Capitolo Tre

Главное дело было в том, что он, до самой последней минуты, никак не ожидал подобной развязки. Он куражился до последней черты, не предполагая даже возможности, что две нищие и беззащитные женщины могут выйти из-под его власти. Убеждению этому много помогли тщеславие и та степень самоуверенности, которую лучше всего назвать самовлюбленностию. Петр Петрович, пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою, высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим лицом в зеркале. Но более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что было выше его.
Напоминая теперь с горечью Дуне о том, что он решился взять ее, несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже чувствовал глубокое негодование против такой «черной неблагодарности». А между тем, сватаясь тогда за Дуню, он совершенно уже был убежден в нелепости всех этих сплетен, опровергнутых всенародно самой Марфой Петровной и давно уже оставленных всем городишком, горячо оправдывавшим Дуню. Да он и сам не отрекся бы теперь от того, что все это уже знал и тогда. И тем не менее он все-таки высоко ценил свою решимость возвысить Дуню до себя и считал это подвигом. Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную, возлелеянную им мысль, на которую он уже не раз любовался, и понять не мог, как другие могли не любоваться на его подвиг. Явившись тогда с визитом к Раскольникову, он вошел с чувством благодетеля, готовящегося пожать плоды и выслушать весьма сладкие комплименты. И уж конечно, теперь, сходя с лестницы, он считал себя в высочайшей степени обиженным и непризнанным.
Дуня же была ему просто необходима; отказаться от нее для него было немыслимо. Давно уже, уже несколько лет, со сластию мечтал он о женитьбе, но все прикапливал денег и ждал. Он с упоением помышлял, в глубочайшем секрете, о девице благонравной и бедной (непременно бедной), очень молоденькой, очень хорошенькой, благородной и образованной, очень запуганной, чрезвычайно много испытавшей несчастий и вполне перед ним приникшей, такой, которая бы всю жизнь считала его спасением своим, благоговела перед ним, подчинялась, удивлялась ему, и только ему одному. Сколько сцен, сколько сладостных эпизодов создал он в воображении на эту соблазнительную и игривую тему, отдыхая в тиши от дел! И вот мечта стольких лет почти уже осуществлялась: красота и образование Авдотьи Романовны поразили его; беспомощное положение ее раззадорило его до крайности. Тут являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он чувствовал это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь за его подвиг и благоговейно уничтожится перед ним, а он-то будет безгранично и всецело владычествовать!.. Как нарочно, незадолго перед тем, после долгих соображений и ожиданий, он решил наконец окончательно переменить карьеру и вступить в более обширный круг деятельности, а с тем вместе мало-помалу перейти и в более высшее общество, о котором он давно уже с сладострастием подумывал… Одним словом, он решился попробовать Петербурга. Он знал, что женщинами можно «весьма и весьма» много выиграть. Обаяние прелестной, добродетельной и образованной женщины могло удивительно скрасить его дорогу, привлечь к нему, создать ореол… и вот все рушилось! Этот теперешний внезапный, безобразный разрыв подействовал на него, как удар грома. Это была какая-то безобразная шутка, нелепость! Он только капельку покуражился: он даже не успел и высказаться, он просто пошутил, увлекся, а кончилось так серьезно! Наконец, ведь он уже даже любил по-своему Дуню, он уже владычествовал над нею в мечтах своих – и вдруг!.. Нет! Завтра же, завтра же все это надо восстановить, залечить, исправить, а главное – уничтожить этого заносчивого молокососа мальчишку, который был всему причиной. С болезненным ощущением припоминался ему, тоже как-то невольно, Разумихин… но, впрочем, он скоро с этой стороны успокоился: «Еще бы и этого-то поставить с ним рядом!» Но кого он в самом деле серьезно боялся, – так это Свидригайлова… Одним словом, предстояло много хлопот…
* * *
– Нет, я, я более всех виновата! – говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, – я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, я и не воображала, чтоб это был такой недостойный человек! Если б я разглядела его раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня, брат!
– Бог избавил! бог избавил! – бормотала Пульхерия Александровна, но как-то бессознательно, как будто еще не совсем взяв в толк все, что случилось.
