Capitolo Due

«А что, если уж и был обыск? Что, если их как раз у себя и застану?»
Но вот его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже Настасья не притрогивалась. Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти вещи в этой дыре?
Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки, с серьгами или с чем-то в этом роде, – он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден…
Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же идти?
Это было уже давно решено: «Бросить все в канаву, и концы в воду, и дело с концом». Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: «Поскорей, поскорей, и все выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.
Он бродил по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может, и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал. Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов, и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду бросает. А ну как футляры не утонут, а поплывут? Да и конечно так. Всякий увидит. И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него. «Отчего бы так, или мне, может быть, кажется», – думал он.
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное – от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, – зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Но и на острова ему не суждено было попасть, а случилось другое: выходя с В—го проспекта на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами. Справа, тотчас же по входе в ворота, далеко во двор тянулась глухая небеленая стена соседнего четырехэтажного дома. Слева, параллельно глухой стене и тоже сейчас от ворот, шел деревянный забор, шагов на двадцать в глубь двора, и потом уже делал перелом влево. Это было глухое отгороженное место, где лежали какие-то материалы. Далее, в углублении двора, выглядывал из-за забора угол низкого, закопченного каменного сарая, очевидно часть какой-нибудь мастерской. Тут, верно, было какое-то заведение, каретное или слесарное, или что-нибудь в этом роде; везде, почти от самых ворот, чернелось много угольной пыли. «Вот бы куда подбросить и уйти!» – вздумалось ему вдруг. Не замечая никого во дворе, он прошагнул в ворота и как раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как и часто устраивается в таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была мелом всегдашняя в таких случаях острота: «Сдесь становитца воз прещено». Стало быть, уж и тем хорошо, что никакого подозрения, что зашел и остановился. «Тут все так разом и сбросить где-нибудь в кучку и уйти!»
Оглядевшись еще раз, он уже засунул и руку в карман, как вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом, где все расстояние было шириною в аршин, заметил он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене. За этою стеной была улица, тротуар, слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда немало; но за воротами его никто не мог увидать, разве зашел бы кто с улицы, что, впрочем, очень могло случиться, а потому надо было спешить.
Он нагнулся к камню, схватился за верхушку его крепко, обеими руками, собрал все свои силы и перевернул камень. Под камнем образовалось небольшое углубление; тотчас же стал он бросать в него все из кармана. Кошелек пришелся на самый верх, и все-таки в углублении оставалось еще место. Затем он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю сторону, и он как раз пришелся в свое прежнее место, разве немного чуть-чуть казался повыше. Но он подгреб земли и придавил по краям ногою. Ничего не было заметно.
Тогда он вышел и направился к площади. Опять сильная, едва выносимая радость, как давеча в конторе, овладела им на мгновение. «Схоронены концы! И кому, кому в голову может прийти искать под этим камнем? Он тут, может быть, с построения дома лежит и еще столько же пролежит. А хоть бы и нашли: кто на меня подумает? Все кончено! Нет улик!» – и он засмеялся. Да, он помнил потом, что он засмеялся нервным, мелким, неслышным, долгим смехом, и все смеялся, все время как проходил через площадь. Но когда он ступил на К—й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг прошел. Другие мысли полезли ему в голову. Показалось ему вдруг тоже, что ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой он тогда, по уходе девочки, сидел и раздумывал, и ужасно тоже будет тяжело встретить опять того усача, которому он тогда дал двугривенный: «Черт его возьми!»
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все мысли его кружились теперь около одного какого-то главного пункта, – и он сам чувствовал, что это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался один на один с этим главным пунктом, – и что это даже в первый раз после этих двух месяцев.
«А черт возьми это все! – подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. – Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил:
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
«Это оттого, что я очень болен, – угрюмо решил он наконец, – я сам измучил и истерзал себя, и сам не знаю, что делаю… И вчера, и третьего дня, и все это время терзал себя… Выздоровлю и… не буду терзать себя… А ну как совсем и не выздоровлю? Господи! Как это мне все надоело!..» Он шел не останавливаясь. Ему ужасно хотелось как-нибудь рассеяться, но он не знал, что сделать и что предпринять. Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое, отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, – гадки были их лица, походка, движения. Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил…
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, – подумал он. – Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
Он поднялся к Разумихину в пятый этаж.
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер. Месяца четыре, как они не видались. Разумихин сидел у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
– Что ты? – закричал он, осматривая с ног до головы вошедшего товарища; затем помолчал и присвистнул.
– Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, – прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова. – Да садись же, устал небось! – и когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
– Да ты серьезно болен, знаешь ты это? – Он стал щупать его пульс; Раскольников вырвал руку.
– Не надо, – сказал он, – я пришел… вот что: у меня уроков никаких… я хотел было… впрочем, мне совсем не надо уроков…
– А знаешь что? Ведь ты бредишь! – заметил наблюдавший его пристально Разумихин.
– Нет, не брежу… – Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
– Прощай! – сказал он вдруг и пошел к двери.
– Да ты постой, постой, чудак!
– Не надо!.. – повторил тот, опять вырывая руку.
– Так на кой черт ты пришел после этого! Очумел ты, что ли? Ведь это… почти обидно. Я так не пущу.
– Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог… начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
– Да постой на минутку, трубочист! Совсем сумасшедший! По мне ведь как хочешь. Видишь ли: уроков и у меня нет, да и наплевать, а есть на Толкучем книгопродавец Херувимов, это уж сам в своем роде урок. Я его теперь на пять купеческих уроков не променяю. Он этакие изданьица делает и естественнонаучные книжонки выпускает, – да как расходятся-то! Одни заглавия чего стоят! Вот ты всегда утверждал, что я глуп, ей-богу, брат, есть глупее меня! Теперь в направление тоже полез; сам ни бельмеса не чувствует, ну а я, разумеется, поощряю. Вот тут два с лишком листа немецкого текста, – по-моему, глупейшего шарлатанства: одним словом, рассматривается, человек ли женщина или не человек? Ну и, разумеется, торжественно доказывается, что человек. Херувимов это по части женского вопроса готовит; я перевожу; растянет он эти два с половиной листа листов на шесть, присочиним пышнейшее заглавие в полстраницы и пустим по полтиннику. Сойдет! За перевод мне по шести целковых с листа, значит, за все рублей пятнадцать достанется, и шесть рублей взял я вперед. Кончим это, начнем об китах переводить, потом из второй части «Confessions»[25] какие-то скучнейшие сплетни тоже отметили, переводить будем; Херувимову кто-то сказал, что будто бы Руссо в своем роде Радищев. Я, разумеется, не противоречу, черт с ним! Ну хочешь второй лист «Человек ли женщина?» переводить? Коли хочешь, так бери сейчас текст, перьев бери, бумаги – все это казенное – и бери три рубля: так как я за весь перевод вперед взял, за первый и за второй лист, то, стало быть, три рубля прямо на твой пай и придутся. А кончишь лист – еще три целковых получишь. Да вот что еще, пожалуйста, за услугу какую-нибудь не считай с моей стороны. Напротив, только что ты вошел, я уж и рассчитал, чем ты мне будешь полезен. Во-первых, я в орфографии плох, во-вторых, в немецком иногда просто швах, так что все больше от себя сочиняю и только тем и утешаюсь, что от этого еще лучше выходит. Ну, а кто его знает, может быть, оно и не лучше, а хуже выходит… Берешь или нет?
Раскольников молча взял немецкие листки статьи, взял три рубля и, не сказав ни слова, вышел. Разумихин с удивлением поглядел ему вслед. Но, дойдя уже до первой линии, Раскольников вдруг воротился, поднялся опять к Разумихину и, положив на стол и немецкие листы и три рубля, опять-таки ни слова не говоря, пошел вон.
– Да у тебя белая горячка, что ль! – заревел взбесившийся, наконец, Разумихин. – Чего ты комедии-то разыгрываешь! Даже меня сбил с толку… Зачем же ты приходил после этого, черт?
– Не надо… переводов… – пробормотал Раскольников, уже спускаясь с лестницы.
– Так какого же тебе черта надо? – закричал сверху Разумихин. Тот молча продолжал спускаться.
– Эй, ты! Где ты живешь?
Ответа не последовало.
– Ну так чер-р-рт с тобой!..
Но Раскольников уже выходил на улицу. На Николаевском мосту ему пришлось еще раз вполне очнуться вследствие одного весьма неприятного для него случая. Его плотно хлестнул кнутом по спине кучер одной коляски за то, что он чуть-чуть не попал под лошадей, несмотря на то, что кучер раза три или четыре ему кричал. Удар кнута так разозлил его, что он отскочил к перилам (неизвестно почему он шел по самой середине моста, где ездят, а не ходят), злобно заскрежетал и защелкал зубами. Кругом, разумеется, раздавался смех.
– И за дело!
– Выжига[26] какая-нибудь.
– Известно, пьяным представится да нарочно и лезет под колеса; а ты за него отвечай.
– Тем промышляют, почтенный, тем промышляют…
Но в ту минуту, как он стоял у перил и все еще бессмысленно и злобно смотрел вслед удалявшейся коляске, потирая спину, вдруг он почувствовал, что кто-то сует ему в руки деньги. Он посмотрел: пожилая купчиха, в головке[27] и козловых башмаках, и с нею девушка, в шляпке и с зеленым зонтиком, вероятно дочь. «Прими, батюшка, ради Христа». Он взял, и они прошли мимо. Денег двугривенный. По платью и по виду они очень могли принять его за нищего, за настоящего собирателя грошей по улице, а подаче целого двугривенного, он, наверно, обязан был удару кнута, который их разжалобил.
Он зажал двугривенный в руку, прошел шагов десять и оборотился лицом к Неве, по направлению дворца. Небо было без малейшего облачка, а вода почти голубая, что на Неве так редко бывает. Купол собора, который ни с какой точки не обрисовывается лучше, как смотря на него отсюда, с моста, не доходя шагов двадцать до часовни, так и сиял, и сквозь чистый воздух можно было отчетливо разглядеть даже каждое его украшение. Боль от кнута утихла, и Раскольников забыл про удар; одна беспокойная и не совсем ясная мысль занимала его теперь исключительно. Он стоял и смотрел вдаль долго и пристально; это место было ему особенно знакомо. Когда он ходил в университет, то обыкновенно, – чаще всего, возвращаясь домой, – случалось ему, может быть, раз сто, останавливаться именно на этом же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому своему впечатлению. Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина… Дивился он каждый раз своему угрюмому и загадочному впечатлению и откладывал разгадку его, не доверяя себе, в будущее. Теперь вдруг резко вспомнил он про эти прежние свои вопросы и недоумения, и показалось ему, что не нечаянно он вспомнил теперь про них. Уж одно то показалось ему дико и чудно, что он на том же самом месте остановился, как прежде, как будто и действительно вообразил, что может о том же самом мыслить теперь, как и прежде, и такими же прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался… еще так недавно. Даже чуть не смешно ему стало, и в то же время сдавило грудь до боли. В какой-то глубине, внизу, где-то чуть видно под ногами, показалось ему теперь все это прежнее прошлое, и прежние мысли, и прежние задачи, и прежние темы, и прежние впечатления, и вся эта панорама, и он сам, и всё, всё… Казалось, он улетал куда-то вверх, и все исчезало в глазах его… Сделав одно невольное движение рукой, он вдруг ощутил в кулаке своем зажатый двугривенный. Он разжал руку, пристально поглядел на монетку, размахнулся и бросил ее в воду; затем повернулся и пошел домой. Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту.
