Capitolo Quattro

Письмо матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он читал письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове, и решена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я жив, и к черту господина Лужина!»
«Потому что это дело очевидное, – бормотал он про себя, ухмыляясь и злобно торжествуя заранее успех своего решения. – Нет, мамаша, нет, Дуня, не обмануть меня вам!.. И еще извиняются, что моего совета не попросили и без меня дело решили! Еще бы! Думают, что теперь уж и разорвать нельзя, а посмотрим – льзя или нельзя! Отговорка-то какая капитальная: „уж такой, дескать, деловой человек Петр Петрович, такой деловой человек, что и жениться-то иначе не может как на почтовых, чуть не на железной дороге“. Нет, Дунечка, все вижу и знаю, о чем ты со мной много– то говорить собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала, ходя по комнате, и о чем молилась перед Казанскою божией матерью, которая у мамаши в спальне стоит. На Голгофу-то тяжело всходить. Гм… Так, значит, решено уж окончательно: за делового и рационального человека изволите выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений (как пишет мамаша) и, «кажется, доброго», как замечает сама Дунечка. Это кажется всего великолепнее! И эта же Дунечка за это же кажется замуж идет!.. Великолепно! Великолепно!..
…А любопытно, однако ж, для чего мамаша о «новейших-то поколениях» мне написала? Просто ли для характеристики лица или с дальнейшею целью: задобрить меня в пользу господина Лужина? О, хитрые! Любопытно бы разъяснить еще одно обстоятельство: до какой степени они обе были откровенны друг с дружкой в тот день и в ту ночь и во все последующее время? Все ли слова между ними были прямо произнесены или обе поняли, что у той и у другой одно в сердце и в мыслях, так уж нечего вслух-то всего выговаривать да напрасно проговариваться. Вероятно, оно так отчасти и было; по письму видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша и полезла к Дуне с своими замечаниями. А та, разумеется, рассердилась и «отвечала с досадой». Еще бы! Кого не взбесит, когда дело понятно и без наивных вопросов и когда решено, что уж нечего говорить. И что это она пишет мне: «Люби Дуню, Родя, а она тебя больше себя самой любит»; уж не угрызения ли совести ее самое втайне мучат, за то, что дочерью сыну согласилась пожертвовать. «Ты наше упование, ты наше все!» О мамаша!..» Злоба накипала в нем все сильнее и сильнее, и если бы теперь встретился с ним господин Лужин, он, кажется, убил бы его!
«Гм, это правда, – продолжал он, следуя за вихрем мыслей, крутившимся в его голове, – это правда, что к человеку надо „подходить постепенно и осторожно, чтобы разузнать его“; но господин Лужин ясен. Главное, «человек деловой и, кажется, добрый»: шутка ли, поклажу взял на себя, большой сундук на свой счет доставляет! Ну как же не добрый? А они-то обе, невеста и мать, мужичка подряжают, в телеге, рогожею крытой (я ведь так езжал)! Ничего! Только ведь девяносто верст, «а там преблагополучно прокатимся в третьем классе», верст тысячу. И благоразумно: по одежке протягивай ножки; да вы то, г-н Лужин, чего же? Ведь это ваша невеста… И не могли же вы не знать, что мать под свой пенсион на дорогу вперед занимает? Конечно, тут у вас общий коммерческий оборот, предприятие на обоюдных выгодах и на равных паях, значит, и расходы пополам; хлеб-соль вместе, а табачок врозь, по пословице. Да и тут деловой-то человек их поднадул немножко: поклажа-то стоит дешевле ихнего проезда, а пожалуй, что и задаром пойдет. Что ж, они обе не видят, что ль, этого, аль нарочно не замечают? И ведь довольны, довольны! И как подумать, что это только цветочки, а настоящие фрукты впереди! Ведь тут что важно: тут не скупость, не скалдырничество[12] важно, а тон всего этого. Ведь это будущий тон после брака, пророчество… Да и мамаша-то чего ж, однако, кутит? С чем она в Петербург-то явится? С тремя целковыми аль с двумя «билетиками», как говорит та… старуха… гм! Чем же жить-то в Петербурге она надеется потом-то? Ведь она уже по каким-то причинам успела догадаться, что ей с Дуней нельзя будет вместе жить после брака, даже и в первое время? Милый-то человек, наверно, как-нибудь тут проговорился, дал себя знать, хоть мамаша и отмахивается обеими руками от этого: «Сама, дескать, откажусь». Что ж она, на кого же надеется: на сто двадцать рублей пенсиона, с вычетом на долг Афанасию Ивановичу? Косыночки она там зимние вяжет да нарукавнички вышивает, глаза свои старые портит. Да ведь косыночки всего только двадцать рублей в год прибавляют к ста двадцати-то рублям, это мне известно. Значит, все-таки на благородство чувств господина Лужина надеются: «Сам, дескать, предложит, упрашивать будет». Держи карман! И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит. А любопытно, есть ли у господина Лужина ордена; об заклад бьюсь, что Анна в петлице[13] есть и что он ее на обеды у подрядчиков и у купцов надевает. Пожалуй, и на свадьбу свою наденет! А впрочем, черт с ним!..