Все радовались, через пять минут даже смеялись. Иногда только Дунечка бледнела и сдвигала брови, припоминая случившееся. Пульхерия Александровна и воображать не могла, что она тоже будет рада; разрыв с Лужиным представлялся ей еще утром страшною бедой. Но Разумихин был в восторге. Он не смел еще вполне его выразить, но весь дрожал как в лихорадке, как будто пятипудовая гиря свалилась с его сердца. Теперь он имеет право отдать им всю свою жизнь, служить им… Да мало ли что теперь! А впрочем, он еще пугливее гнал дальнейшие мысли и боялся своего воображения. Один только Раскольников сидел все на том же месте, почти угрюмый и даже рассеянный. Он, всего больше настаивавший на удалении Лужина, как будто всех меньше интересовался теперь случившимся. Дуня невольно подумала, что он все еще очень на нее сердится, а Пульхерия Александровна приглядывалась к нему боязливо.
– Что же сказал тебе Свидригайлов? – подошла к нему Дуня.
– Ах, да, да! – вскричала Пульхерия Александровна.
Раскольников поднял голову:
– Он хочет непременно подарить тебе десять тысяч рублей и при этом заявляет желание тебя однажды видеть в моем присутствии.
– Видеть! Ни за что на свете! – вскричала Пульхерия Александровна, – и как он смеет ей деньги предлагать!
Затем Раскольников передал (довольно сухо) разговор свой с Свидригайловым, пропустив о призраках Марфы Петровны, чтобы не вдаваться в излишнюю материю, и чувствуя отвращение заводить какой бы то ни было разговор, кроме самого необходимого.
– Что же ты ему отвечал? – спросила Дуня.
– Сперва сказал, что не передам тебе ничего. Тогда он объявил, что будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть его к тебе была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует… Он не хочет, чтобы ты вышла за Лужина… Вообще же говорил сбивчиво.
– Как ты сам его объясняешь себе, Родя? Как он тебе показался?
– Признаюсь, ничего хорошо не понимаю. Предлагает десять тысяч, а сам говорил, что не богат. Объявляет, что хочет куда-то уехать, и через десять минут забывает, что об этом говорил. Вдруг тоже говорит, что хочет жениться и что ему уж невесту сватают… Конечно, у него есть цели, и всего вероятнее – дурные. Но опять как-то странно предположить, чтоб он так глупо приступил к делу, если б имел на тебя дурные намерения… Я, разумеется, отказал ему, за тебя, в этих деньгах, раз навсегда. Вообще он мне очень странным показался, и… даже… с признаками как будто помешательства. Но я мог и ошибиться; тут просто, может быть, надувание своего рода. Смерть Марфы Петровны, кажется, производит на него впечатление…
– Упокой, господи, ее душу! – воскликнула Пульхерия Александровна, – вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не брать только у этого, пока сам не догадается.
Дуню как-то уж слишком поразило предложение Свидригайлова. Она все стояла задумавшись.
– Он что-нибудь ужасное задумал! – проговорила она почти шепотом про себя, чуть не содрогаясь.
Раскольников приметил этот чрезмерный страх.
– Кажется, придется мне не раз еще его увидать, – сказал он Дуне.
– Будем следить! Я его выслежу! – энергически крикнул Разумихин. – Глаз не спущу! Мне Родя позволил. Он мне сам сказал давеча: «Береги сестру». А вы позволите, Авдотья Романовна?
Дуня улыбнулась и протянула ему руку, но забота не сходила с ее лица. Пульхерия Александровна робко на нее поглядывала; впрочем, три тысячи ее, видимо, успокоивали.
Через четверть часа все были в самом оживленном разговоре. Даже Раскольников хоть и не разговаривал, но некоторое время внимательно слушал. Ораторствовал Разумихин.
– И зачем, зачем вам уезжать! – с упоением разливался он восторженною речью, – и что вы будете делать в городишке? А главное, вы здесь все вместе и один другому нужны, уж как нужны, – поймите меня! Ну, хоть некоторое время… Меня же возьмите в друзья, в компаньоны, и уж уверяю, что затеем отличное предприятие. Слушайте, я вам в подробности это все растолкую – весь проект! У меня еще утром, когда ничего еще не случилось, в голове уж мелькало… Вот в чем дело: есть у меня дядя (я вас познакомлю; прескладной и препочтенный старичонка!), а у этого дяди есть тысяча рублей капиталу, а сам живет пенсионом и не нуждается. Второй год как он пристает ко мне, чтоб я взял у него эту тысячу, а ему бы по шести процентов платил. Я штуку вижу: ему просто хочется мне помочь; но прошлого года мне было не надо, а нынешний год я только приезда его поджидал и решился взять. Затем вы дадите другую тысячу, из ваших трех, и вот и довольно на первый случай, вот мы и соединимся. Что ж мы будем делать?
