть-чуть, неприметно опять приподнял ресницы поглядеть: незнакомый стоял на том же месте и продолжал в него вглядываться. Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал с минуту, – все это время не спуская с него глаз, – и тихо, без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок. Видно было, что он приготовился долго ждать. Сколько можно было разглядеть сквозь мигавшие ресницы, человек этот был уже немолодой, плотный и с густою, светлою, почти белою бородой…
Прошло минут с десять. Было еще светло, но уже вечерело. В комнате была совершенная тишина. Даже с лестницы не приносилось ни одного звука. Только жужжала и билась какая-то большая муха, ударяясь с налета об стекло. Наконец, это стало невыносимо: Раскольников вдруг приподнялся и сел на диване.
– Ну, говорите, чего вам надо?
– А ведь я так и знал, что вы не спите, а только вид показываете, – странно ответил незнакомый, спокойно рассмеявшись. – Аркадий Иванович Свидригайлов, позвольте отрекомендоваться…

– …Non ci credo! Non posso crederci! – ripeteva Razumichin perplesso, cercando con tutte le sue forze di confutare le argomentazioni di Raskolnikov. Si stavano già avvicinando alle stanze di Bakaleev, dove Pulcheria Alexandrovna e Dunya li aspettavano da tempo. Razumichin si fermava di tanto in tanto nel fervore della conversazione, imbarazzato e turbato già solo dal fatto che ne stessero parlando chiaramente per la prima volta.
– Non crederci! – rispose Raskolnikov con un sorriso freddo e disinvolto – tu, come al solito, non hai notato nulla, mentre io ho soppesato ogni parola.
– Sei sospettoso, ecco perché hai soppesato... Ehm... in effetti, sono d'accordo, il tono di Porfirij era piuttosto strano, e soprattutto quel mascalzone di Zametov! Hai ragione, c'era qualcosa in lui, ma perché? Perché?
– Ha cambiato idea durante la notte.
– Ma al contrario, al contrario! Se avessero avuto quell’idea stupida, avrebbero cercato con tutte le loro forze di nasconderla e di tenere nascoste le loro carte, per poi catturarci… E ora – è sfacciato e imprudente!
– Se avessero avuto dei fatti, cioè fatti veri, o almeno dei sospetti un po’ fondati, allora avrebbero davvero cercato di nascondere il gioco: nella speranza di guadagnarci ancora di più (e comunque, avrebbero già fatto la perquisizione da un pezzo!). Ma non hanno alcun fatto, nemmeno uno: è tutto un miraggio, tutto ambiguo, un'idea fugace – ed ecco che cercano di confondermi con la loro sfacciataggine. O forse si è arrabbiato lui stesso per la mancanza di fatti e ha parlato per la frustrazione. O forse ha qualche intenzione... Sembra un uomo intelligente... Forse voleva spaventarmi con ciò che sa... Qui, fratello, c'è una sua psicologia... Ma comunque, è disgustoso spiegare tutto questo. Lascia perdere!
– È offensivo, offensivo! Ti capisco! Ma… dato che ora abbiamo parlato chiaramente (ed è fantastico che finalmente abbiamo parlato chiaramente, ne sono felice!) – allora ti confesso subito che l’avevo notato in loro da tempo, questo pensiero, in tutto questo tempo, naturalmente, solo in forma appena accennata, strisciante, ma perché mai, anche se strisciante! Come osano? Dove, dove si nascondono queste radici? Se tu sapessi quanto mi sono infuriato! Come: a causa del fatto che un povero studente, sfigurato dalla miseria e dall’ipocondria, alla vigilia di una malattia crudele con delirio, forse già iniziata in lui (nota bene!), sospettoso, vanitoso, consapevole del proprio valore e che da sei mesi non vedeva nessuno nel suo angolo, in stracci e con gli stivali senza suole, – sta davanti a delle ragazzine di quartiere[44] e subisce le loro angherie; e poi un debito inaspettato sotto il naso, una cambiale scaduta con il consigliere di corte Chebarov, vernice stantia, trenta gradi Reaumur,[45] aria viziata, un mucchio di gente, il racconto dell’omicidio di una persona da cui era stato il giorno prima, e tutto questo – a stomaco vuoto! E come non svenire in una situazione del genere! E su questo, su questo basare tutto! Maledizione! Capisco che sia fastidioso, ma al tuo posto, Rodka, avrei riso in faccia a tutti, o meglio: avrei sputato in faccia a tutti, e per bene, e avrei sparso in tutte le direzioni una ventina di sputi, con intelligenza, come sempre bisogna farli, e con quello avrei chiuso. Sputa! Tirati su! Che vergogna!
