Capitolo Due

Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом часу. Много новых и непредвиденных недоумений очутилось вдруг у него в это утро. Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется. Он помнил до последних подробностей все вчерашнее и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние. В то же время он ясно сознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его, в высшей степени неосуществима, – до того неосуществима, что ему даже стало стыдно ее, и он поскорей перешел к другим, более насущным заботам и недоумениям, оставшимся ему в наследство после «растреклятого вчерашнего дня».
Самым ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался вчера «низок и гадок», не по тому одному, что был пьян, а потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупо-поспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно. Да и какое право имел он судить о нем так поспешно и опрометчиво? И кто звал его в судьи! И разве может такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку за деньги? Стало быть, есть же и в нем достоинства. Нумера? Да почему же он в самом деле мог узнать, что это такие нумера? Ведь готовит же он квартиру… фу, как это все низко! И что за оправдание, что он был пьян? Глупая отговорка, еще более его унижающая! В вине – правда, и правда-то вот вся и высказалась, «то есть вся-то грязь его завистливого, грубого сердца высказалась»! И разве позволительна хоть сколько-нибудь такая мечта ему, Разумихину? Кто он сравнительно с такою девушкой, – он, пьяный буян и вчерашний хвастун? «Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?» Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице, что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне… это уж было невыносимо. Со всего размаху ударил он кулаком по кухонной печке, повредил себе руку и вышиб один кирпич.
«Конечно, – пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, – конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда… а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча и… исполнить свои обязанности… тоже молча, и… и не просить извинения, и ничего не говорить, и… и уж, конечно, теперь все погибло!»
И, однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а если б и было, он, быть может, и не надел бы его, – «так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.
Вымылся он в это утро рачительно, – у Настасьи нашлось мыло, – вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
И… и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и… и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек… ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек? Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки… не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!.. А какие помышления-то бывали! гм… и это все поставить рядом с Авдотьей Романовной! Ну да, черт! А пусть! Ну, и нарочно буду такой грязный, сальный, трактирный, и наплевать! Еще больше буду!..»
На таких монологах застал его Зосимов, ночевавший в зале у Прасковьи Павловны.
Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного. Разумихин донес ему, что тот спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.
– Если только он будет дома, – прибавил он. – Фу, черт! В своем больном не властен, лечи поди! Не знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?
– Те, я думаю, – отвечал Разумихин, поняв цель вопроса, – и будут, конечно, про свои семейные дела говорить. Я уйду. Ты, как доктор, разумеется, больше меня прав имеешь.
– Не духовник же и я; приду и уйду; и без них много дела.
– Беспокоит меня одно, – перебил, нахмурясь, Разумихин, – вчера я, спьяну, проболтался ему, дорогой идучи, о разных глупостях… о разных… между прочим, что ты боишься, будто он… наклонен к помешательству…
– Ты и дамам о том же вчера проболтался.
– Знаю, что глупо! Хошь бей! А что, вправду была у тебя какая-нибудь твердая мысль?
– Да вздор же, говорю; какая твердая мысль! Сам ты описал его, как мономана, когда меня к нему привел… Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то есть, этими рассказами-то… о маляре-то; хорош разговор, когда он, может, сам на этом с ума сошел! Кабы знал я в точности, что тогда в конторе произошло и что там его какая-то каналья этим подозрением… обидела! Гм… не допустил бы я вчера такого разговора. Ведь эти мономаны из капли океан сделают, небылицу в лицах наяву видят… Сколько я помню, вчера, из этого рассказа Заметова, мне половина дела выяснилась. Да что! Я один случай знаю, как один ипохондрик, сорокалетний, не в состоянии будучи переносить ежедневных насмешек за столом восьмилетнего мальчишки, зарезал его! А тут, весь в лохмотьях, нахал квартальный, начинавшаяся болезнь, и этакое подозрение! Исступленному-то ипохондрику! При тщеславии бешеном, исключительном! Да тут, может, вся-то точка отправления болезни и сидит! Ну да, черт!.. А кстати, этот Заметов и в самом деле милый мальчишка, только, гм… напрасно он это все вчера рассказал. Болтушка ужасная!
– Да кому ж рассказал? Мне да тебе?
– И Порфирию.
– Так что ж, что Порфирию?
– Кстати, имеешь ты какое-нибудь влияние на тех-то, на мать да сестру? Осторожнее бы с ним сегодня…
– Сговорятся! – неохотно ответил Разумихин.