Он пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
Он очнулся в полные сумерки от ужасного крику. Боже, что это за крик! Таких неестественных звуков, такого воя, вопля, скрежета, слез, побой и ругательств он никогда еще не слыхивал и не видывал. Он и вообразить не мог себе такого зверства, такого исступления. В ужасе приподнялся он и сел на своей постели, каждое мгновение замирая и мучаясь. Но драки, вопли и ругательства становились все сильнее и сильнее. И вот, к величайшему изумлению, он вдруг расслышал голос своей хозяйки. Она выла, визжала и причитала, спеша, торопясь, выпуская слова, так что и разобрать нельзя было, о чем-то умоляя, – конечно, о том, чтоб ее перестали бить, потому что ее беспощадно били на лестнице. Голос бившего стал до того ужасен от злобы и бешенства, что уже только хрипел, но все-таки и бивший тоже что-то такое говорил, и тоже скоро, неразборчиво, торопясь и захлебываясь. Вдруг Раскольников затрепетал, как лист: он узнал этот голос; это был голос Ильи Петровича. Илья Петрович здесь и бьет хозяйку! Он бьет ее ногами, колотит ее головою о ступени, – это ясно, это слышно по звукам, по воплям, по ударам! Что это, свет перевернулся, что ли? Слышно было, как во всех этажах, по всей лестнице собиралась толпа, слышались голоса, восклицания, всходили, стучали, хлопали дверями, сбегались. «Но за что же, за что же… и как это можно!» – повторял он, серьезно думая, что он совсем помешался. Но нет, он слишком ясно слышит!.. Но, стало быть, и к нему сейчас придут, если так, «потому что… верно, все это из того же… из-за вчерашнего… Господи!» Он хотел было запереться на крючок, но рука не поднялась… да и бесполезно! Страх как лед обложил его душу, замучил его, окоченил его… Но вот, наконец, весь этот гам, продолжавшийся верных десять минут, стал постепенно утихать. Хозяйка стонала и охала, Илья Петрович все еще грозил и ругался… Но вот, наконец, кажется, и он затих; вот уж и не слышно его: «неужели ушел! Господи!» Да, вот уходит и хозяйка, все еще со стоном и плачем… вот и дверь у ней захлопнулась… Вот толпа расходится с лестниц по квартирам, – ахают, спорят, перекликаются, то возвышая речь до крику, то понижая до шепоту. Должно быть, их много было; чуть ли не весь дом сбежался. «Но боже, разве все это возможно! И зачем, зачем он приходил сюда!»
Раскольников в бессилии упал на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой и с тарелкой супа. Посмотрев на него внимательно и разглядев, что он не спит, она поставила свечку на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.
– Небось со вчерашнего не ел. Целый-то день прошлялся, а самого лихоманка бьет.
– Настасья… за что били хозяйку?
Она пристально на него посмотрела.
– Кто бил хозяйку?
– Сейчас… полчаса назад, Илья Петрович, надзирателя помощник, на лестнице… За что он так ее избил? и… зачем приходил?..
Настасья молча и нахмурившись его рассматривала и долго так смотрела. Ему очень неприятно стало от этого рассматривания, даже страшно.
– Настасья, что ж ты молчишь? – робко проговорил он, наконец, слабым голосом.
– Это кровь, – отвечала она, наконец, тихо и как будто про себя говоря.
– Кровь!.. Какая кровь?.. – бормотал он, бледнея и отодвигаясь к стене. Настасья продолжала молча смотреть на него.
– Никто хозяйку не бил, – проговорила она опять строгим и решительным голосом. Он смотрел на нее, едва дыша.
– Я сам слышал… я не спал… я сидел, – еще робче проговорил он. – Я долго слушал… Приходил надзирателя помощник… На лестницу все сбежались, из всех квартир…
– Никто не приходил. А это кровь в тебе кричит. Это когда ей выходу нет и уж печенками запекаться начнет, тут и начнет мерещиться… Есть-то станешь, что ли?
Он не отвечал. Настасья все стояла над ним, пристально глядела на него и не уходила.
– Пить дай… Настасьюшка.
Она сошла вниз и минуты через две воротилась с водой в белой глиняной кружке; но он уже не помнил, что было дальше. Помнил только, как отхлебнул один глоток холодной воды и пролил из кружки на грудь. Затем наступило беспамятство.

«E se ci fosse stata davvero una perquisizione? E se li trovassi proprio a casa mia?»
Ma ecco la sua stanza. Niente e nessuno; nessuno aveva fatto capolino. Nemmeno Nastasia aveva toccato nulla. Ma, Dio mio! Come aveva potuto lasciare prima tutte quelle cose in quel buco?