«L'ha spiegato bene, però», pensò Raskolnikov.
«Che importa? E domani ci sarà di nuovo l'interrogatorio!» disse con amarezza. «Devo forse entrare in una discussione con loro? Mi dispiace già abbastanza di essermi umiliato ieri alla taverna davanti a Zametov...»
«Al diavolo! Andrò io stesso da Porfirij! E lo metterò alle strette, da parente a parente; che mi racconti tutto fin dall’inizio. E quanto a Zametov…
«Finalmente l'ha capito!» – pensò Raskolnikov.
– Fermati! – gridò Razumichin, afferrandolo all’improvviso per una spalla, – fermati! Hai mentito! Ci ho pensato su: hai mentito! Ma che trucco è questo? Dici che la domanda sui lavoratori era un trucco? Ragiona: se l’avessi fatto, avresti potuto lasciarti sfuggire di aver visto mentre imbiancavano l’appartamento… e i lavoratori? Al contrario: non avresti visto nulla, anche se l’avessi visto! Chi confesserebbe contro se stesso?
– Se avessi fatto quella cosa, avrei sicuramente detto di aver visto sia gli operai che l'appartamento, – continuò a rispondere Raskolnikov con riluttanza e visibile disgusto.
– Ma perché parlare contro se stessi?
– Perché solo gli uomini rozzi o i novellini più inesperti durante gli interrogatori negano tutto di getto. Una persona un po’ più colta ed esperta, invece, cerca inevitabilmente e per quanto possibile di ammettere tutti i fatti evidenti e innegabili; ma cerca altre ragioni, inserisce quel suo tratto particolare e inaspettato che conferisce loro un significato completamente diverso e li mette sotto una luce diversa. Porfirio poteva proprio contare sul fatto che avrei sicuramente risposto così e avrei sicuramente detto di aver visto, per dare verosimiglianza, e che avrei inserito qualcosa nella spiegazione…
– Ma te l’avrebbe detto subito che in due giorni non potevano esserci operai lì, e che quindi tu eri proprio lì il giorno dell’omicidio, alle otto. Ti avrebbe incastrato anche se fosse stato un locale vuoto!
– È proprio quello che sperava, che non avessi il tempo di riflettere e mi affrettassi a dare una risposta plausibile, dimenticandomi che in due giorni non potevano esserci operai.
– Ma come si fa a dimenticarlo?
– È facilissimo! È proprio su queste cose banali che le persone astute si lasciano confondere più facilmente. Più una persona è astuta, meno sospetta che la si possa confondere con una cosa semplice. È proprio con le cose più semplici che bisogna confondere la persona più astuta. Porfirio non è affatto così stupido come pensi...
– Che mascalzone, allora!
Raskolnikov non poté fare a meno di ridere. Ma in quel preciso istante gli sembrarono strani il proprio entusiasmo e la propria vivacità con cui aveva pronunciato l’ultima spiegazione, mentre l’intera conversazione precedente l’aveva sostenuta con cupo disgusto, evidentemente per necessità.
«In altri punti mi sto appassionando!» – pensò tra sé e sé.
Ma quasi nello stesso istante si sentì improvvisamente inquieto, come se un pensiero inaspettato e inquietante lo avesse colpito. La sua inquietudine aumentava. Erano già arrivati all'ingresso della stanza di Bakaleev.
– Vai da solo – disse improvvisamente Raskolnikov – io torno subito.
– Dove vai? Ma siamo già arrivati!
– Devo, devo; ho una cosa da fare… torno tra mezz’ora… Dillo lì.
– Come vuoi, ti seguirò!