…Ну да уж пусть мамаша, уж бог с ней, она уж такая, но Дуня-то что? Дунечка, милая, ведь я знаю вас! Ведь вам уже двадцатый год был тогда, как последний-то раз мы виделись: характер-то ваш я уже понял. Мамаша вон пишет, что «Дунечка многое может снести». Это я знал-с. Это я два с половиной года назад уже знал и с тех пор два с половиной года об этом думал, об этом именно, что «Дунечка многое может снести». Уж когда господина Свидригайлова, со всеми последствиями, может снести, значит, действительно многое может снести. А теперь вот вообразили, вместе с мамашей, что и господина Лужина можно снести, излагающего теорию о преимуществе жен, взятых из нищеты и облагодетельствованных мужьями, да еще излагающего чуть не при первом свидании. Ну да положим, он «проговорился», хоть и рациональный человек (так что, может быть, и вовсе не проговорился, а именно в виду имел поскорее разъяснить), но Дуня-то, Дуня? Ведь ей человек-то ясен, а ведь жить-то с человеком. Ведь она хлеб черный один будет есть да водой запивать, а уж душу свою не продаст, а уж нравственную свободу свою не отдаст за комфорт; за весь Шлезвиг-Гольштейн не отдаст, не то что за господина Лужина. Нет, Дуня не та была, сколько я знал, и… ну да уж, конечно, не изменилась и теперь!.. Что говорить! Тяжелы Свидригайловы! Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, – навеки, из одной своей личной выгоды! И будь даже господин Лужин весь из одного чистейшего золота или из цельного бриллианта, и тогда не согласится стать законною наложницей господина Лужина! Почему же теперь соглашается? В чем же штука-то? В чем же разгадка-то? Дело ясное: для себя, для комфорта своего, даже для спасения себя от смерти, себя не продаст, а для другого вот и продает! Для милого, для обожаемого человека, продаст! Вот в чем вся наша штука-то и состоит: за брата, за мать продаст! Все продаст! О, тут мы при случае и нравственное чувство наше придавим; свободу, спокойствие, даже совесть, все, все на толкучий рынок снесем. Пропадай жизнь! Только бы эти возлюбленные существа наши были счастливы. Мало того, свою собственную казуистику выдумаем, у иезуитов научимся и на время, пожалуй, и себя самих успокоим, убедим себя, что так надо, действительно надо для доброй цели. Таковы-то мы и есть, и все ясно как день. Ясно, что тут не кто иной, как Родион Романович Раскольников в ходу и на первом плане стоит. Ну как же-с, счастье его может устроить, в университете содержать, компаньоном сделать в конторе, всю судьбу его обеспечить; пожалуй, богачом впоследствии будет, почетным, уважаемым, а может быть, даже славным человеком окончит жизнь! А мать? Да ведь тут Родя, бесценный Родя, первенец! Ну как для такого первенца хотя бы и такою дочерью не пожертвовать! О милые и несправедливые сердца! Да чего: тут мы и от Сонечкина жребия пожалуй что не откажемся! Сонечка, Сонечка Мармеладова, вечная Сонечка, пока мир стоит! Жертву-то, жертву-то обе вы измерили ли вполне? Так ли? Под силу ли? В пользу ли? Разумно ли? Знаете ли вы, Дунечка, что Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия с господином Лужиным? «Любви тут не может быть», – пишет мамаша. А что, если, кроме любви-то, и уважения не может быть, а, напротив, уже есть отвращение, презрение, омерзение, что же тогда? А и выходит тогда, что опять, стало быть, «чистоту наблюдать» придется. Не так, что ли? Понимаете ли, понимаете ли, понимаете ли вы, что значит сия чистота? Понимаете ли вы, что лужинская чистота все равно что и Сонечкина чистота, а может быть, даже и хуже, гаже, подлее, потому что у вас, Дунечка, все-таки на излишек комфорта расчет, а там просто-запросто о голодной смерти дело идет! «Дорого, дорого стоит, Дунечка, сия чистота!» Ну если потом не под силу станет, раскаетесь? Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скрываемых ото всех, сколько, потому что не Марфа же вы Петровна? А с матерью что тогда будет? Ведь она уж и теперь неспокойна, мучается; а тогда, когда все ясно увидит? А со мной?.. Да что же вы в самом деле обо мне-то подумали? Не хочу я вашей жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не бывать! Не принимаю!»
Он вдруг очнулся и остановился.
«Не бывать? А что же ты сделаешь, чтоб этому не бывать? Запретишь? А право какое имеешь? Что ты им можешь обещать в свою очередь, чтобы право такое иметь? Всю судьбу свою, всю будущность им посвятить, когда кончишь курс и место достанешь? Слышали мы это, да ведь это буки, а теперь? Ведь тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это? А ты что теперь делаешь? Обираешь их же. Ведь деньги-то им под сторублевый пенсион да под господ Свидригайловых под заклад достаются! От Свидригайловых-то, от Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем ты их убережешь, миллионер будущий, Зевес, их судьбою располагающий? Через десять-то лет? Да в десять-то лет мать успеет ослепнуть от косынок, а пожалуй что и от слез; от поста исчахнет; а сестра? Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять лет али в эти десять лет? Догадался?»
Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то наслаждением. Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. Теперь же письмо матери вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями, о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или…
«Или отказаться от жизни совсем! – вскричал он вдруг в исступлении, – послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!»
«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? – вдруг припомнился ему вчерашний вопрос Мармеладова, – ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти…»
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда по К—му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к себе все его внимание.
Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую женщину, но сначала не остановил на ней никакого внимания, как и на всех мелькавших до сих пор перед ним предметах. Ему уже много раз случалось проходить, например, домой и совершенно не помнить дороги, по которой он шел, и он уже привык так ходить. Но в идущей женщине было что-то такое странное и с первого же взгляда бросающееся в глаза, что мало-помалу внимание его начало к ней приковываться, – сначала нехотя и как бы с досадой, а потом все крепче и крепче. Ему вдруг захотелось понять, что именно в этой женщине такого странного? Во-первых, она, должно быть, девушка очень молоденькая, шла по такому зною простоволосая, без зонтика и без перчаток, как-то смешно размахивая руками. На ней было шелковое, из легкой материи («матерчатое») платьице, но тоже как-то очень чудно надетое, едва застегнутое, и сзади у талии, в самом начале юбки, разорванное; целый клок отставал и висел болтаясь. Маленькая косыночка была накинута на обнаженную шею, но торчала как-то криво и боком. К довершению, девушка шла нетвердо, спотыкаясь и даже шатаясь во все стороны. Эта встреча возбудила, наконец, все внимание Раскольникова. Он сошелся с девушкой у самой скамейки, но, дойдя до скамьи, она так и повалилась на нее, в угол, закинула на спинку скамейки голову и закрыла глаза, по-видимому от чрезвычайного утомления. Вглядевшись в нее, он тотчас же догадался, что она совсем была пьяна. Странно и дико было смотреть на такое явление. Он даже подумал, не ошибается ли он. Пред ним было чрезвычайно молоденькое личико, лет шестнадцати, даже, может быть, только пятнадцати, – маленькое, белокуренькое, хорошенькое, но все разгоревшееся и как будто припухшее. Девушка, кажется, очень мало уж понимала; одну ногу заложила за другую, причем выставила ее гораздо больше, чем следовало, и, по всем признакам, очень плохо сознавала, что она на улице.
Раскольников не сел и уйти не хотел, а стоял перед нею в недоумении. Этот бульвар и всегда стоит пустынный, теперь же, во втором часу и в такой зной, никого почти не было. И, однако ж, в стороне, шагах в пятнадцати, на краю бульвара, остановился один господин, которому, по всему видно было, очень бы хотелось тоже подойти к девочке с какими-то целями. Он тоже, вероятно, увидел ее издали и догонял, но ему помешал Раскольников. Он бросал на него злобные взгляды, стараясь, впрочем, чтобы тот их не заметил, и нетерпеливо ожидал своей очереди, когда досадный оборванец уйдет. Дело было понятное. Господин этот был лет тридцати, плотный, жирный, кровь с молоком, с розовыми губами и с усиками и очень щеголевато одетый. Раскольников ужасно разозлился; ему вдруг захотелось как-нибудь оскорбить этого жирного франта. Он на минуту оставил девочку и подошел к господину.