Тут Разумихин принялся развивать свой проект и много толковал о том, как почти все наши книгопродавцы и издатели мало знают толку в своем товаре, а потому обыкновенно и плохие издатели, между тем как порядочные издания вообще окупаются и дают процент, иногда значительный. Об издательской-то деятельности и мечтал Разумихин, уже два года работавший на других и недурно знавший три европейские языка, несмотря на то, что дней шесть назад сказал было Раскольникову, что в немецком «швах», с целью уговорить его взять на себя половину переводной работы и три рубля задатку: и он тогда соврал, и Раскольников знал, что он врет.
– Зачем, зачем же нам свое упускать, когда у нас одно из главнейших средств очутилось – собственные деньги? – горячился Разумихин. – Конечно, нужно много труда, но мы будем трудиться, вы, Авдотья Романовна, я, Родион… иные издания дают теперь славный процент! А главная основа предприятия в том, что будем знать, что именно надо переводить. Будем и переводить, и издавать, и учиться, всё вместе. Теперь я могу быть полезен, потому что опыт имею. Вот уже два года скоро по издателям шныряю и всю их подноготную знаю: не святые горшки лепят, поверьте! И зачем, зачем мимо рта кусок проносить! Да я сам знаю, и в тайне храню, сочинения два-три таких, что за одну только мысль перевесть и издать их можно рублей по сту взять за каждую книгу, а за одну из них я и пятисот рублей за мысль не возьму. И что вы думаете, сообщи я кому, пожалуй, еще усумнится, такое дубье! А уж насчет собственно хлопот по делам, типографий, бумаги, продажи, это вы мне поручите! Все закоулки знаю! Помаленьку начнем, до большого дойдем, по крайней мере прокормиться чем будет, и уж по всяком случае свое вернем.
У Дуни глаза блестели.
– То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьич, – сказала она.
– Я тут, конечно, ничего не знаю, – отозвалась Пульхерия Александровна, – может, оно и хорошо, да опять ведь и бог знает. Ново как-то, неизвестно. Конечно, нам остаться здесь необходимо, хоть на некоторое время…
Она посмотрела на Родю.
– Как ты думаешь, брат? – сказала Дуня.
– Я думаю, что у него очень хорошая мысль, – ответил он. – О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
– Ура! – закричал Разумихин, – теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
– Как, Родя, ты уж уходишь? – даже с испугом спросила Пульхерия Александровна.
– В такую-то минуту! – крикнул Разумихин.
Дуня смотрела на брата с недоверчивым удивлением. В руках его была фуражка; он готовился выйти.
– Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, – как-то странно проговорил он.
Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка.
– А ведь кто знает, может и последний раз видимся, – прибавил он нечаянно.
Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.
– Да что с тобой! – вскрикнула мать.
– Куда идешь ты, Родя? – как-то странно спросила Дуня.
– Так, мне очень надо, – ответил он смутно, как бы колеблясь в том, что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
– Я хотел сказать… идя сюда… я хотел сказать вам, маменька… и тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись. Я себя нехорошо чувствую, я не спокоен… я после приду, сам приду, когда… можно будет. Я вас помню и люблю… Оставьте меня! Оставьте меня одного! Я так решил, еще прежде… Я это наверно решил… Что бы со мною ни было, погибну я или нет, я хочу быть один. Забудьте меня совсем. Это лучше… Не справляйтесь обо мне. Когда надо, я сам приду или… вас позову. Может быть, все воскреснет!.. А теперь, когда любите меня, откажитесь… Иначе я вас возненавижу, я чувствую… Прощайте!
– Господи! – вскрикнула Пульхерия Александровна.
И мать и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.
– Родя, Родя! Помирись с нами, будем по-прежнему! – воскликнула бедная мать.
Он медленно повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня догнала его.
– Брат! Что ты с матерью делаешь! – прошептала она со взглядом, горевшим от негодования.
Он тяжело посмотрел на нее.
– Ничего, я приду, я буду ходить! – пробормотал он вполголоса, точно не вполне сознавая, о чем хочет сказать, и вышел из комнаты.