Si precipitò in un angolo, infilò la mano sotto la carta da parati e cominciò a tirare fuori degli oggetti per riempirvi le tasche. In tutto erano otto oggetti: due piccole scatole, con orecchini o qualcosa del genere – non guardò bene; poi quattro piccoli astucci di pelle martellata. Una catenina era semplicemente avvolta in carta di giornale. Qualcos'altro in carta di giornale, sembra un'onorificenza...
Mise tutto in tasche diverse, nel cappotto e nella tasca destra dei pantaloni che era rimasta libera, cercando di non dare nell’occhio. Prese anche il portafoglio insieme alle altre cose. Poi uscì dalla stanza, questa volta lasciandola addirittura spalancata.
Camminava veloce e deciso, e sebbene si sentisse a pezzi, era ancora lucido. Temeva di essere inseguito, temeva che tra mezz'ora, forse già tra un quarto d'ora, sarebbe uscita l'istruzione di seguirlo; quindi, a tutti i costi, doveva nascondere le tracce prima che fosse troppo tardi. Doveva sbrigarsi, finché gli restavano ancora un po' di forze e un briciolo di lucidità... Dove andare?
Era già stato deciso da tempo: «Gettare tutto nel fosso, gettare le prove nell'acqua, e la faccenda è chiusa». Così aveva deciso ancora di notte, in preda al delirio, in quei momenti in cui, se lo ricordava, aveva tentato più volte di alzarsi e andarsene: «Presto, presto, e gettare via tutto». Ma gettare via tutto si rivelò molto difficile.
Già da mezz'ora, o forse anche di più, vagava lungo la riva del Canale di Caterina, e più volte aveva lanciato uno sguardo alle scale che scendevano nel canale, dove li avrebbe incontrati. Ma non era nemmeno pensabile mettere in atto il suo proposito: o le zattere stavano proprio vicino alle scale, e su di esse le lavandaie lavavano il bucato, oppure le barche erano ormeggiate, e ovunque brulicava di gente, e da ogni parte, dalle rive, da tutte le direzioni, si poteva vedere, notare: era sospetto che un uomo scendesse apposta, si fermasse e gettasse qualcosa in acqua. E se le valigette non affondassero, ma galleggiassero? E certo che sarebbe così. Tutti lo vedrebbero. E già tutti lo guardano in quel modo, quando si incrociano, lo scrutano, come se a loro importasse solo di lui. «Perché mai, o forse mi sembra solo», pensava.
Alla fine gli venne in mente che forse sarebbe stato meglio andare da qualche parte sulla Neva. Lì c'era meno gente, era più discreto e, in ogni caso, più comodo, e soprattutto più lontano da quei luoghi. E si stupì all'improvviso: com'era possibile che avesse vagato per ben mezz'ora in preda all'angoscia e all'inquietudine, in luoghi pericolosi, senza averci pensato prima! E solo per questo aveva sprecato ben mezz'ora in un'impresa avventata, perché così era stato deciso già una volta in sogno, in preda al delirio! Stava diventando estremamente distratto e smemorato e lo sapeva. Bisognava decisamente sbrigarsi!
Si diresse verso la Neva lungo il V—prospetto; ma lungo la strada gli venne improvvisamente in mente un altro pensiero: «Perché andare alla Neva? Perché in acqua? Non sarebbe meglio andare da qualche parte molto lontano, magari di nuovo sulle isole, e lì da qualche parte, in un luogo solitario, nel bosco, sotto un cespuglio, – seppellire tutto questo e magari piantare un albero?» E sebbene sentisse di non essere in grado di ragionare in modo lucido e razionale in quel momento, l'idea gli sembrò infallibile.
Ma non era destino che arrivasse sull’isola; accadde invece altro: uscendo dal Viale V, sulla piazza, vide improvvisamente alla sua sinistra l’ingresso di un cortile, circondato da muri completamente ciechi. A destra, subito dopo aver varcato il cancello, si estendeva nel cortile un muro cieco e non imbiancato dell’edificio adiacente di quattro piani. A sinistra, parallelo al muro cieco e anch'esso proprio vicino al cancello, correva una staccionata di legno, per una ventina di passi in profondità nel cortile, per poi svoltare a sinistra. Era un luogo cieco e recintato, dove giacevano dei materiali. Più avanti, in fondo al cortile, spuntava da dietro la recinzione l’angolo di un basso capanno di pietra annerito dal fumo, evidentemente parte di qualche officina. Qui, sicuramente, c’era una qualche bottega, di carrozze o di fabbro, o qualcosa del genere; ovunque, quasi fin dal cancello, si vedeva un gran polverone di carbone. «Se solo potessi nascondermi lì e andarmene!» – gli venne in mente all’improvviso. Non vedendo nessuno nel cortile, varò il cancello e vide proprio lì, vicino al cancello, una grondaia fissata alla recinzione (come spesso accade in case del genere, dove ci sono molti operai, artigiani, carrettieri e simili), e sopra la grondaia, proprio sulla recinzione, era scritta con il gesso la solita battuta che si vede in questi casi: «È vietato sostare qui». Bene, quindi, che non ci fosse alcun sospetto sul fatto che fosse entrato e si fosse fermato. «Qui basta solo gettare tutto in un mucchio da qualche parte e andarsene!»
Dopo essersi guardato ancora una volta intorno, aveva già infilato la mano in tasca, quando all’improvviso, proprio contro il muro esterno, tra il cancello e la grondaia, dove lo spazio era largo appena un arshin, notò una grossa pietra grezza, del peso di circa un chilo e mezzo, che aderiva perfettamente al muro di pietra che dava sulla strada. Dietro quel muro c'era la strada, il marciapiede; si sentiva il rumore dei passanti che si aggiravano, che qui non sono mai pochi; ma nessuno poteva vederlo dietro il cancello, a meno che non fosse entrato qualcuno dalla strada, cosa che, del resto, poteva benissimo accadere, e per questo bisognava sbrigarsi.