– Эй вы, Свидригайлов! Вам чего тут надо? – крикнул он, сжимая кулаки и смеясь своими запенившимися от злобы губами.
– Это что значит? – строго спросил господин, нахмурив брови и свысока удивившись.
– Убирайтесь, вот что!
– Как ты смеешь, каналья!..
И он взмахнул хлыстом. Раскольников бросился на него с кулаками, не рассчитав даже и того, что плотный господин мог управиться и с двумя такими, как он. Но в эту минуту кто-то крепко схватил его сзади, между ними стал городовой.
– Полно, господа, не извольте драться в публичных местах. Вам чего надо? Кто таков? – строго обратился он к Раскольникову, разглядев его лохмотья.
Раскольников посмотрел на него внимательно. Это было бравое солдатское лицо с седыми усами и бакенами и с толковым взглядом.
– Вас-то мне и надо, – крикнул он, хватая его за руку. – Я бывший студент, Раскольников… Это и вам можно узнать, – обратился он к господину, – а вы пойдемте-ка, я вам что-то покажу…
И, схватив городового за руку, он потащил его к скамейке.
– Вот, смотрите, совсем пьяная, сейчас шла по бульвару: кто ее знает, из каких, а не похоже, чтоб по ремеслу. Вернее же всего, где-нибудь напоили и обманули… в первый раз… понимаете? да так и пустили на улицу. Посмотрите, как разорвано платье, посмотрите, как оно надето: ведь ее одевали, а не сама она одевалась, да и одевали-то неумелые руки, мужские. Это видно. А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, – так как она в таком состоянии, – завезти куда-нибудь… И уж это наверно так; уж поверьте, что я не ошибаюсь. Я сам видел, как он за нею наблюдал и следил, только я ему помешал, и он теперь все ждет, когда я уйду. Вон он теперь отошел маленько, стоит, будто папироску свертывает… Как бы нам ему не дать? Как бы нам ее домой отправить, – подумайте-ка!
Городовой мигом все понял и сообразил. Толстый господин был, конечно, понятен, оставалась девочка. Служивый нагнулся над нею разглядеть поближе, и искреннее сострадание изобразилось в его чертах.
– Ax, жаль-то как! – сказал он, качая головой, – совсем еще как ребенок. Обманули, это как раз. Послушайте, сударыня, – начал он звать ее, – где изволите проживать? – Девушка открыла усталые и посоловелые глаза, тупо посмотрела на допрашивающих и отмахнулась рукой.
– Послушайте, – сказал Раскольников, – вот (он пошарил в кармане и вытащил двадцать копеек; нашлись), вот, возьмите извозчика и велите ему доставить по адресу. Только бы адрес-то нам узнать!
– Барышня, а барышня? – начал опять городовой, приняв деньги, – я сейчас извозчика вам возьму и сам вас препровожу. Куда прикажете? а? Где изволите квартировать?
– Пшла!.. пристают!.. – пробормотала девочка и опять отмахнулась рукой.
– Ах, ах, как нехорошо! Ах, стыдно-то как, барышня, стыд-то какой! – Он опять закачал головой, стыдя, сожалея и негодуя. – Ведь вот задача! – обратился он к Раскольникову и тут же, мельком, опять оглядел его с ног до головы. Странен, верно, и он ему показался: в таких лохмотьях, а сам деньги выдает!
– Вы далеко ль отсюда их нашли? – спросил он его.
– Говорю вам: впереди меня шла, шатаясь, тут же на бульваре. Как до скамейки дошла, так и повалилась.
– Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй что из благородных будет, из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, – и он опять нагнулся над ней.
Может, и у него росли такие же дочки – «словно как барышни и из нежных», с замашками благовоспитанных и со всяким перенятым уже модничаньем…
– Главное, – хлопотал Раскольников, – вот этому подлецу как бы не дать! Ну что ж он еще над ней надругается! Наизусть видно, чего ему хочется; ишь подлец, не отходит!
Раскольников говорил громко и указывал на него прямо рукой. Тот услышал и хотел было опять рассердиться, но одумался и ограничился одним презрительным взглядом. Затем медленно отошел еще шагов десять и опять остановился.
– Не дать-то им это можно-с, – отвечал унтер-офицер в раздумье. – Вот кабы они сказали, куда их предоставить, а то… Барышня, а барышня! – нагнулся он снова.
Та вдруг совсем открыла глаза, посмотрела внимательно, как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в ту сторону, откуда пришла.
– Фу, бесстыдники, пристают! – проговорила она, еще раз отмахнувшись. Пошла она скоро, но по-прежнему сильно шатаясь. Франт пошел за нею, но по другой аллее, не спуская с нее глаз.
– Не беспокойтесь, не дам-с, – решительно сказал усач и отправился вслед за ними.
– Эх, разврат-то как ноне пошел! – повторил он вслух, вздыхая.
В эту минуту как будто что-то ужалило Раскольникова; в один миг его как будто перевернуло.
– Послушайте, эй! – закричал он вслед усачу.
Тот оборотился.
– Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его позабавится (он указал на франта). Вам-то чего?
Городовой не понимал и смотрел во все глаза. Раскольников засмеялся.
– Э-эх! – проговорил служивый, махнув рукой, и пошел вслед за франтом и за девочкой, вероятно приняв Раскольникова иль за помешанного, или за что-нибудь еще хуже.
«Двадцать копеек мои унес, – злобно проговорил Раскольников, оставшись один. – Ну пусть и с того тоже возьмет, да и отпустит с ним девочку, тем и кончится… И чего я ввязался тут помогать? Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем, – мне-то чего? И как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?»
Несмотря на эти странные слова, ему стало очень тяжело. Он присел на оставленную скамью. Мысли его были рассеянны… Да и вообще тяжело ему было думать в эту минуту о чем бы то ни было. Он бы хотел совсем забыться, все забыть, потом проснуться и начать совсем сызнова…
– Бедная девочка! – сказал он, посмотрев в опустевший угол скамьи. – Очнется, поплачет, потом мать узнает… Сначала прибьет, а потом высечет, больно и с позором, пожалуй и сгонит… А не сгонит, так все-таки пронюхают Дарьи Францовны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда… Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там… а там опять больница… вино… кабаки… и еще больница… года через два-три – калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с… Разве я таких не видал? А как они делались? Да вот всё так и делались… Тьфу! А пусть! Это, говорят, так и следует… Такой процент, говорят, должен уходить каждый год… куда-то… к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда… было бы, может быть, беспокойнее… А что, коль и Дунечка как-нибудь в процент попадет!.. Не в тот, так в другой?..