– Бесчувственный, злобный эгоист! – вскрикнула Дуня.
– Он су-ма-сшедший, а не бесчувственный! Он помешанный! Неужели вы этого не видите? Вы бесчувственная после этого!.. – горячо прошептал Разумихин над самым ее ухом, крепко стиснув ей руку.
– Я сейчас приду! – крикнул он, обращаясь к помертвевшей Пульхерии Александровне, и выбежал из комнаты.
Раскольников поджидал его в конце коридора.
– Я так и знал, что ты выбежишь, – сказал он. – Воротись к ним и будь с ними… Будь и завтра у них… и всегда… Я… может, приду… если можно. Прощай!
И, не протягивая руки, он пошел от него.
– Да куда ты? Что ты? Да что с тобой? Да разве можно так!.. – бормотал совсем потерявшийся Разумихин.
Раскольников остановился еще раз.
– Раз навсегда: никогда ни о чем меня не спрашивай. Нечего мне тебе отвечать… Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда… Оставь меня, а их… не оставь. Понимаешь меня?
В коридоре было темно; они стояли возле лампы. С минуту они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними… Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих сторон… Разумихин побледнел как мертвец.
– Понимаешь теперь?.. – сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. – Воротись, ступай к ним, – прибавил он вдруг и, быстро повернувшись, пошел из дому…
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум… Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.

La cosa principale era che, fino all'ultimo momento, non si era affatto aspettato un simile epilogo. Si era innescato fino all'ultimo, senza nemmeno supporre la possibilità che due donne misere e indifese potessero sfuggire al suo potere. A questa convinzione contribuivano in gran parte la vanità e quel grado di sicurezza di sé che si potrebbe definire narcisismo. Petr Petrovich, essendo riuscito a farsi strada dalla nullità, si era dolorosamente abituato ad ammirare se stesso, apprezzava molto la propria intelligenza e le proprie capacità e talvolta, quando era solo, ammirava il proprio volto allo specchio. Ma più di ogni altra cosa al mondo amava e apprezzava il proprio denaro, guadagnato con fatica e con ogni mezzo: esso lo metteva alla pari con tutto ciò che era al di sopra di lui.
Ricordando ora con amarezza a Dunya che aveva deciso di sposarla nonostante le cattive voci che circolavano su di lei, Pietro Petrovich parlava con totale sincerità e provava persino un profondo sdegno di fronte a tanta «nera ingratitudine». Eppure, quando le aveva chiesto la mano, era già del tutto convinto dell’assurdità di tutti quei pettegolezzi, smentiti pubblicamente dalla stessa Marfa Petrovna e da tempo abbandonati da tutta la cittadina, che aveva difeso con fervore Dunya. E lui stesso non avrebbe negato ora di aver saputo tutto questo già allora. E tuttavia apprezzava comunque molto la sua determinazione a elevare Dunya al suo livello e lo considerava un'impresa. Parlandone ora con Dunya, esprimeva il suo pensiero segreto, da lui coltivato, che aveva già ammirato più volte, e non riusciva a capire come gli altri potessero non ammirare la sua impresa. Presentandosi allora in visita da Raskolnikov, era entrato con il sentimento di un benefattore che si appresta a raccogliere i frutti e ad ascoltare complimenti molto lusinghieri. E naturalmente, ora, scendendo le scale, si considerava profondamente offeso e non riconosciuto.