– И чего он так на этого Лужина? Человек с деньгами, ей, кажется, не противен… а ведь у них ни шиша? а?
– Да чего ты-то выпытываешь? – раздражительно крикнул Разумихин, – почем я знаю, шиш или ни шиша? Спроси сам, может, и узнаешь…
– Фу, как ты глуп иногда! Вчерашний хмель сидит… До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег. Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили… Я не удостоился лицезреть…
Ровно в девять часов Разумихин явился в нумера Бакалеева. Обе дамы ждали его давным-давно с истерическим нетерпением. Поднялись они часов с семи или даже раньше. Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что тотчас же рассердился – на себя, разумеется. Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и чуть не поцеловала их. Он робко глянул на Авдотью Романовну: но и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо. К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.
Услышав, что «еще не просыпался», но «все отлично», Пульхерия Александровна объявила, что это и к лучшему, «потому что ей очень, очень, очень надо предварительно переговорить». Последовал вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина. Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был, наконец, сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно. Разумихин энергически ругнул было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался, когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без перерыву.
Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его. Он многое, впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в конторе со всеми последствиями. Рассказ его жадно слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и не начинал.
– Скажите, скажите мне, как вы думаете… ах, извините, я еще до сих пор не знаю вашего имени? – торопилась Пульхерия Александровна.
– Дмитрий Прокофьич.
– Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
– Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! – заметила Дуня.
– Ах, боже мой, ведь я совсем, совсем не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.
– Это уж очень естественно-с, – отвечал Дмитрий Прокофьич. – Матери у меня нет, ну, а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек умный; ну, а в три года вашей разлуки много воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Всё ему некогда, всё ему мешают, а сам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то. Ну, что еще?.. Мне кажется, ваш приезд будет иметь на него спасительнейшее влияние.
– Ах, дай-то бог! – вскричала Пульхерия Александровна, измученная отзывом Разумихина об ее Роде.
А Разумихин глянул, наконец, пободрее на Авдотью Романовну. Он часто взглядывал на нее во время разговора, но бегло, на один только миг, и тотчас же отводил глаза. Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинала ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь. Она тоже имела обыкновение не дослушивать, что говорят. Одета она была в какое-то темненькое из легкой материи платье, а на шее был повязан белый прозрачный шарфик. По многим признакам Разумихин тотчас же заметил, что обстановка обеих женщин до крайности бедная. Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может именно потому, что она так бедно одета и что он заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека и без того себе не доверявшего.
– Вы много сказали любопытного о характере брата и… сказали беспристрастно. Это хорошо; я думала, вы перед ним благоговеете, – заметила Авдотья Романовна с улыбкой. – Кажется, и то верно, что возле него должна находиться женщина, – прибавила она в раздумье.
– Я этого не говорил, а впрочем, может быть, вы и в этом правы, только…
– Что?
– Ведь он никого не любит; может, и никогда не полюбит, – отрезал Разумихин.
– То есть не способен полюбить?
– А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! – брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
– Насчет Роди вы оба можете ошибаться, – подхватила несколько пикированная[37] Пульхерия Александровна. – Я не про теперешнее говорю, Дунечка. То, что пишет Петр Петрович в этом письме… и что мы предполагали с тобой, – может быть, неправда, но вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он фантастичен и, как бы это сказать, капризен. Его характеру я никогда не могла довериться, даже когда ему было только пятнадцать лет. Я уверена, что он и теперь вдруг что-нибудь может сделать с собой такое, чего ни один человек никогда и не подумает сделать… Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, – на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?
– Знаете вы что-нибудь подробно об этой истории? – спросила Авдотья Романовна.
– Вы думаете, – с жаром продолжала Пульхерия Александровна, – его бы остановили тогда мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть, может быть, с тоски, наша нищета? Преспокойно бы перешагнул через все препятствия. А неужели он, неужели ж он нас не любит?
– Он ничего и никогда сам об этой истории со мною не говорил, – осторожно отвечал Разумихин, – но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно…
– А что, что вы слышали? – спросили разом обе женщины.
– Впрочем, ничего такого слишком уж особенного. Узнал я только, что брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся лишь за смертию невесты, был самой госпоже Зарницыной очень не по душе… Кроме того, говорят, невеста была собой даже не хороша, то есть, говорят, даже дурна… и такая хворая, и… и странная… а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами. Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего нельзя… Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы рассчитывать… Вообще в таком деле трудно судить.
– Я уверена, что она достойная была девушка, – коротко заметила Авдотья Романовна.