«А куда ж я иду? – подумал он вдруг. – Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел, так и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же? И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
Он дивился себе. Разумихин был один из его прежних товарищей по университету. Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в разговорах, ни в забавах, ни в чем он как-то не принимал участия. Занимался он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он очень беден и как-то надменно горд и несообщителен: как будто что-то таил про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то низшее.
С Разумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой таились и глубина и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват. Наружность его была выразительная – высокий, худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании, он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже принужден был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольников не был у него уже месяца четыре, а Разумихин и не знал даже его квартиры. Раз как-то, месяца два тому назад, они было встретились на улице, но Раскольников отвернулся и даже перешел на другую сторону, чтобы тот его не заметил. А Разумихин хоть и заметил, но прошел мимо, не желая тревожить приятеля.

La lettera di sua madre lo aveva tormentato. Ma riguardo al punto principale, fondamentale, non aveva avuto alcun dubbio, nemmeno mentre leggeva la lettera. Il nocciolo della questione era stato risolto nella sua mente, e risolto definitivamente: «Questo matrimonio non ci sarà finché io sarò vivo, e al diavolo il signor Luzhin!»
«Perché è una questione ovvia», mormorava tra sé e sé, sorridendo beffardo e festeggiando con malizia in anticipo il successo della sua decisione. «No, mamma, no, Dunya, non riuscite a ingannarmi!… E poi si scusano anche per non aver chiesto il mio consiglio e aver deciso senza di me! Ma certo! Pensano che ormai non si possa più rompere, ma vedremo – si può o non si può! Che scusa caparbia: “Pëtr Pëtrëvič è un uomo d’affari, dicono, un uomo d’affari tale che non può sposarsi se non con una delle poste, quasi delle ferrovie”. No, Dunetchka, vedo e so tutto ciò di cui hai intenzione di parlarmi a lungo; so anche ciò a cui hai pensato tutta la notte, camminando per la stanza, e ciò per cui hai pregato davanti alla Madonna di Kazan, che si trova nella camera da letto di mamma. È dura salire sul Golgota. Ehm… Allora, è deciso definitivamente: accetterai di sposare un uomo d’affari e razionale, Avdotja Romanovna, che possiede un proprio capitale (che possiede già un proprio capitale, questo è più solido, più imponente), che lavora in due posti e condivide le convinzioni delle nostre ultime generazioni (come scrive la mamma) e, «sembra, sia buono», come osserva la stessa Dunetchka. Sembra tutto magnifico! E proprio questa Dunetchka sembra che per questo si sposi!.. Magnifico! Magnifico!..
…Ma mi chiedo, in fondo, perché la signora mi abbia scritto di quelle «nuove generazioni»? Semplicemente per descrivere una persona o con un fine ulteriore: ingraziarsi la mia simpatia a favore del signor Luzhin? Oh, che astute! Sarebbe interessante chiarire anche un’altra circostanza: fino a che punto entrambe sono state sincere l’una con l’altra quel giorno, quella notte e in tutto il tempo successivo? Tutte le parole tra loro sono state dette apertamente o entrambe hanno capito che l’una e l’altra avevano lo stesso pensiero nel cuore e nella mente, quindi non c’era bisogno di dire tutto ad alta voce e di spifferare invano? Probabilmente è andata in parte così; dalla lettera si vede: a mamma è sembrato un po' brusco, e la mamma ingenua si è rivolta a Dunya con le sue osservazioni. E lei, naturalmente, si è arrabbiata e «ha risposto con fastidio». E come no! Chi non si infurierebbe, quando la questione è chiara anche senza domande ingenue e quando è deciso che non c'è più nulla da dire. E cosa mi scrive: «Ama Duna, Rodja, e lei ti ama più di se stessa»; non saranno forse i rimorsi di coscienza a tormentarla segretamente, per aver acconsentito a sacrificare la figlia per il figlio? «Tu sei la nostra speranza, tu sei tutto per noi!» Oh, mamma mia!...» La rabbia cresceva in lui sempre più forte, e se in quel momento avesse incontrato il signor Luzhin, sembra che lo avrebbe ucciso!
«Ehm, è vero», proseguì, seguendo il turbinio di pensieri che gli turbinavano nella testa, «è vero che bisogna „avvicinarsi a una persona con gradualità e cautela, per conoscerla“; ma il signor Luzhin è una persona chiara. L’importante è che «sia un uomo d’affari e, a quanto pare, buono»: è forse uno scherzo che si sia preso in carico il bagaglio, che si sia accollato a proprie spese la consegna di quel grande baule! E come potrebbe non essere buono? E loro due, la sposa e la madre, assumono un contadino, su un carro coperto di paglia (io, dopotutto, ho viaggiato così)! Niente! Solo che sono novanta verste, «e poi viaggeremo tranquillamente in terza classe», mille verste. Ed è prudente: non si può pretendere più di quanto si possa permettersi; ma voi, signor Luzhin, che cosa vi spinge? Dopotutto è la vostra fidanzata… E non potevate non sapere che la madre attinge alla sua pensione per il viaggio? Certo, qui avete un giro d'affari comune, un'impresa a vantaggio reciproco e con quote uguali, quindi le spese sono a metà; pane e sale insieme, ma il tabacco a parte, come dice il proverbio. E poi l’uomo d’affari le ha un po’ ingannate: il bagaglio costa meno del loro biglietto, e forse lo porteranno anche gratis. Ebbene, non se ne accorgono entrambe, o forse fingono di non vederlo? Eppure sono contente, contente! E pensare che questi sono solo i fiori, mentre i veri frutti devono ancora venire! Perché qui ciò che conta non è l’avarizia, né l’inganno,[12] , ma il tono di tutto questo. È il tono che ci sarà dopo il matrimonio, una profezia… E poi, la mamma, cosa se ne fa di tutto questo? Con cosa si presenterà a San Pietroburgo? Con tre zecchini o con due «bigliettini», come dice quella… vecchia… ehm! Con cosa spera poi di vivere a San Pietroburgo? Dopotutto, per qualche motivo è già riuscita a intuire che non potrà vivere insieme a Dunya dopo il matrimonio, nemmeno all’inizio? Il caro ometto, probabilmente, si è lasciato sfuggire qualcosa, si è tradito, anche se la mamma lo nega con entrambe le mani: «Rinuncerò da sola, dice». Ebbene, su chi spera: su una pensione di centoventi rubli, al netto del debito verso Afanasij Ivanovič? Lì lavora a maglia scialli invernali e ricama manicotti, rovinandosi i suoi vecchi occhi. Ma i foulard aggiungono solo venti rubli all'anno ai centoventi rubli, questo lo so. Significa che, dopotutto, sperano nella nobiltà dei sentimenti del signor Luzhin: «Lui stesso, dicono, lo proporrà, lo chiederà». Tieni d'occhio il portafoglio! Ed è sempre così con queste «anime belle» alla Schiller: fino all'ultimo momento vestono l'uomo di piume di pavone, fino all'ultimo momento sperano nel bene e non nel male; e anche se presagiscono il rovescio della medaglia, non si pronunciano mai in anticipo; il solo pensiero li fa rabbrividire; respingono la verità con entrambe le mani, fino a quando l'uomo abbellito non gliela sbatte in faccia con le sue stesse mani. E mi chiedo se il signor Luzhin abbia delle onorificenze; scommetto che Anna ha un «[13] » all'occhiello e che lui lo indossa ai pranzi dagli appaltatori e dai mercanti. Probabilmente la indosserà anche al suo matrimonio! Ma d'altronde, al diavolo lui!..