Dunya, invece, gli era semplicemente indispensabile; rinunciare a lei era per lui impensabile. Da tempo ormai, già da diversi anni, sognava con dolcezza di sposarsi, ma continuava a mettere da parte denaro e ad aspettare. Pensava con estasi, nel più profondo segreto, a una ragazza di buon carattere e povera (senza dubbio povera), molto giovane, molto carina, nobile e istruita, molto intimorita, che avesse subito innumerevoli disgrazie e che si fosse completamente abbandonata a lui, una che per tutta la vita lo avrebbe considerato la sua salvezza, lo avrebbe venerato, gli si sarebbe sottomessa, si sarebbe meravigliata di lui, e solo di lui. Quante scene, quanti episodi dolci aveva creato nella sua immaginazione su questo tema seducente e giocoso, riposandosi in silenzio lontano dagli affari! Ed ecco che il sogno di tanti anni stava quasi per realizzarsi: la bellezza e la cultura di Avdotja Romanovna lo avevano colpito; la sua situazione di impotenza lo aveva eccitato all’estremo. Qui si presentava addirittura qualcosa di più di quanto avesse sognato: si presentava una ragazza orgogliosa, di carattere, virtuosa, superiore a lui per educazione e cultura (lo sentiva), e un tale essere gli sarebbe stato servilmente grato per tutta la vita per la sua impresa e si sarebbe riverentemente annientato davanti a lui, mentre lui avrebbe dominato in modo illimitato e totale! Come per caso, poco prima, dopo lunghe riflessioni e attese, aveva deciso finalmente di cambiare definitivamente carriera e di entrare in un ambito di attività più ampio, e con ciò, a poco a poco, di passare anche alla società più alta, a cui già da tempo pensava con voluttà… In una parola, aveva deciso di provare a fare carriera a San Pietroburgo. Sapeva che dalle donne si poteva «molto e ben» guadagnare. Il fascino di una donna incantevole, virtuosa e colta avrebbe potuto rallegrargli sorprendentemente il cammino, attirare l’attenzione su di lui, creargli un’aura… ed ecco che tutto crollava! Questa improvvisa e brutta rottura lo colpì come un colpo di tuono. Era una specie di brutto scherzo, un'assurdità! Si era solo lasciato andare un po': non aveva nemmeno fatto in tempo a esprimersi, aveva semplicemente scherzato, si era lasciato trasportare, e la cosa era finita in modo così serio! Dopotutto, lui amava già Dunya a modo suo, dominava già su di lei nei suoi sogni – e all’improvviso!.. No! Domani, domani bisogna ricostruire tutto questo, ricucire, sistemare, e soprattutto – distruggere quel ragazzino presuntuoso e spavaldo, che era stato la causa di tutto. Con una sensazione dolorosa gli tornava in mente, anche in questo caso involontariamente, Razumichin… ma, del resto, si tranquillizzò presto da questo punto di vista: «Ci mancherebbe altro di metterlo anche lui al suo fianco!» Ma chi temeva davvero, sul serio, era Svidrigailov… Insomma, lo aspettavano un sacco di seccature…
* * *
– No, sono io, sono io la più colpevole di tutti! – diceva Dunetchka, abbracciando e baciando la madre – mi sono lasciata sedurre dai suoi soldi, ma, lo giuro, fratello, non avrei mai immaginato che fosse un uomo così indegno! Se l’avessi capito prima, non mi sarei lasciata sedurre da nulla! Non biasimarmi, fratello!
– Dio ci ha salvati! Dio ci ha salvati! – mormorava Pulcheria Alexandrovna, ma in modo inconsapevole, come se non avesse ancora ben compreso tutto ciò che era accaduto.
Tutti erano felici, e dopo cinque minuti ridevano persino. Solo Dunechka, a volte, impallidiva e aggrottava le sopracciglia, ricordando l’accaduto. Pulcheria Alexandrovna non avrebbe potuto immaginare che anche lei sarebbe stata felice; la rottura con Luzhin le era sembrata, ancora quella mattina, una terribile sventura. Ma Razumichin era in estasi. Non osava ancora esprimerla pienamente, ma tremava tutto come in preda alla febbre, come se un peso di cinque quintali gli fosse caduto dal cuore. Ora aveva il diritto di dedicare loro tutta la sua vita, di servirli… E chi se ne importa di tutto il resto! D’altronde, scacciava con ancora maggiore timore i pensieri più lontani e temeva la propria immaginazione. Solo Raskolnikov sedeva sempre nello stesso posto, quasi cupo e persino distratto. Lui, che più di tutti aveva insistito per allontanare Luzhin, sembrava ora il meno interessato a quanto era accaduto. Dunya pensò involontariamente che fosse ancora molto arrabbiato con lei, mentre Pulcheria Alexandrovna lo guardava con timore.
– Che cosa ti ha detto Svidrigailov? – gli si avvicinò Dunya.
– Ah, sì, sì! – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
Raskolnikov alzò la testa:
– Vuole assolutamente regalarti diecimila rubli e, inoltre, esprime il desiderio di vederti una volta in mia presenza.
– Vederla! Per niente al mondo! – esclamò Pulcheria Alexandrovna, – e come osa offrirle dei soldi!