Si chinò verso la pietra, ne afferrò saldamente la sommità con entrambe le mani, raccolse tutte le sue forze e la capovolse. Sotto la pietra si formò una piccola cavità; immediatamente cominciò a gettarvi tutto ciò che aveva in tasca. Il portafoglio finì in cima, eppure nella cavità rimaneva ancora spazio. Poi afferrò di nuovo la pietra, la ribaltò con un solo movimento sul lato precedente, e questa tornò proprio al suo posto, anche se sembrava leggermente più in alto. Ma lui raccolse della terra e la pressò lungo i bordi con il piede. Non si notava nulla.
Allora uscì e si diresse verso la piazza. Di nuovo una gioia forte, quasi insopportabile, come poco prima in ufficio, lo pervase per un istante. «I fili sono nascosti! E a chi, a chi verrebbe in mente di cercare sotto questa pietra? È qui, forse, da quando è stata costruita la casa e ci resterà ancora per lo stesso tempo. E anche se lo trovassero: chi penserebbe a me? È tutto finito! Non ci sono indizi!» – e rise. Sì, in seguito ricordò di aver riso di una risata nervosa, stridula, impercettibile, prolungata, e continuò a ridere per tutto il tempo mentre attraversava la piazza. Ma quando mise piede sul viale K, dove tre giorni prima aveva incontrato quella ragazza, la sua risata cessò improvvisamente. Altri pensieri gli affollarono la mente. Gli sembrò improvvisamente anche che fosse terribilmente ripugnante per lui passare ora davanti a quella panchina, sulla quale allora, dopo che la ragazza se n’era andata, era rimasto seduto a riflettere, e che sarebbe stato terribilmente difficile incontrare di nuovo quell’uomo con i baffi, al quale allora aveva dato una moneta da due grivna: «Che il diavolo se lo prenda!»
Camminava guardandosi intorno con aria distratta e rabbiosa. Tutti i suoi pensieri ora ruotavano attorno a un unico punto centrale – e lui stesso sentiva che si trattava davvero di un punto centrale e che ora, proprio ora, era rimasto solo a tu per tu con quel punto centrale – e che era addirittura la prima volta dopo quei due mesi.
«E al diavolo tutto questo! – pensò all’improvviso in un impeto di rabbia inesauribile. – Beh, è iniziato, è proprio iniziato, al diavolo lei e la nuova vita! Che stupidaggine, Signore!.. E quante bugie e ipocrisie ho detto oggi! Come mi sono comportato in modo ripugnante, adulando e flirtando poco fa con quel detestabile Il'ja Petrovič! Ma d'altronde, anche questa è una sciocchezza! Non me ne importa nulla di loro, e nemmeno del fatto che li abbia adulati e con cui ho flirtato! Non è affatto quello! Non è affatto quello...!»
All’improvviso si fermò; una domanda nuova, del tutto inaspettata ed estremamente semplice lo sconcertò e lo lasciò amaramente sbalordito:
«Se davvero tutta questa faccenda è stata fatta consapevolmente, e non per stupidità, se davvero avevi un obiettivo preciso e fermo, allora come mai non hai ancora nemmeno guardato nel portafoglio e non sai cosa ti è toccato, per cui hai sopportato tutte queste sofferenze e ti sei consapevolmente lanciato in un'impresa così vile, ripugnante e meschina? Ma tu volevi gettarlo in acqua proprio ora, il portafoglio, insieme a tutte le altre cose che non hai ancora visto... Com'è possibile?»
Sì, è così; è tutto così. Lui, del resto, lo sapeva già, e non era affatto una questione nuova per lui; e quando di notte si era deciso di gettarlo in acqua, la decisione era stata presa senza alcuna esitazione né obiezione, come se fosse così che doveva andare, come se non potesse essere altrimenti… Sì, sapeva tutto questo e ricordava tutto; sì, quasi come se fosse stato deciso proprio ieri, in quel preciso istante in cui era seduto sul baule e ne tirava fuori le custodie… Ma è proprio così!
«È perché sto molto male», concluse infine con aria cupa, «mi sono tormentato e straziato da solo, e non so nemmeno cosa sto facendo… Ieri, l’altro ieri e in tutto questo tempo mi sono tormentato… Guarirò e… non mi tormenterò più… E se invece non guarissi affatto? Dio mio! Come mi sono stufato di tutto questo!..» Camminava senza fermarsi. Aveva un desiderio terribile di distrarsi in qualche modo, ma non sapeva cosa fare e cosa intraprendere. Una nuova, irresistibile sensazione lo assaliva sempre più, quasi ogni minuto: era una sorta di infinito, quasi fisico, disgusto per tutto ciò che incontrava e lo circondava, ostinato, maligno, odioso. Gli facevano schifo tutti quelli che incontrava, – gli facevano schifo i loro volti, l’andatura, i movimenti. Avrebbe voluto sputare addosso a qualcuno, avrebbe voluto morderlo, gli sembrava, se qualcuno gli avesse rivolto la parola...