– Ebbene, vuoi tormentarmi anche tu! – esclamò con tale amara irritazione, con tale disperazione nello sguardo, che Razumichin lasciò cadere le braccia. Rimase per un po’ sulla veranda a guardare cupamente mentre l’altro si allontanava a grandi passi verso il suo vicolo. Alla fine, stringendo i denti e serrando i pugni, giurando subito che quel giorno stesso avrebbe spremuto Porfirij come un limone, salì al piano di sopra per tranquillizzare Pulcheria Aleksandrovna, già in ansia per la loro lunga assenza.
Quando Raskolnikov giunse a casa sua, aveva le tempie madide di sudore e respirava affannosamente. Salì in fretta le scale, entrò nel suo appartamento, che era rimasto aperto, e subito si chiuse a chiave. Poi, spaventato e fuori di sé, si precipitò verso l'angolo, verso proprio quel buco nella carta da parati in cui allora giacevano gli oggetti, vi infilò la mano e per alcuni minuti frugò meticolosamente nel buco, setacciando ogni angolo e ogni piega della carta da parati. Non trovando nulla, si alzò e fece un respiro profondo. Avvicinandosi poco fa alla veranda di Bakaleev, gli era venuto in mente all’improvviso che qualche oggetto, una catenina, un fermacamicie o persino un foglietto in cui erano stati avvolti con la scritta della mano della vecchia, potesse in qualche modo scivolare via e perdersi in qualche fessura, per poi presentarsi improvvisamente davanti a lui come una prova inaspettata e irresistibile.
Se ne stava lì come perso nei suoi pensieri, e uno strano sorriso, sommesso e quasi senza senso, gli aleggiava sulle labbra. Alla fine prese il berretto e uscì silenziosamente dalla stanza. I suoi pensieri erano confusi. Scese pensieroso sotto il portone.
– Eccoli lì! – gridò una voce forte; lui alzò la testa.
Il custode stava sulla porta della sua stanzetta e indicava proprio lui a un uomo non molto alto, dall'aspetto borghese, vestito con una specie di vestaglia e un gilet, che da lontano sembrava proprio una donna. La sua testa, con un berretto unto, pendeva in avanti, e tutto il suo corpo sembrava proprio curvo. Il suo viso flaccido e rugoso ne rivelava più di cinquant’anni; i piccoli occhi infossati guardavano cupi, severi e scontenti.
– Che succede? – chiese Raskolnikov, avvicinandosi al portiere.
Il piccolo borghese lo guardò di sbieco da sotto le sopracciglia e lo scrutò con attenzione e senza fretta; poi si voltò lentamente e, senza dire una parola, uscì dal portone di casa in strada.
– Ma che succede! – esclamò Raskolnikov.
– Beh, è venuto uno a chiedere se qui abitasse uno studente, ha fatto il tuo nome e ha chiesto dove alloggi. Ti ho indicato l'appartamento e se n'è andato. Vedi?
Anche il custode era un po’ perplesso, ma d’altronde non troppo, e dopo averci riflettuto ancora un attimo, si voltò e tornò nella sua stanzetta.
Raskolnikov si precipitò all’inseguimento del piccolo borghese e lo vide subito camminare dall’altra parte della strada, con lo stesso passo regolare e tranquillo, con gli occhi fissi a terra e come se stesse riflettendo su qualcosa. Lo raggiunse presto, ma per un po’ gli rimase dietro; alla fine gli si affiancò e gli guardò di sbieco il volto. Quest'ultimo lo notò immediatamente, lo squadrò rapidamente, ma poi abbassò di nuovo lo sguardo, e così camminarono per un minuto, uno accanto all'altro, senza scambiarsi una parola.
– Mi ha chiesto del custode? – disse infine Raskolnikov, ma in modo molto sommesso.
Il borghese non rispose e non lo guardò nemmeno. Calò di nuovo il silenzio.
«Ma che cosa... venite a chiedere... e tacete... ma che cosa significa?» La voce di Raskolnikov si interrompeva e le parole sembravano non volersi pronunciare chiaramente.
Questa volta il borghese alzò gli occhi e guardò Raskolnikov con uno sguardo minaccioso e cupo.
– Assassino! – disse improvvisamente con voce bassa, ma chiara e distinta…
Raskolnikov camminava al suo fianco. Le sue gambe si indebolirono improvvisamente, sentì un brivido lungo la schiena e il cuore per un attimo sembrò fermarsi; poi improvvisamente riprese a battere, come se fosse scattato da un gancio. Così percorsero un centinaio di passi, fianco a fianco e di nuovo in completo silenzio.