Poi Raskolnikov riferì (in modo piuttosto laconico) la sua conversazione con Svidrigailov, tralasciando la parte sui fantasmi di Marfa Petrovna per non addentrarsi in dettagli superflui e provando repulsione all'idea di avviare qualsiasi conversazione che non fosse strettamente necessaria.
– E tu cosa gli hai risposto? – chiese Dunya.
– All’inizio gli ho detto che non ti avrei riferito nulla. Allora lui ha dichiarato che avrebbe cercato con ogni mezzo di ottenere un incontro. Assicurava che la sua passione per te era stata un capriccio e che ora non provava più nulla per te… Non vuole che tu sposi Luzhin… In generale, parlava in modo confuso.
– Come te lo spieghi, Rodja? Che impressione ti ha fatto?
– Lo confesso, non capisco bene nulla. Offre diecimila rubli, eppure lui stesso ha detto di non essere ricco. Annuncia di voler partire per qualche parte, e dieci minuti dopo dimentica di averne parlato. All’improvviso dice anche di volersi sposare e che gli stanno già combinando un matrimonio… Certo, ha dei suoi scopi, e molto probabilmente sono cattivi. Ma è comunque strano supporre che si sarebbe messo all’opera in modo così sciocco, se avesse avuto cattive intenzioni nei tuoi confronti… Io, ovviamente, gli ho rifiutato, per te, quei soldi, una volta per tutte. In generale mi è sembrato molto strano, e... persino... con segni di una sorta di follia. Ma potrei anche sbagliarmi; forse si tratta semplicemente di una sorta di presunzione. La morte di Marfa Petrovna, a quanto pare, lo colpisce...
– Riposi in pace, Signore, la sua anima! – esclamò Pulcheria Aleksandrovna – Pregherò Dio per lei per sempre, per sempre! E ora cosa ne sarebbe di noi, Dunya, senza questi tremila rubli! Signore, sono proprio caduti dal cielo! Ah, Rodja, stamattina avevamo in tutto solo tre zloty in tasca, e io e Dunya pensavamo solo a come impegnare al più presto l’orologio da qualche parte, per non doverlo chiedere proprio a lui, finché non se ne fosse accorto da solo.
Dunya era rimasta davvero troppo colpita dalla proposta di Svidrigailov. Se ne stava lì in piedi, pensierosa.
– Ha in mente qualcosa di terribile! – mormorò quasi sottovoce, quasi rabbrividendo.
Raskolnikov notò quella paura eccessiva.
«Sembra che dovrò vederlo ancora più di una volta», disse a Dunya.
– Lo terremo d’occhio! Lo rintraccerò! – esclamò con energia Razumichin. – Non lo perderò di vista! Rodja me lo ha permesso. Me l’ha detto lui stesso poco fa: «Prenditi cura di tua sorella». E voi me lo permettete, Avdotja Romanovna?
Dunya sorrise e gli tese la mano, ma la preoccupazione non le abbandonava il volto. Pulcheria Alexandrovna la guardava timidamente; del resto, i suoi tremila rubli, a quanto pare, la rassicuravano.
Dopo un quarto d'ora tutti erano immersi in una conversazione molto animata. Anche Raskolnikov, pur non intervenendo, ascoltava attentamente per un po'. Razumichin teneva il discorso.
– Ma perché, perché mai dovreste andarvene! – esclamò con entusiasmo, lanciandosi in un discorso appassionato – e cosa farete in quella cittadina? E soprattutto, qui siete tutti insieme e avete bisogno gli uni degli altri, ne avete davvero bisogno – capite cosa intendo! Beh, almeno per un po’ di tempo… Prendetemi come amico, come socio, e vi assicuro che metteremo in piedi un’impresa eccellente. Ascoltate, vi spiegherò tutto nei dettagli – l’intero progetto! Già stamattina, quando non era ancora successo nulla, mi frullava in testa… Ecco di cosa si tratta: ho uno zio (ve lo presenterò; un vecchietto simpaticissimo e rispettabile!), e questo zio ha mille rubli di capitale, mentre lui vive di pensione e non ha bisogno di nulla. È il secondo anno che mi sta addosso perché prenda da lui questi mille rubli, pagandogli il sei per cento. Capisco una cosa: lui vuole semplicemente aiutarmi; ma l’anno scorso non ne avevo bisogno, mentre quest’anno non facevo che aspettarne l’arrivo e mi sono deciso a prenderli. Poi voi darete un altro migliaio, dei vostri tre, e così basterà per il primo caso, ed ecco che ci uniremo. Che cosa faremo?