Si fermò all’improvviso quando uscì sul lungofiume della Malaya Neva, sull’isola Vasilyevsky, vicino al ponte. «Ecco, vive qui, in questa casa», pensò. «Ma come, sono venuto da Razumikhin di mia iniziativa! Di nuovo la stessa storia di allora... Ma è davvero curioso: sono venuto di mia iniziativa o stavo semplicemente camminando e sono capitato qui? Non importa; ho detto... l'altro ieri... che sarei andato da lui il giorno dopo, ebbene, ci andrò! Come se ora non potessi più passare...»
Salì da Razumichin al quinto piano.
Quello era a casa, nella sua stanzetta, e in quel momento era intento a scrivere; andò lui stesso ad aprirgli la porta. Erano circa quattro mesi che non si vedevano. Razumichin era seduto nel suo studio con indosso una vestaglia logora e lacera, le pantofole ai piedi nudi, i capelli arruffati, la barba incolta e il viso sporco. Sul suo volto si dipinse uno sguardo di stupore.
– Che ci fai qui? – gridò, scrutando da capo a piedi l’amico che era entrato; poi taceva e fischiava.
«Ma sei davvero ridotto così male? Ehi, fratello, hai superato anche noi», aggiunse guardando gli stracci di Raskolnikov. – Ma siediti, sarai stanco! – e quando questi si lasciò cadere sul divano turco ricoperto di tela cerata, che era ancora peggiore del suo, Razumichin si accorse improvvisamente che il suo ospite era malato.
– Ma sei davvero malato, lo sai? – Cominciò a tastargli il polso; Raskolnikov gli strappò via la mano.
– Non serve – disse – sono venuto… ecco: non ho lezioni… volevo… comunque, non mi servono affatto le lezioni…
– E sai una cosa? Stai delirando! – osservò Razumichin, che lo osservava attentamente.
– No, non sto delirando… – Raskolnikov si alzò dal divano. Avvicinandosi a Razumichin, non pensò al fatto che, di conseguenza, avrebbe dovuto trovarsi faccia a faccia con lui. Ora, in un istante, capì, per esperienza, che in quel momento era meno che mai disposto a trovarsi faccia a faccia con chiunque al mondo. Tutta la bile gli salì in gola. Stava quasi soffocando di rabbia verso se stesso, appena varcata la soglia di Razumichin.
– Addio! – disse all’improvviso e si diresse verso la porta.
– Ma aspetta, aspetta, strambo!
– Non serve!» – ripeté lui, ritraendo di nuovo la mano.
– Ma allora perché diavolo sei venuto qui dopo tutto questo! Ti sei impazzito, forse? Insomma… è quasi offensivo. Non te lo permetterò.
– Beh, ascolta: sono venuto da te perché, a parte te, non conosco nessuno che possa aiutarmi… a ricominciare… perché tu sei più buono di tutti loro, cioè più intelligente, e puoi discutere… E ora vedo che non mi serve nulla, capisci, proprio nulla… né l’aiuto né la partecipazione di nessuno… Io da solo… da solo… E basta! Lasciatemi in pace!
– Ma aspetta un attimo, spazzacamino! Sei proprio fuori di testa! Per quanto mi riguarda, fai come vuoi. Vedi, anch’io non ho lezioni, e non me ne importa nulla, ma a Toluchim c’è il libraio Cherubimov, che è già di per sé una lezione a modo suo. Ora non lo scambierei per cinque lezioni di commercio. Fa delle piccole pubblicazioni e pubblica libretti di scienze naturali, – e come vanno a ruba! Solo i titoli valgono già qualcosa! Tu hai sempre sostenuto che io sono stupido, ma, per Dio, fratello, c’è chi è più stupido di me! Ora si è lanciato anche in questo campo; lui non se ne rende minimamente conto, ma io, naturalmente, lo incoraggio. Ecco qui poco più di due fogli di testo in tedesco – a mio avviso, la più stupida delle ciarlatanerie: in poche parole, si esamina se una persona sia uomo o donna o non sia una persona? E, naturalmente, si dimostra solennemente che è una persona. È Cherubim che lo prepara per quanto riguarda la questione femminile; io traduco; lui allungherà queste due pagine e mezzo in sei, aggiungeremo un titolo altisonante di mezza pagina e lo venderemo a cinquanta centesimi. Va bene! Per la traduzione mi danno sei zecchini a pagina, quindi mi toccheranno quindici rubli in tutto, e sei rubli li ho presi in anticipo. Finito questo, inizieremo a tradurre sui balene, poi dalla seconda parte delle «Confessioni»[25] abbiamo segnato anche qualche pettegolezzo noiosissimo, lo tradurremo; qualcuno ha detto a Cherubimov che a quanto pare Rousseau è una specie di Radishchev. Io, naturalmente, non contraddico, al diavolo! Allora, vuoi tradurre la seconda pagina di “È uomo o donna?”? Se vuoi, prendi subito il testo, prendi le penne, la carta – tutto questo è di servizio – e prendi tre rubli: dato che ho preso in anticipo per l’intera traduzione, per la prima e per la seconda pagina, quindi tre rubli andranno direttamente a te. E quando finirai la pagina, ne riceverai altri tre zecchini. E poi, per favore, non considerarlo un favore da parte mia. Al contrario, appena sei entrato, avevo già calcolato in che modo mi saresti stato utile. In primo luogo, sono scarso in ortografia; in secondo luogo, a volte in tedesco sono proprio un disastro, così invento sempre di più di mio e mi consolo solo pensando che così ne viene fuori qualcosa di ancora migliore. Beh, chissà, forse non ne viene fuori qualcosa di meglio, ma di peggio... Accetti o no?