Il borghese non lo guardava.
– Ma cosa... cosa... chi è l'assassino? – mormorò Raskolnikov a voce bassissima.
– Sei un assassino – disse l'uomo, con tono ancora più deciso e imponente, quasi con un sorriso di odioso trionfo, e fissò di nuovo dritto nel volto pallido di Raskolnikov e nei suoi occhi spenti. Entrambi giunsero allora all'incrocio. Il borghese svoltò a sinistra e se ne andò senza voltarsi indietro. Raskolnikov rimase sul posto e lo guardò a lungo mentre si allontanava. Vide che, dopo aver fatto una cinquantina di passi, l'uomo si voltò e lo guardò, mentre lui era ancora immobile nello stesso punto. Non si poteva distinguere, ma a Raskolnikov sembrò che anche questa volta l'uomo avesse sorriso con quel suo sorriso freddo, odioso e trionfante.
Con passo lento e vacillante, le ginocchia tremanti e come se fosse terribilmente infreddolito, Raskolnikov tornò indietro e salì nella sua stanzetta. Si tolse il berretto e lo posò sul tavolo, e rimase lì in piedi, immobile, per una decina di minuti. Poi, sfinito, si sdraiò sul divano e vi si distese dolorosamente, con un debole gemito; aveva gli occhi chiusi. Rimase così per circa mezz'ora.
Non pensava a nulla. C'erano solo alcuni pensieri o frammenti di pensieri, alcune immagini, senza ordine né nesso: volti di persone che aveva visto da bambino o incontrate da qualche parte una sola volta e delle quali non si sarebbe mai ricordato; il campanile della chiesa di V; il biliardo in una taverna e un ufficiale al tavolo da biliardo, l’odore dei sigari in una tabaccheria seminterrata, una betola, una scala nera, completamente buia, tutta inondata di liquami e ricoperta di gusci d’uovo, e da qualche parte giungeva il suono domenicale delle campane… Gli oggetti si susseguivano e giravano come un vortice. Alcuni gli piacevano persino, e lui vi si aggrappava, ma svanivano, e in generale qualcosa lo opprimeva dentro, ma non troppo. A volte era persino piacevole. Un leggero brivido non se ne andava, e anche quello era quasi piacevole da sentire.
Sentì i passi affrettati di Razumichin e la sua voce, chiuse gli occhi e finse di dormire. Razumichin aprì la porta e rimase un po’ sulla soglia, come se fosse indeciso. Poi entrò silenziosamente nella stanza e si avvicinò con cautela al divano. Si udì il sussurro di Nastasia:
– Non svegliarlo; lascialo dormire; mangerà dopo.
– È vero, – rispose Razumichin.
Entrambi uscirono con cautela e chiusero la porta. Passò ancora mezz'ora. Raskolnikov aprì gli occhi e si mise di nuovo a pancia in su, portandosi le mani alla testa...
«Chi è? Chi è quest’uomo uscito da sotto terra? Dove era e cosa ha visto? Ha visto tutto, questo è indubbio. Dove si trovava allora e da dove guardava? Perché esce solo ora da sotto il pavimento? E come ha potuto vedere, è forse possibile?.. Ehm... – continuò Raskolnikov, rabbrividendo e tremando – e la custodia che Nikolaj ha trovato dietro la porta: è forse possibile anche questo? Indizi? Basta scrutare una linea sottile come un capello, ed ecco l’indizio nella piramide egizia! Una mosca volava, e ha visto! È forse possibile?»
E improvvisamente sentì con disgusto come si fosse indebolito, fisicamente indebolito.
«Avrei dovuto saperlo», pensò con un sorriso amaro, «e come ho osato, conoscendomi, prevedendo me stesso, prendere l'ascia e ferirmi. Avrei dovuto saperlo in anticipo... Eh! Ma io lo sapevo in anticipo!» sussurrò disperato.