A quel punto Razumichin cominciò a sviluppare il suo progetto e parlò a lungo di come quasi tutti i nostri librai ed editori capiscano poco della loro merce, e per questo siano di solito editori mediocri, mentre le edizioni di qualità in genere si ripagano e rendono un profitto, a volte anche notevole. Razumichin sognava proprio l'attività editoriale, avendo già lavorato per due anni per altri e conoscendo bene tre lingue europee, nonostante sei giorni prima avesse detto a Raskolnikov di essere «pessimo» in tedesco, con l'intento di convincerlo ad assumersi metà del lavoro di traduzione e tre rubli di anticipo: e allora aveva mentito, e Raskolnikov sapeva che stava mentendo.
– Perché, perché mai dovremmo lasciarci sfuggire questa occasione, quando abbiamo a disposizione uno dei mezzi più importanti: i nostri soldi? – esclamò con fervore Razumichin. – Certo, ci vorrà molto lavoro, ma ci impegneremo: lei, Avdotja Romanovna, io, Rodion… alcune pubblicazioni rendono ormai un ottimo profitto! E il fondamento principale dell’impresa sta nel fatto che sapremo esattamente cosa tradurre. Tradurremo, pubblicheremo e impareremo, tutto insieme. Ora posso essere utile, perché ho esperienza. Sono ormai quasi due anni che frequento gli editori e ne conosco tutti i retroscena: non sono certo dei santi, credetemi! E perché, perché lasciarsi sfuggire un’occasione del genere! So bene, e lo tengo segreto, di due o tre scritti tali che, solo per l’idea di tradurli e pubblicarli, si potrebbero chiedere cento rubli per ogni libro, e per uno di essi non accetterei nemmeno cinquecento rubli per l’idea. E cosa ne pensate, se lo dicessi a qualcuno, forse dubiterebbe ancora di una tale follia! E per quanto riguarda le seccature pratiche, le tipografie, la carta, la vendita, affidate tutto a me! Conosco tutti i trucchi del mestiere! Cominceremo poco a poco, arriveremo in alto, almeno avremo di che sfamarci, e in ogni caso recupereremo il nostro.
Gli occhi di Dunya brillavano.
– Mi piace molto quello che dice, Dmitrij Prokof'ič, – disse lei.
– Io, ovviamente, non ne so nulla – intervenne Pulcheria Aleksandrovna – forse è una buona cosa, ma d'altra parte chi lo sa. È una novità, non si sa. Certamente, dobbiamo restare qui, almeno per un po'...
Guardò Rodja.
– Che ne pensi, fratello? – disse Dunya.
– Penso che sia un'ottima idea – rispose lui. – Ovviamente non bisogna sognare in anticipo di fondare una casa editrice, ma cinque o sei libri si potrebbero davvero pubblicare con indubbio successo. Io stesso conosco un'opera che avrà sicuramente successo. E per quanto riguarda la sua capacità di portare avanti l'impresa, non c'è alcun dubbio: lui ci sa fare... Comunque, avrete ancora tempo per mettervi d'accordo...
– Evviva! – esclamò Razumichin, – ora aspettate, qui c’è un appartamento, proprio in questo stesso palazzo, degli stessi proprietari. È speciale, indipendente, non comunica con queste stanze, ed è ammobiliato, il prezzo è moderato, tre stanze. Prendetelo per il momento. Domani vi darò in pegno l'orologio e vi porterò i soldi, e poi si sistemerà tutto. E soprattutto, potete vivere tutti e tre insieme, e anche Rodja con voi… Ma dove vai, Rodja?
– Come, Rodja, te ne vai già? – chiese Pulcheria Aleksandrovna, quasi spaventata.
– Proprio in questo momento! – esclamò Razumichin.
Dunya guardava il fratello con incredulo stupore. Aveva in mano il berretto; si preparava a uscire.
– Sembra quasi che mi stiate seppellendo o che mi stiate dicendo addio per sempre – disse in modo strano.
Sembrava che sorridesse, ma non era proprio un sorriso.
– E chi lo sa, forse è l'ultima volta che ci vediamo – aggiunse involontariamente.