…Beh, va bene, lasciamo stare la mamma, che Dio la benedica, lei è fatta così, ma Dunya allora? Dunechka, cara, io ti conosco bene! Dopotutto erano già passati vent’anni dall’ultima volta che ci siamo visti: il tuo carattere l’avevo già capito. La mamma scrive che «Dunya può sopportare molto». Questo lo sapevo. Lo sapevo già due anni e mezzo fa e da allora, per due anni e mezzo, ho pensato proprio a questo, al fatto che «Dunya può sopportare molto». Se riesce a sopportare il signor Svidrigailov, con tutte le conseguenze del caso, significa che davvero può sopportare molto. E ora, insieme a mamma, abbiamo immaginato che si possa sopportare anche il signor Luzhin, che espone la teoria sul vantaggio delle mogli prese dalla miseria e favorite dai mariti, e che lo fa quasi al primo incontro. Va bene, supponiamo che lui si sia «lasciato sfuggire qualcosa», anche se è un uomo razionale (quindi, forse, non si è affatto lasciato sfuggire nulla, ma intendeva proprio chiarirlo al più presto), ma Dunya, Dunya? Dopotutto, per lei l’uomo è chiaro, e con quell’uomo dovrà vivere. Dopotutto, mangerà solo pane nero e lo berrà con l'acqua, ma non venderà la sua anima, né cederà la sua libertà morale in cambio del comfort; non la cederà per tutto lo Schleswig-Holstein, figuriamoci per il signor Luzhin. No, Dunya non era quella, per quanto ne sapevo, e... beh, certo, non è cambiata nemmeno adesso! Che dire! Gravi gli Svidrigailov! È dura vagare tutta la vita come governante per le province per duecento rubli, ma so comunque che mia sorella andrebbe piuttosto dai negri da un piantatore o dai lettoni da un tedesco del Mar Baltico, piuttosto che avvilire il proprio spirito e il proprio senso morale legandosi a un uomo che non rispetta e con cui non ha nulla a che fare, – per sempre, solo per un suo tornaconto personale! E anche se il signor Luzhin fosse tutto d'oro purissimo o di un unico diamante, allora non accetterebbe di diventare la concubina legittima del signor Luzhin! Perché allora ora accetta? In che cosa sta il trucco? Qual è la soluzione? La questione è chiara: per se stessa, per il proprio benessere, persino per salvarsi dalla morte, non si venderebbe, ma per un altro eccola che si vende! Per il suo amato, per l’uomo che adora, si venderebbe! Ecco in cosa consiste tutta la nostra questione: per un fratello, per una madre si venderebbe! Si venderebbe tutto! Oh, qui, se ne abbiamo l’occasione, calpesteremo anche il nostro senso morale; la libertà, la tranquillità, persino la coscienza, tutto, tutto porteremo al mercato. Che vada al diavolo la vita! Basta che questi nostri amati siano felici. Non solo, inventeremo la nostra casistica, impareremo dai gesuiti e, per un po', forse, tranquillizzeremo anche noi stessi, ci convinceremo che è così che deve essere, che è davvero necessario per un buon fine. Noi siamo proprio così, ed è chiaro come il sole. È chiaro che qui non c'è nessun altro se non Rodion Romanovich Raskolnikov in azione e in primo piano. Ma come, la sua felicità può sistemarlo, mantenerlo all’università, farlo socio in ufficio, assicurargli tutto il suo destino; forse in seguito diventerà ricco, onorato, rispettato, e forse finirà la vita come un uomo illustre! E la madre? Ma qui c'è Rodja, l'inestimabile Rodja, il primogenito! Come non sacrificare almeno una figlia del genere per un primogenito come lui! Oh, cuori dolci e ingiusti! E che dire: qui non rinunceremo nemmeno alla sorte di Sonya! Sonya, Sonya Marmeladova, eterna Sonya, finché il mondo esisterà! Ma avete misurato appieno il sacrificio, il sacrificio? È così? È alla vostra portata? È a vostro vantaggio? È ragionevole? Sapete, Dunetchka, che il destino di Sonya non è affatto peggiore di quello con il signor Luzhin? «Qui non può esserci amore», scrive la mamma. E se, oltre all’amore, non ci potesse essere nemmeno il rispetto, ma, al contrario, ci fossero già disgusto, disprezzo, repulsione, che ne sarebbe allora? E ne risulterebbe allora che, di nuovo, bisognerebbe «osservare la purezza». Non è così, forse? Capisci, capisci, capisci cosa significa questa purezza? Capisci che la purezza di Luzhin è uguale a quella di Sonya, e forse anche peggiore, più ripugnante, più meschina, perché tu, Dunochka, conti comunque su un eccesso di agi, mentre lì si tratta semplicemente di morire di fame! «Costa cara, cara, Dunetchka, questa purezza!» E se poi non ce la farai più, te ne pentirai? Quanta angoscia, quanta tristezza, quante maledizioni, quante lacrime nascoste a tutti, perché non sei mica Marfa Petrovna? E con la madre cosa succederà allora? Dopotutto, già adesso è inquieta, soffre; e allora, quando vedrà tutto chiaramente? E con me?.. Ma cosa avete pensato davvero di me? Non voglio il vostro sacrificio, Dunetchka, non lo voglio, mammina! Non accadrà finché sarò vivo, non accadrà, non accadrà! Non lo accetto!»