A volte si fermava immobile davanti a un pensiero:
«No, quelle persone non sono fatte così; un vero sovrano, a cui tutto è permesso, distrugge Tolone, semina il massacro a Parigi, dimentica l’esercito in Egitto, sacrifica mezzo milione di uomini nella campagna di Mosca e se la cava con un gioco di parole a Vilnius; e proprio a lui, dopo la morte, erigono statue – e quindi, tutto è permesso. No, a quanto pare, in persone del genere non c’è carne, ma bronzo!»
Un pensiero estraneo e improvviso lo fece quasi ridere:
«Napoleone, le piramidi, Waterloo – e una magra e bruttina impiegata, una vecchietta, un'usuraia, con una pettinatura rossa sotto il letto – beh, come si fa a digerire una cosa del genere, almeno per Porfirij Petrovich!… Come potrebbero digerirla!… L'estetica lo ostacolerà: "Ci andrà, diciamo, Napoleone sotto il letto da una "vecchietta"! Eh, schifezza...!"
A tratti sentiva di avere le allucinazioni: cadeva in uno stato d’animo febbrile ed entusiasta.
«Che sciocchezze, quella vecchia! – pensava con ardore e impeto – La vecchia, forse, era solo un errore, non è lei il punto! La vecchia era solo una malattia… volevo superarla al più presto… non ho ucciso una persona, ho ucciso un principio! Ho ucciso il principio, ma non sono riuscito a superarlo, sono rimasto da questa parte… Sono riuscito solo a uccidere. E a quanto pare non sono riuscito nemmeno a quello… Un principio? Per quale motivo poco fa quello sciocco di Razumikhin rimproverava i socialisti? Un popolo laborioso e commerciale; si occupano della “felicità comune”… No, mi è data una sola vita, e non ce ne sarà mai più un’altra: non voglio aspettare la “felicità universale”. Voglio vivere anch’io, altrimenti tanto vale non vivere affatto. E allora? Ho solo voluto non passare davanti a una madre affamata, stringendo in tasca il mio rublo, in attesa della «felicità universale». «Porto, per così dire, un mattoncino alla felicità universale e per questo provo serenità nel cuore». Ah-ah! Perché mi avete lasciato passare? Dopotutto vivo una sola volta, anch’io voglio… Eh, sono un parassita estetico, e nient’altro», aggiunse all’improvviso, ridendo come un pazzo. – Sì, sono davvero un pidocchio – continuò, aggrappandosi con malizia a quel pensiero, scavandovi dentro, giocandoci e divertendosene – e già solo per il fatto che, in primo luogo, ora sto ragionando sul fatto che sono un parassita; perché, in secondo luogo, per un mese intero ho tormentato la provvidenza onnibenevola, chiamando a testimoni che non agisco per la mia, per così dire, carne e lussuria, ma ho in mente uno scopo magnifico e piacevole, – ah-ah! In terzo luogo, perché ho deciso di osservare la possibile giustizia nell’esecuzione, il peso e la misura, e l’aritmetica: tra tutti i pidocchi ho scelto il più inutile e, dopo averlo ucciso, ho deciso di prenderne da lui esattamente quanto mi serve per il primo passo, né più né meno (e il resto, quindi, sarebbe andato al monastero, secondo il testamento spirituale – ah ah!)… Ecco perché, ecco perché sono definitivamente un pidocchio – aggiunse, digrignando i denti – perché io stesso, forse, sono ancora più schifoso e ripugnante del pidocchio ucciso, e avevo già presentito che me lo sarei detto solo dopo averlo ucciso! Ma cosa può mai eguagliare un tale orrore! Oh, volgarità! Oh, meschinità!.. Oh, come capisco il «profeta», con la sciabola, a cavallo: Allah comanda, e obbedisci, «tremolante» creatura! Ha ragione, ha ragione il «profeta», quando mette da qualche parte in mezzo alla strada una bella batteria e spara a destra e a manca, senza nemmeno concedere di spiegarsi! Obbedisci, creatura tremante, e non desiderare, perché non è affar tuo! Oh, per niente al mondo, per niente al mondo perdonerò quella vecchietta!
I capelli gli erano bagnati di sudore, le labbra tremanti erano secche, lo sguardo immobile era fisso sul soffitto.