Aveva pensato questo tra sé e sé, ma in qualche modo gli era sfuggito ad alta voce.
– Ma che ti prende! – esclamò la madre.
«Dove vai, Rodja?», chiese Dunya in modo strano.
– Beh, ne ho davvero bisogno – rispose lui in modo vago, come se esitasse su ciò che voleva dire. Ma sul suo volto pallido si leggeva una sorta di brusca determinazione.
– Volevo dire… venendo qui… volevo dire a te, mammina… e a te, Dunya, che sarebbe meglio se ci separassimo per un po’. Non mi sento bene, non sono tranquillo… tornerò dopo, verrò da solo, quando… sarà possibile. Mi ricordo di voi e vi amo… Lasciatemi stare! Lasciatemi solo! L’ho deciso così, già prima… L'ho deciso sicuramente... Qualunque cosa mi accada, che io muoia o no, voglio stare da solo. Dimenticatemi del tutto. È meglio così... Non preoccupatevi per me. Quando sarà necessario, verrò da solo o... vi chiamerò. Forse tutto tornerà a posto!.. E ora, mentre mi amate, rinunciate a me... Altrimenti vi odierò, lo sento... Addio!
– Dio mio! – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
Sia la madre che la sorella erano in preda a un terrore tremendo; anche Razumichin.
– Rodja, Rodja! Fai pace con noi, torniamo come prima! – esclamò la povera madre.
Lui si voltò lentamente verso la porta e uscì lentamente dalla stanza. Dunya lo raggiunse.
– Fratello! Che cosa stai facendo a nostra madre! – sussurrò lei con uno sguardo che ardeva di indignazione.
Lui la guardò con aria pesante.
– Niente, verrò, continuerò a venire! – mormorò a mezza voce, come se non fosse del tutto consapevole di ciò che voleva dire, e uscì dalla stanza.
– Insensibile, egoista malvagio! – gridò Dunya.
– È pazzo, non insensibile! È fuori di testa! Non lo vedete? E voi siete insensibile dopo tutto questo!… – sussurrò con veemenza Razumichin proprio all’orecchio di lei, stringendole forte la mano.
– Arrivo subito! – gridò rivolgendosi a Pulcheria Alexandrovna, ormai impassibile, e corse fuori dalla stanza.
Raskolnikov lo stava aspettando in fondo al corridoio.
– Lo sapevo che saresti scappato – disse. – Torna da loro e resta con loro… Resta con loro anche domani… e per sempre… Io… forse verrò… se possibile. Addio!
E, senza tendergli la mano, se ne andò.
«Ma dove vai? Che ti prende? Ma che ti succede? Ma come si può fare così...!» mormorò Razumichin, completamente smarrito.
Raskolnikov si fermò ancora una volta.
– Una volta per tutte: non chiedermi mai nulla. Non ho nulla da risponderti… Non venire da me. Forse verrò io qui… Lascia stare me, ma loro… non lasciarli. Mi capisci?
Nel corridoio era buio; stavano in piedi vicino alla lampada. Per un minuto si guardarono in silenzio. Razumichin ricordò quel momento per tutta la vita. Lo sguardo ardente e fisso di Raskolnikov sembrava intensificarsi a ogni istante, penetrando nella sua anima, nella sua coscienza. All’improvviso Razumichin rabbrividì. Qualcosa di strano sembrò passare tra loro… Qualche idea scivolò, come un accenno; qualcosa di orribile, di orribile e improvvisamente compreso da entrambe le parti… Razumichin impallidì come un cadavere.
– Capisci adesso?.. – disse all’improvviso Raskolnikov con il volto contorto dal dolore. – Torna indietro, vai da loro – aggiunse all’improvviso e, voltandosi rapidamente, uscì di casa…
Non mi metterò ora a descrivere cosa accadde quella sera a casa di Pulcheria Aleksandrovna, come Razumikhin tornò da loro, come li tranquillizzò, come giurò che bisognava lasciare riposare Rodja nella sua malattia, giurò che Rodja sarebbe tornato sicuramente, che sarebbe venuto ogni giorno, che era molto, molto turbato, che non bisognava irritarlo; come lui, Razumichin, lo avrebbe tenuto d'occhio, gli avrebbe trovato un buon medico, il migliore, un intero consorzio di medici… Insomma, da quella sera Razumichin divenne per loro un figlio e un fratello.