All'improvviso si rese conto di ciò che stava per dire e si fermò.
«Non succederà? E cosa farai per impedire che accada? Lo proibirai? E che diritto hai di farlo? Cosa puoi promettere loro in cambio per avere tale diritto? Dedicare loro tutto il tuo destino, tutto il tuo futuro, quando finirai gli studi e troverai un impiego? L’abbiamo sentito, ma quelle erano solo chiacchiere, e adesso? Dopotutto, ora bisogna fare qualcosa, lo capisci? E tu cosa stai facendo adesso? Li stai derubando. Dopotutto, i soldi per la loro pensione da cento rubli e per i signori Svidrigailov li ottengono come pegno! Da Svidrigailov, da Afanasij Ivanovich Vakhrushin, come li proteggerai, futuro milionario, Zeus, che disponi del loro destino? Tra dieci anni? Ma tra dieci anni la madre avrà il tempo di diventare cieca per via dei foulard, e forse anche per via delle lacrime; si consumerà a causa del digiuno; e la sorella? Beh, prova a immaginare cosa potrebbe succedere a tua sorella tra dieci anni o in questi dieci anni? Hai indovinato?»
Così si tormentava e si stuzzicava con queste domande, quasi con un certo piacere. Del resto, tutte queste domande non erano nuove, né improvvise, ma vecchie, dolorose, di lunga data. Era già da tempo che avevano cominciato a tormentarlo e a lacerargli il cuore. Da molto tempo ormai tutta questa attuale angoscia era nata in lui, era cresciuta, si era accumulata e negli ultimi tempi era maturata e si era concentrata, assumendo la forma di una domanda terribile, selvaggia e fantastica, che gli tormentava il cuore e la mente, esigendo irresistibilmente una risposta. Ora, invece, la lettera della madre lo aveva colpito all’improvviso come un tuono. Era chiaro che ora non bisognava più struggersi, non soffrire passivamente, limitandosi a ragionare sul fatto che le questioni erano irrisolvibili, ma bisognava assolutamente fare qualcosa, e subito, e il più presto possibile. A tutti i costi bisognava decidere, almeno qualcosa, o...
«O rinunciare del tutto alla vita! – esclamò improvvisamente in preda alla frenesia – accettare docilmente il destino così com’è, una volta per tutte, e soffocare in me stesso ogni cosa, rinunciando a ogni diritto di agire, di vivere e di amare!»
«Capite, capite, gentile signore, cosa significa quando non c'è più nessun posto dove andare? – gli tornò improvvisamente in mente la domanda di ieri di Marmeladov – perché è necessario che ogni persona possa andare almeno da qualche parte…»
All’improvviso trasalì: un pensiero, anch’esso di ieri, gli attraversò di nuovo la mente. Ma non trasalì perché quel pensiero gli era balenato in mente. Dopotutto sapeva, aveva presentito che sarebbe «balenato» inevitabilmente, e lo stava già aspettando; e poi quel pensiero non era affatto di ieri. Ma la differenza era che un mese fa, e persino ieri, era solo un sogno, mentre ora… ora si era presentata all’improvviso non come un sogno, ma in una forma nuova, minacciosa e del tutto sconosciuta a lui, e lui se ne rese conto all’improvviso… Gli rimbombò nella testa e gli si oscurarono gli occhi.
Si guardò frettolosamente intorno, cercava qualcosa. Voleva sedersi e cercava una panchina; stava infatti passando per il viale K. Una panchina si intravedeva davanti a lui, a un centinaio di passi. Si affrettò il più possibile; ma lungo la strada gli capitò una piccola avventura che per qualche minuto attirò tutta la sua attenzione.
Mentre cercava una panchina, notò davanti a sé, a una ventina di passi di distanza, una donna che camminava, ma all’inizio non le prestò alcuna attenzione, così come non aveva prestato attenzione a tutti gli oggetti che gli erano sfrecciati davanti fino a quel momento. Gli era già capitato molte volte, ad esempio, di tornare a casa senza ricordare affatto la strada che aveva percorso, e ormai si era abituato a camminare in quel modo. Ma in quella donna c'era qualcosa di così strano e che saltava all'occhio fin dal primo sguardo, che a poco a poco la sua attenzione cominciò a fissarsi su di lei – dapprima con riluttanza e quasi con fastidio, poi sempre più intensamente. All'improvviso gli venne voglia di capire cosa ci fosse di così strano proprio in quella donna. In primo luogo, doveva essere una ragazza molto giovane, che camminava in quel caldo torrido a capo scoperto, senza ombrello e senza guanti, agitando le braccia in modo un po’ buffo. Indossava un abitino di seta, di un tessuto leggero («di stoffa»), ma anche quello in qualche modo indossato in modo molto strano, appena allacciato, e strappato dietro in vita, proprio all’inizio della gonna; un intero ciuffo sporgeva e penzolava. Un piccolo foulard era gettato sul collo nudo, ma sporgeva in modo storto e di traverso. Per finire, la ragazza camminava a fatica, inciampando e barcollando in tutte le direzioni. Questo incontro attirò finalmente tutta l'attenzione di Raskolnikov. Si avvicinò alla ragazza proprio vicino alla panchina, ma, una volta raggiunta, lei vi si lasciò cadere sopra, in un angolo, gettò la testa all'indietro sullo schienale e chiuse gli occhi, a quanto pare per la stanchezza estrema. Osservandola attentamente, capì subito che era completamente ubriaca. Era strano e bizzarro osservare un simile spettacolo. Pensò persino di essersi sbagliato. Davanti a lui c'era un visino estremamente giovane, di sedici anni, forse anche solo di quindici: piccolo, biondissimo, grazioso, ma tutto arrossato e come gonfio. La ragazza, a quanto pareva, capiva ben poco; aveva incrociato una gamba sull’altra, sporgendola molto più del dovuto, e, a quanto pareva, era ben poco consapevole di trovarsi in strada.