«Mamma, sorella, quanto le amavo! Perché ora le odio? Sì, le odio, le odio fisicamente, non riesco a sopportarle vicino a me... Poco fa mi sono avvicinato e ho baciato mia madre, me lo ricordo... Abbracciarla e pensare che se lei lo sapesse, allora... dovrei dirglielo? Sarà colpa mia se succederà! Ehm! Lei deve essere come me», aggiunse, riflettendo con sforzo, come se lottasse contro il delirio che lo avvolgeva. «Oh, come odio ora quella vecchietta! Mi sembra che la ucciderei di nuovo, se si svegliasse! Povera Lizaveta! Perché è capitata qui!... Strano, però, perché quasi non penso a lei, come se non l’avessi uccisa?.. Lizaveta! Sonya! Povere, docili, con gli occhi docili… Carine!.. Perché non piangono? Perché non gemono?.. Danno tutto… guardano docilmente e in silenzio… Sonya, Sonya! La silenziosa Sonya!..»
Si era perso; gli sembrava strano non ricordare come fosse finito in strada. Era già tarda sera. Il crepuscolo si infittiva, la luna piena brillava sempre più intensamente; ma nell’aria c’era un’afa particolare. La gente affollava le strade; artigiani e gente indaffarata tornavano a casa, altri passeggiavano; c'era odore di calce, di polvere, di acqua stagnante. Raskolnikov camminava triste e pensieroso; ricordava molto bene di essere uscito di casa con un certo proposito, che doveva fare qualcosa e sbrigarsi, ma cosa esattamente – l'aveva dimenticato. All’improvviso si fermò e vide che dall’altra parte della strada, sul marciapiede, c’era un uomo che gli faceva cenno con la mano. Attraversò la strada per raggiungerlo, ma all’improvviso quell’uomo si voltò e se ne andò come se nulla fosse, a testa bassa, senza voltarsi e senza dare l’impressione di averlo chiamato. «Ma dai, mi ha chiamato davvero?» – pensò Raskolnikov, eppure si mise a raggiungerlo. A meno di dieci passi di distanza, lo riconobbe improvvisamente e si spaventò: era il piccolo borghese di poco prima, con la stessa vestaglia e altrettanto curvo. Raskolnikov lo seguiva da lontano; il suo cuore batteva forte; svoltarono in un vicolo, ma lui continuava a non voltarsi. «Sa che lo sto seguendo?» pensò Raskolnikov. Il borghese entrò nel portone di un grande palazzo. Raskolnikov si avvicinò in fretta al portone e si mise a guardare: si sarebbe voltato a guardarlo o lo avrebbe chiamato? In effetti, dopo aver attraversato tutto il portone e mentre stava già uscendo nel cortile, l'uomo si voltò improvvisamente e di nuovo, proprio come se gli facesse un cenno. Raskolnikov attraversò immediatamente il portone, ma nel cortile il borghese non c'era più. Ne consegue che era appena salito sulla prima rampa di scale. Raskolnikov si precipitò dietro di lui. In effetti, due piani più in alto si sentivano ancora dei passi regolari e tranquilli. Strano, la scala sembrava familiare! Ecco la finestra al primo piano: la luce della luna filtrava triste e misteriosa attraverso i vetri; ecco il secondo piano. Ma guarda! È proprio l’appartamento in cui gli operai stavano intonacando… Come aveva fatto a non riconoscerlo subito? I passi dell'uomo che lo precedeva si erano smorzati: «quindi si era fermato o si era nascosto da qualche parte». Ecco il terzo piano; continuare? E che silenzio c'era lì, faceva persino paura... Ma lui proseguì. Il rumore dei suoi stessi passi lo spaventava e lo inquietava. Dio, com'è buio! Quel borghese, sicuramente, si era nascosto da qualche parte in un angolo. Ah! L'appartamento era spalancato sulla scala; ci pensò un attimo ed entrò. Nell'anticamera era molto buio e vuoto, non c'era anima viva, come se avessero portato via tutto; in punta di piedi, silenziosamente, attraversò il salotto: l'intera stanza era inondata dalla luce della luna; tutto era come prima: le sedie, lo specchio, il divano giallo e i quadri incorniciati. Un’enorme luna rotonda, rosso-ramata, guardava dritto nelle finestre. «È la luna a creare questo silenzio», pensò Raskolnikov, «di sicuro ora sta formulando