Raskolnikov prese in silenzio le pagine dell'articolo in tedesco, prese tre rubli e, senza dire una parola, uscì. Razumichin lo guardò stupito mentre se ne andava. Ma, giunto già alla prima fila, Raskolnikov si voltò improvvisamente, tornò da Razumichin e, posando sul tavolo sia i fogli in tedesco che i tre rubli, senza dire ancora una parola, se ne andò.
– Ma hai il delirio, o cosa! – urlò Razumichin, finalmente infuriato. – Che razza di commedia stai recitando! Hai persino confuso me... Perché sei venuto dopo tutto questo, diavolo?
– Non c’è bisogno… di traduzioni… – mormorò Raskolnikov, già scendendo le scale.
– Allora che diavolo ti serve? – gridò Razumichin dall’alto. Lui continuò a scendere in silenzio.
– Ehi, tu! Dove vivi?
Non ci fu risposta.
– Beh, allora al diavolo con te!
Ma Raskolnikov stava già uscendo in strada. Sul ponte Nikolajevskij dovette riprendere completamente i sensi a causa di un incidente per lui molto spiacevole. Il cocchiere di una carrozza lo colpì con forza sulla schiena con la frusta perché era quasi finito sotto i cavalli, nonostante il cocchiere gli avesse gridato tre o quattro volte. Il colpo di frusta lo fece arrabbiare a tal punto che balzò verso la ringhiera (non si sa perché camminasse proprio al centro del ponte, dove si circola in carrozza e non a piedi), digrignando i denti con rabbia. Tutto intorno, naturalmente, si levò una risata.
– E al lavoro!
– Qualche "[26] " bruciata.
– È risaputo che gli ubriachi si mettono apposta sotto le ruote; e tu ne rispondi.
– È il loro mestiere, signore, è il loro mestiere...
[27]Ma proprio in quel momento, mentre se ne stava in piedi vicino alla ringhiera e continuava a fissare con sguardo assente e rabbioso la carrozzina che si allontanava, massaggiandosi la schiena, sentì improvvisamente che qualcuno gli metteva dei soldi in mano. Alzò lo sguardo: una signora anziana, con un cappellino da signora e delle pantofole di capra, e con lei una ragazza, con un cappellino e un ombrellino verde, probabilmente la figlia. «Prendilo, padre, per amore di Cristo». Lui lo prese, e loro proseguirono. Due grivna. A giudicare dal vestito e dall'aspetto, avrebbero potuto benissimo scambiarlo per un mendicante, per un vero e proprio raccoglitore di soldi per strada, e per l'offerta di due grivna intere, probabilmente doveva ringraziare un colpo di frusta che le aveva commosse.
Strinse la moneta da due grivna nella mano, fece una decina di passi e si voltò verso la Neva, in direzione del palazzo. Il cielo era privo della minima nuvola e l'acqua era quasi blu, cosa che sulla Neva capita molto raramente. La cupola della cattedrale, che da nessun altro punto si stagliava meglio che guardandola da lì, dal ponte, a una ventina di passi dalla cappella, risplendeva, e attraverso l'aria limpida si potevano distinguere chiaramente persino tutti i suoi ornamenti. Il dolore della frustata si era placato e Raskolnikov si era dimenticato del colpo; un unico pensiero inquietante e non del tutto chiaro lo occupava ora esclusivamente. Se ne stava lì a guardare in lontananza a lungo e intensamente; quel luogo gli era particolarmente familiare. Quando andava all’università, di solito – il più delle volte, tornando a casa – gli capitava, forse un centinaio di volte, di fermarsi proprio in quel punto, di scrutare attentamente quel panorama davvero magnifico e di stupirsi ogni volta quasi di una sua impressione oscura e irrisolvibile. Da quel magnifico panorama gli soffiava sempre addosso un freddo inspiegabile; per lui quel quadro sontuoso era pieno di uno spirito muto e sordo… Ogni volta si stupiva della sua impressione cupa e misteriosa e, non fidandosi di sé stesso, rimandava la sua spiegazione al futuro. Ora, all'improvviso, si ricordò bruscamente di quelle sue vecchie domande e perplessità, e gli sembrò che non fosse un caso che se ne fosse ricordato proprio ora. Già solo il fatto che si fosse fermato nello stesso punto di prima gli sembrava strano e bizzarro, come se avesse davvero immaginato di poter pensare ora alle stesse cose di prima e di interessarsi agli stessi argomenti e alle stesse immagini di cui si era interessato... fino a poco tempo fa. Gli venne quasi da ridere, e allo stesso tempo sentì il petto stringersi fino a fargli male. In una sorta di profondità, in basso, da qualche parte appena visibile sotto i piedi, tutto quel passato gli apparve ora: i pensieri di un tempo, i compiti di un tempo, gli argomenti di un tempo, le impressioni di un tempo, l’intero panorama, lui stesso, tutto, tutto… Gli sembrava di volare via da qualche parte verso l'alto, e tutto scompariva davanti ai suoi occhi... Con un movimento involontario della mano, sentì improvvisamente nella sua mano chiusa una moneta da due grivna. Aprì la mano, guardò attentamente la moneta, prese la rincorsa e la lanciò in acqua; poi si voltò e tornò a casa. Gli sembrò di essersi tagliato fuori da tutti e da tutto in quel momento, come con delle forbici.