Raskolnikov non si sedette e non voleva andarsene, ma se ne stava lì davanti a lei, perplesso. Quel viale era sempre deserto, ma ora, alle due del pomeriggio e con un tale caldo, non c’era quasi nessuno. Eppure, a una quindicina di passi di distanza, all'estremità del viale, si era fermato un signore che, a quanto pareva, avrebbe voluto anch'egli avvicinarsi alla ragazza con qualche intento. Probabilmente anche lui l'aveva vista da lontano e la stava raggiungendo, ma Raskolnikov gli aveva impedito di farlo. Gli lanciava sguardi maligni, cercando però che lui non se ne accorgesse, e aspettava con impazienza il suo turno, quando quel fastidioso straccione se ne fosse andato. La cosa era chiara. Quel signore aveva una trentina d'anni, era corpulento, grasso, roseo, con le labbra rosa e i baffetti, e vestito in modo molto elegante. Raskolnikov si arrabbiò terribilmente; gli venne improvvisamente voglia di offendere in qualche modo quel dandy grasso. Lasciò per un attimo la ragazzina e si avvicinò al signore.
– Ehi, tu, Svidrigailov! Che ci fai qui? – gridò, stringendo i pugni e ridendo con le labbra schiumanti di rabbia.
– Che cosa significa? – chiese severamente il signore, aggrottando le sopracciglia e fingendo di essere sorpreso.
– Vattene, ecco cosa!
– Come osi, mascalzone!
E brandì la frusta. Raskolnikov gli si avventò contro a pugni, senza nemmeno considerare che quel signore corpulento avrebbe potuto avere la meglio anche su due come lui. Ma in quel momento qualcuno lo afferrò saldamente da dietro, e tra loro si frappose un poliziotto.
– Basta, signori, non litigate in luoghi pubblici. Cosa volete? Chi siete? – si rivolse severamente a Raskolnikov, dopo aver notato i suoi stracci.
Raskolnikov lo guardò attentamente. Era un bel volto da soldato, con baffi e basette grigi e uno sguardo perspicace.
– È proprio lei che mi serve – gridò, afferrandolo per un braccio. – Sono un suo ex studente, Raskolnikov… Può verificarlo anche lei – si rivolse al signore – e ora venga con me, le faccio vedere una cosa…
E, afferrando il poliziotto per un braccio, lo trascinò verso una panchina.
– Ecco, guardi, è completamente ubriaca, stava camminando sul viale: chissà da dove viene, ma non sembra che faccia quel mestiere. È più probabile che l’abbiano fatta ubriacare da qualche parte e l’abbiano ingannata… per la prima volta… capisce? E l’hanno mandata in strada così com’era. Guardi come è strappato il vestito, guardi come è indossato: l’hanno vestita, non si è vestita da sola, e l’hanno vestita mani inesperte, mani da uomo. Si vede. E ora guardate qui: questo dandy, con cui stavo per azzuffarmi, non lo conosco, lo vedo per la prima volta; ma anche lui l'ha notata per strada, ubriaca, incapace di ricordarsi di sé, e ora ha una voglia matta di avvicinarsi e di prenderla – visto che è in quello stato – e portarla da qualche parte... E questo è sicuramente vero; credetemi, non mi sbaglio. Ho visto io stesso come la osservava e la seguiva, solo che io gli ho impedito di farlo, e ora lui aspetta solo che io me ne vada. Eccolo lì, si è allontanato un po', sta lì come se stesse arrotolando una sigaretta... Come potremmo impedirglielo? Come potremmo mandarla a casa, – pensateci un po'!
Il poliziotto capì tutto in un attimo. Il signore grasso era, ovviamente, facile da capire, restava la ragazzina. L'agente si chinò su di lei per guardarla più da vicino, e sui suoi lineamenti si dipinse una sincera compassione.
– Ah, che peccato! – disse scuotendo la testa, – è ancora proprio una bambina. L’hanno ingannata, ecco cosa. Ascolti, signorina, – cominciò a chiamarla, – dove abita? – La ragazza aprì gli occhi stanchi e arrossati, guardò con sguardo assente chi la interrogava e fece un gesto di diniego con la mano.
– Ascolti, – disse Raskolnikov, – ecco (frugò in tasca e tirò fuori venti copechi; li aveva trovati), ecco, prenda un cocchiere e gli dica di portarla all’indirizzo. Basta solo che ci dica l’indirizzo!
– Signorina, signorina? – ricominciò il poliziotto, dopo aver preso i soldi – Le chiamo subito un cocchiere e la accompagno io stesso. Dove vuole andare? Eh? Dove desidera alloggiare?
– Andate via! Mi state dando fastidio! – borbottò la ragazza, allontanandolo di nuovo con un gesto della mano.
– Ah, ah, che brutta cosa! Ah, che vergogna, signorina, che vergogna! – Scosse di nuovo la testa, con un misto di vergogna, rammarico e indignazione. – Ecco un bel problema! – si rivolse a Raskolnikov e subito, con uno sguardo fugace, lo squadrò di nuovo dalla testa ai piedi. Gli era sembrato strano, in effetti: vestito in quei cenci, eppure distribuiva soldi!
– Li ha trovati lontano da qui? – gli chiese.
– Vi dico che mi camminava davanti, barcollando, proprio qui sul viale. Appena è arrivata alla panchina, è crollata a terra.
– Ah, che vergogna si è diffusa al mondo, Signore! Una ragazza così semplice, e già ubriaca! L’hanno ingannata, è così! Ecco, anche il vestitino è strappato… Ah, come è dilagata la dissolutezza d’oggi!.. E forse sarà di buona famiglia, di qualche famiglia povera… Ce ne sono molte così d’oggi. A prima vista sembra una ragazza delicata, quasi una signorina, – e lui si chinò di nuovo su di lei.
Forse anche lui aveva delle figlie così – «come signorine e delicate», con modi ben educati e con ogni sorta di moda già assimilata…
– L’importante – si affrettò a dire Raskolnikov – è di non lasciarlo fare a questo mascalzone! Altrimenti se ne approfitterà ancora di lei! Si vede a prima vista cosa vuole; guarda quel mascalzone, non se ne va!
Raskolnikov parlava ad alta voce e lo indicava direttamente con la mano. Quello lo sentì e stava per arrabbiarsi di nuovo, ma ci ripensò e si limitò a lanciargli uno sguardo sprezzante. Poi si allontanò lentamente di altri dieci passi e si fermò di nuovo.
– Non si può certo negarglielo – rispose il sottufficiale pensieroso. – Se solo dicessero dove portarli, invece... Signorina, signorina! – si chinò di nuovo.
Ma lei improvvisamente aprì completamente gli occhi, guardò attentamente, come se avesse capito qualcosa, si alzò dalla panchina e tornò indietro da dove era venuta.