un indovinello». Rimase lì in piedi ad aspettare, aspettò a lungo, e più la luna era silenziosa, più il suo cuore batteva forte, fino a fargli male. E tutto era silenzio. All’improvviso si udì un secco scricchiolio, come se si fosse spezzata una fiammella, e tutto tornò di nuovo immobile. Una mosca che si era svegliata si scontrò all'improvviso contro il vetro e ronzò lamentosamente. Proprio in quel momento, nell'angolo, tra il piccolo armadio e la finestra, scorse una coperta che sembrava appesa al muro. «Perché c'è una coperta qui? – pensò – prima non c'era...» Si avvicinò silenziosamente e intuì che dietro il salop c'era come se qualcuno si nascondesse. Con cautela scostò il salop con la mano e vide che lì c'era una sedia, e sulla sedia nell'angolo era seduta una vecchietta, tutta rannicchiata e con la testa china, così che non riusciva affatto a distinguerle il volto, ma era lei. Rimase in piedi davanti a lei: «Ha paura!» – pensò, estrasse silenziosamente l'ascia dal gancio e colpì la vecchia sulla nuca, una volta e poi un'altra. Ma strano: lei non si mosse nemmeno per i colpi, proprio come se fosse di legno. Si spaventò, si chinò più vicino e cominciò a scrutarla; ma anche lei chinò la testa ancora più in basso. Allora si accucciò completamente sul pavimento e le guardò il viso dal basso, guardò e si paralizzò: la vecchietta era seduta e rideva, – scoppiava in una risata silenziosa, impercettibile, sforzandosi con tutte le sue forze di non farsi sentire da lui. All’improvviso gli sembrò che la porta della camera da letto si fosse socchiusa leggermente e che anche lì si sentisse una risata e un sussurrare. La rabbia lo sopraffece: con tutta la sua forza cominciò a colpire la vecchia sulla testa, ma ad ogni colpo d’ascia le risate e i sussurri dalla camera da letto si facevano sempre più forti e udibili, mentre la vecchietta continuava a dimenarsi dalle risate. Si mise a correre, ma l'ingresso era già pieno di gente, le porte delle scale erano spalancate, e sul pianerottolo, sulle scale e giù in fondo – ovunque c'era gente, testa a testa, tutti guardavano – ma tutti stavano in silenzio, in attesa, in silenzio! Il cuore gli si strinse, le gambe non si muovevano, erano come incollate... Voleva gridare e... si svegliò.
Fece un respiro affannoso, ma, stranamente, sembrava che il sogno continuasse: la porta era spalancata e sulla soglia c'era un uomo a lui del tutto sconosciuto che lo fissava attentamente.
Raskolnikov non aveva ancora avuto il tempo di aprire del tutto gli occhi e li richiuse immediatamente. Giaceva supino e non si mosse. «Questo sogno continua o no?», pensò, e sollevò di nuovo leggermente, in modo impercettibile, le palpebre per guardare: lo sconosciuto era fermo nello stesso punto e continuava a fissarlo. All’improvviso varcò con cautela la soglia, chiuse con cura la porta dietro di sé, si avvicinò al tavolo, attese un minuto – senza mai distogliere lo sguardo da lui – e silenziosamente, senza fare rumore, si sedette su una sedia accanto al divano; posò il cappello di lato, sul pavimento, e si appoggiò con entrambe le mani al bastone, appoggiando il mento sulle mani. Era evidente che si era preparato ad aspettare a lungo. Per quanto si potesse vedere attraverso le ciglia che sbattono, quell'uomo non era più giovane, era robusto e aveva una barba folta, chiara, quasi bianca...
Passarono una decina di minuti. C'era ancora luce, ma stava già calando la sera. Nella stanza regnava il silenzio assoluto. Non giungeva alcun rumore nemmeno dalle scale. Solo una grossa mosca ronzava e sbatteva, scontrandosi in volo contro il vetro. Alla fine, la situazione divenne insopportabile: Raskolnikov si alzò improvvisamente e si sedette sul divano.
– Beh, parli, cosa vuole?
– Ma lo sapevo che non dormiva, si stava solo fingendo, – rispose stranamente lo sconosciuto, ridendo tranquillamente. – Arkady Ivanovich Svidrigailov, mi permetta di presentarmi…