Si riprese solo verso sera, quindi erano trascorse solo sei ore. Non ricordava affatto dove e come fosse tornato. Dopo essersi spogliato, tremando come un cavallo esausto, si sdraiò sul divano, si coprì con la giacca e si addormentò immediatamente…
Si svegliò nel crepuscolo più fitto a causa di un urlo terrificante. Dio mio, che urlo! Non aveva mai sentito né visto prima suoni così innaturali, un tale ululato, grida, stridii, pianti, percosse e imprecazioni. Non riusciva nemmeno a immaginare una tale barbarie, una tale frenesia. In preda al terrore, si sollevò e si sedette sul letto, rabbrividendo e soffrendo ad ogni istante. Ma le risse, le urla e le imprecazioni diventavano sempre più forti. Ed ecco che, con suo grande stupore, udì improvvisamente la voce della sua padrona. Lei ululava, strillava e piangeva, parlando in fretta, di corsa, sputando fuori le parole, così che non si riusciva a capire cosa stesse implorando – ovviamente, che smettessero di picchiarla, perché la stavano picchiando senza pietà sulle scale. La voce di chi la picchiava era diventata così orribile per la rabbia e la furia che ormai emetteva solo un rantolo, ma anche chi la picchiava diceva qualcosa, e anche lui in fretta, in modo incomprensibile, affannandosi e soffocando. All’improvviso Raskolnikov tremò come una foglia: aveva riconosciuto quella voce; era la voce di Il’ja Petrovič. Il’ja Petrovič era lì e picchiava la padrona! La prendeva a calci, le sbatteva la testa contro i gradini – questo era chiaro, si capiva dai rumori, dalle urla, dai colpi! Che cosa era successo, il mondo si era capovolto, forse? Si sentiva che su tutti i piani, lungo tutta la scala, si stava radunando una folla, si sentivano voci, esclamazioni, salivano, bussavano, sbattevano le porte, accorrevano. «Ma per quale motivo, per quale motivo… e com’è possibile!» – ripeteva, pensando seriamente di essere completamente impazzito. Ma no, sentiva fin troppo chiaramente!. Ma, quindi, ora verranno anche da lui, se è così, «perché… certo, tutto questo è per lo stesso motivo… per via di ieri… Dio mio!» Stava per chiudersi a chiave, ma la mano non si sollevò… e poi a che serviva! La paura gli avvolse l'anima come ghiaccio, lo tormentò, lo paralizzò... Ma ecco, finalmente, tutto quel trambusto, durato ben dieci minuti, cominciò a placarsi gradualmente. La padrona gemeva e ansimava, Ilya Petrovich continuava a minacciare e a imprecare… Ma ecco, finalmente, sembra che anche lui si sia zittito; ormai non si sente più: «Se n’è andato davvero! Dio mio!» Sì, ecco che se ne va anche la padrona, ancora gemendo e piangendo… ecco che la porta si è chiusa dietro di lei… Ecco che la folla si disperde dalle scale verso gli appartamenti, – esclamano, discutono, si chiamano l'un l'altro, ora alzando la voce fino a gridare, ora abbassandola fino a sussurrare. Dovevano essere in molti; quasi tutto il palazzo si era radunato. «Ma Dio, è possibile tutto questo! E perché, perché è venuto qui!»
Raskolnikov, sfinito, si lasciò cadere sul divano, ma non riusciva più a chiudere occhio; rimase disteso per circa mezz'ora in preda a tale angoscia, a quella sensazione insopportabile di terrore senza limiti che non aveva mai provato prima. All'improvviso una luce intensa illuminò la stanza: era entrata Nastasia con una candela e un piatto di minestra. Dopo averlo guardato attentamente e aver visto che non dormiva, posò la candela sul tavolo e cominciò a disporre ciò che aveva portato: pane, sale, un piatto, un cucchiaio.
– Scommetto che non mangi da ieri. È passato un giorno intero e hai la febbre alta.
– Nastasia… perché hanno picchiato la padrona?
Lei lo guardò intensamente.
– Chi ha picchiato la padrona?
– Poco fa… mezz’ora fa, Ilya Petrovich, l’assistente del sorvegliante, sulle scale… Per che motivo l’ha picchiata così? E… perché è venuto?..
Nastasia lo osservava in silenzio, accigliata, e continuò a guardarlo a lungo. Quel suo sguardo lo mise molto a disagio, gli fece persino paura.
– Nastasia, perché taci? – disse timidamente, alla fine, con voce flebile.
– È sangue – rispose lei, alla fine, a bassa voce, come se parlasse tra sé e sé.
– Sangue!... Che sangue?... – mormorò lui, impallidendo e indietreggiando verso il muro. Nastasia continuava a guardarlo in silenzio.
– Nessuno ha picchiato la padrona – disse lei di nuovo con voce severa e decisa. Lui la guardava, trattenendo il respiro.
– L’ho sentito io stesso… non dormivo… ero seduto – disse ancora più timidamente. – Ho ascoltato a lungo… È venuto l’assistente del sorvegliante… Tutti si sono precipitati sulle scale, da tutti gli appartamenti…
– Non è venuto nessuno. È il sangue che ti urla dentro. È quando non c’è via d’uscita e comincia a bruciarti il fegato, che ti vengono le allucinazioni… Vuoi mangiare qualcosa, forse?
Lui non rispose. Nastasia continuava a stare in piedi davanti a lui, lo guardava intensamente e non se ne andava.
– Dammi da bere… Nastasya.
Scese al piano di sotto e tornò dopo un paio di minuti con dell'acqua in una tazza di terracotta bianca; ma lui non ricordava più cosa fosse successo dopo. Ricordava solo di aver bevuto un sorso d'acqua fredda e di averne versata un po' dalla tazza sul petto. Poi perse conoscenza.