– Che schifo, che sfacciati, mi stanno addosso! – disse lei, scacciandoli con un altro gesto della mano. Camminava veloce, ma continuava a barcollare vistosamente. Il dandy la seguì, ma prendendo un altro viale, senza toglierle gli occhi di dosso.
– Non si preoccupi, non lo lascerò fare – disse con tono deciso l'uomo dai baffi, e si mise al loro seguito.
– Ah, che dissolutezza che c’è oggi! – ripeté ad alta voce, sospirando.
In quel momento fu come se qualcosa avesse colpito Raskolnikov; in un istante si sentì come capovolto.
– Ehi, ascolti! – gridò all’uomo baffuto.
Quello si voltò.
– Lasciatelo stare! Che vi importa? Smettetela! Lasciategli un po' di divertimento (indicò il dandy). A voi che importa?
Il poliziotto non capiva e lo guardava con gli occhi sgranati. Raskolnikov rise.
– Eh! – disse il poliziotto, agitando una mano, e si incamminò dietro al dandy e alla ragazzina, probabilmente scambiando Raskolnikov per un pazzo, o per qualcosa di peggio.
«Mi ha portato via venti copechi», disse con rabbia Raskolnikov, rimasto solo. – Beh, che se li prenda anche quelli, e che lasci andare la ragazza con lui, così finisce tutto… E perché mi sono intromesso ad aiutare? Ma chi sono io per aiutare? Ho forse il diritto di aiutare? Che si divorino a vicenda, a me che importa? E come ho osato dare quei venti copechi. Sono forse miei?»
Nonostante queste strane parole, si sentì molto oppresso. Si accasciò sulla panchina abbandonata. I suoi pensieri erano confusi… E in generale gli era difficile pensare a qualsiasi cosa in quel momento. Avrebbe voluto perdersi completamente, dimenticare tutto, poi svegliarsi e ricominciare da capo…
– Povera bambina! – disse lui, guardando l'angolo vuoto della panchina. – Si sveglierà, piangerà, poi la madre lo scoprirà… Prima la picchierà, poi la frusterà, con dolore e vergogna, forse la caccerà via… E se non la caccerà via, comunque Darja Frantsovna lo verrà a sapere, e la mia bambina comincerà a vagare, qua e là… Poi subito l’ospedale (e questo succede sempre a quelle che vivono con madri molto oneste e che si divertono di nascosto), beh, e lì… e lì di nuovo l’ospedale… vino… bettole… e ancora l’ospedale… tra due o tre anni – una storpia, in totale della sua vita solo diciannove o diciotto anni dalla nascita… Non ne ho forse visti di simili? E come sono diventati così? Beh, è andata proprio così... Bah! E che sia! È così, dicono, che deve andare... Una certa percentuale, dicono, deve andarsene ogni anno... da qualche parte... al diavolo, probabilmente, per rinfrescare gli altri e non dar loro fastidio. Percentuale! Sono davvero belle queste loro paroline: sono così rassicuranti, scientifiche. Si dice: percentuale, quindi non c'è nulla di cui preoccuparsi. Se fosse un'altra parola, beh, allora... forse ci si preoccuperebbe di più... E se anche Dunetchka finisse in qualche modo nella percentuale! ... Se non in quella, in un'altra?..
«E dove sto andando? – pensò all’improvviso. – Strano. Dopotutto sono partito per un motivo. Appena ho letto la lettera, sono partito… Sono andato all’Isola Vasilyevskaya, da Razumikhin, ecco dove, ora… me lo ricordo. Ma perché, però? E come mai proprio ora mi è venuta in mente l'idea di andare da Razumichin? È incredibile».
Si stupiva di se stesso. Razumikhin era uno dei suoi vecchi compagni di università. È degno di nota il fatto che Raskolnikov, durante gli anni dell’università, non avesse quasi nessun amico, tenesse le distanze da tutti, non andasse a trovare nessuno e ricevesse raramente visite a casa sua. Del resto, ben presto anche gli altri gli voltarono le spalle. Né alle riunioni comuni, né alle conversazioni, né ai divertimenti, né a nulla egli partecipava in alcun modo. Si dedicava allo studio con grande impegno, senza risparmiarsi, e per questo era rispettato, ma nessuno lo amava. Era molto povero e in qualche modo altezzoso, orgoglioso e poco comunicativo: come se nascondesse qualcosa. Ad alcuni compagni sembrava che guardasse tutti loro come bambini, dall'alto in basso, come se li avesse superati tutti in sviluppo, conoscenza e convinzioni, e che considerasse le loro convinzioni e i loro interessi come qualcosa di inferiore.
Con Razumichin, invece, per qualche motivo andava d’accordo; o meglio, non era tanto che andasse d’accordo, quanto che con lui era più loquace e sincero. Del resto, con Razumichin era impossibile avere un altro tipo di rapporto. Era un ragazzo straordinariamente allegro e loquace, buono fino alla semplicità. D'altronde, sotto quella semplicità si nascondevano anche profondità e dignità. I migliori tra i suoi compagni lo capivano, tutti lo amavano. Non era affatto stupido, anche se a volte era davvero un po' ingenuo. Il suo aspetto era espressivo: alto, magro, sempre ben rasato, dai capelli neri. A volte si scatenava ed era famoso per la sua forza. Una notte, in compagnia, con un solo colpo mise al tappeto un guardiano alto un metro e venti. Poteva bere all’infinito, ma poteva anche non bere affatto; a volte si comportava in modo persino inaccettabile, ma poteva anche non farlo affatto. Razumichin era notevole anche perché nessuna sventura lo turbava mai e nessuna circostanza avversa, a quanto pareva, riusciva a schiacciarlo. Avrebbe potuto alloggiare anche sul tetto, sopportare una fame infernale e un freddo straordinario. Era molto povero e si manteneva decisamente da solo, guadagnandosi da vivere con lavori di ogni genere. Conosceva una miriade di fonti da cui attingere, ovviamente guadagnandosi da vivere. Una volta non riscaldò affatto la sua stanza per tutto l'inverno e sosteneva che fosse persino più piacevole, perché nel freddo si dorme meglio. In quel momento era stato costretto anche lui a lasciare l'università, ma non per molto, e si affrettava con tutte le sue forze a sistemare le cose, in modo da poter continuare. Raskolnikov non si vedeva da lui già da quattro mesi, e Razumikhin non conosceva nemmeno il suo appartamento. Una volta, circa due mesi fa, si erano incontrati per strada, ma Raskolnikov si era voltato dall’altra parte e aveva persino attraversato la strada per non farsi notare. E Razumikhin, pur avendolo notato, era passato oltre, non volendo disturbare l’amico.