– Бог меня прости, а я таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? – заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным. Это происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета. Разумихин пересказал все снова в подробности, но на этот раз прибавил и свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.
– Он еще до болезни это придумал, – прибавил он.
– Я тоже так думаю, – сказала Пульхерия Александровна с убитым видом. Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью Романовну.
– Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? – не утерпела не спросить Пульхерия Александровна.
– О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, – твердо и с жаром отвечал Разумихин, – и не из одной пошлой вежливости это говорю, а потому… потому… ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека. Если же я так поносил его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще… безумен; да, безумен, без головы, сошел с ума, совершенно… и сегодня стыжусь того!.. – Он покраснел и замолчал. Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала молчания. Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как заговорили о Лужине.
А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.
– Видите, Дмитрий Прокофьич… – начала она. – Я буду совершенно откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?
– Уж конечно, маменька, – внушительно заметила Авдотья Романовна.
– Вот в чем дело, – заторопилась та, как будто с нее гору сняли позволением сообщить свое горе. – Сегодня, очень рано, мы получили от Петра Петровича записку, в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде. Видите, вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей, с адресом этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру. Вместо того пришла сегодня поутру от него вот эта записка… Лучше всего прочтите ее сами; тут есть пункт, который очень меня беспокоит… вы сейчас увидите сами, какой это пункт, и… скажите мне ваше откровенное мнение, Дмитрий Прокофьич! Вы лучше всех знаете характер Роди и лучше всех можете посоветовать. Предупреждаю вас, что Дунечка уже все разрешила, с первого шагу, но я, я еще не знаю, как поступить, и… и все ждала вас.
Разумихин развернул записку, помеченную вчерашним числом, и прочел следующее:
«Милостивая государыня Пульхерия Александровна, имею честь вас уведомить, что, по происшедшим внезапным задержкам, встретить вас у дебаркадера[38] не мог, послав с тою целью человека, весьма расторопного. Равномерно лишу себя чести свидания с вами и завтра поутру, по неотлагательным сенатским делам и чтобы не помешать родственному свиданию вашему с вашим сыном и Авдотьи Романовны с ее братом. Буду же иметь честь посетить вас и откланяться вам в вашей квартире не иначе как завтрашний день, ровно в восемь часов пополудни, причем осмеливаюсь присовокупить убедительную и, прибавлю к тому, настоятельную просьбу мою, чтобы при общем свидании нашем Родион Романович уже не присутствовал, так как он беспримерно и неучтиво обидел меня при вчерашнем посещении его в болезни и, кроме того, имея лично к вам необходимое и обстоятельное объяснение по известному пункту, насчет коего желаю узнать ваше собственное истолкование. Имею честь при сем заранее предуведомить, что если, вопреки просьбе, встречу Родиона Романовича, то принужден буду немедленно удалиться, и тогда пеняйте уже на себя. Пишу же в том предположении, что Родион Романович, казавшийся при посещении моем столь больным, через два часа вдруг выздоровел, а стало быть, выходя со двора, может и к вам прибыть. Утвержден же в том собственными моими глазами, в квартире одного, разбитого лошадьми, пьяницы, от сего умершего, дочери которого, девице отъявленного поведения, выдал вчера до двадцати пяти рублей, под предлогом похорон, что весьма меня удивило, зная, при каких хлопотах собирали вы сию сумму. При чем, свидетельствуя мое особое почтение уважаемой Авдотье Романовне, прошу принять чувства почтительной преданности вашего покорного слуги
П. Лужина».
– Что мне теперь делать, Дмитрий Прокофьич? – заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. – Ну как я предложу Роде не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят не принимать! Да он нарочно придет, как узнает, и… что тогда будет?
– Поступите так, как решила Авдотья Романовна, – спокойно и тотчас же отвечал Разумихин.
– Ах, боже мой! Она говорит… она бог знает что говорит и не объясняет мне цели! Она говорит, что лучше будет, то есть не то что лучше, а для чего-то непременно будто бы надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь часов и чтоб они непременно встретились… А я так и письма-то не хотела ему показывать и как-нибудь хитростью сделать, посредством вас, чтоб он не приходил… потому он такой раздражительный… Да и ничего я не понимаю, какой там пьяница умер, и какая там дочь, и каким образом мог он отдать этой дочери все последние деньги… которые…
– Которые так дорого вам достались, маменька, – прибавила Авдотья Романовна.
– Он был не в себе вчера, – задумчиво проговорил Разумихин. – Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
– Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к тому же пора, – господи! Одиннадцатый час! – вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. «Женихов подарок», – подумал Разумихин.
– Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! – тревожно засуетилась Пульхерия Александровна, – еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго нейдем. Ах, боже мой!
Говоря это, она суетливо набрасывала на себя мантилью и надевала шляпку; Дунечка тоже оделась. Перчатки на ней были не только заношенные, но даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье. Разумихин с благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее. «Та королева, – думал он про себя, – которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов».
– Боже мой! – воскликнула Пульхерия Александровна, – думала ли я, что буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь боюсь!.. Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! – прибавила она, робко взглянув на него.
– Не бойтесь, маменька, – сказала Дуня, целуя ее, – лучше верьте в него. Я верю.
– Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! – вскричала бедная женщина.
Они вышли на улицу.
– Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!
– Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?
– Скоропостижно! и представьте себе…
– После, маменька, – вмешалась Дуня, – ведь они еще не знают, кто такая Марфа Петровна.
– Ах, не знаете? А я думала, вам все уже известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже все известно. Я вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?
– Да, ушиб, – пробормотал осчастливленный Разумихин.
– Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
– Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте: не любит.
– Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью! Но вот и эта лестница… Какая ужасная лестница!
– Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, – сказала Дуня, ласкаясь к ней, – он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя мучаете, – прибавила она, сверкнув глазами.
– Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.

Il giorno seguente, alle otto, Razumichin si svegliò con aria preoccupata e seria. Quella mattina si ritrovò improvvisamente alle prese con una serie di nuovi e inaspettati interrogativi. Non avrebbe mai immaginato prima che un giorno si sarebbe svegliato in quel modo. Ricordava nei minimi dettagli tutto ciò che era accaduto il giorno prima e capiva che era successo qualcosa di straordinario, che aveva accolto in sé un'impressione a lui finora del tutto sconosciuta e diversa da tutte le precedenti. Allo stesso tempo, era chiaramente consapevole che il sogno che gli si era acceso nella mente era del tutto irrealizzabile, talmente irrealizzabile che ne provò persino vergogna, e passò in fretta ad altre preoccupazioni e perplessità più urgenti, che gli erano rimaste in eredità dopo «quella giornata di ieri così chiacchierata».
Il ricordo più terribile che aveva era come si fosse comportato ieri in modo «meschino e riprovevole», non solo perché era ubriaco, ma anche perché, approfittando della situazione e spinto da una gelosia sciocca e precipitosa, aveva insultato il fidanzato della ragazza, senza conoscere non solo i loro rapporti e impegni reciproci, ma senza nemmeno conoscere bene quell'uomo. E poi, che diritto aveva di giudicarlo in modo così affrettato e avventato? E chi lo aveva nominato giudice! E può forse un essere come Avdotja Romanovna concedersi a un uomo indegno per denaro? Ne consegue che anche lui ha delle qualità. Le prostitute? Ma come avrebbe potuto sapere che si trattava di prostitute? Dopotutto sta preparando l’appartamento… fuh, com’è tutto meschino! E che giustificazione è che fosse ubriaco? Una scusa stupida, che lo umilia ancora di più! Nel vino – è vero, ed è proprio lì che si è manifestata tutta la verità, «cioè si è manifestata tutta la sporcizia del suo cuore invidioso e rozzo»! E come può essere lecito, anche solo in minima parte, un sogno del genere per lui, Razumichin? Chi è lui in confronto a una ragazza del genere – lui, ubriacone chiassoso e millantatore da quattro soldi? «È possibile un confronto così cinico e ridicolo?» Razumichin arrossì disperatamente a questo pensiero, e improvvisamente, come per caso, proprio in quel momento, gli tornò chiaramente in mente come ieri, stando sulle scale, avesse detto loro che la padrona lo avrebbe gelato per Avdotja Romanovna… questo era davvero insopportabile. Con tutta la forza che aveva, diede un pugno alla stufa della cucina, ferendosi alla mano e facendo saltare un mattone.
«Certo», mormorò tra sé e sé dopo un minuto, con una sorta di senso di umiliazione, «certo, ormai non c’è modo di nascondere o cancellare tutte queste cattiverie… quindi non c'è nemmeno bisogno di pensarci, e per questo presentarsi in silenzio e… adempiere ai propri doveri… sempre in silenzio, e… e non chiedere scusa, e non dire nulla, e… e, certo, ormai è tutto perduto!»
Eppure, mentre si vestiva, esaminò il suo abito con più attenzione del solito. Non aveva altri vestiti, e se anche li avesse avuti, forse non li avrebbe indossati – «proprio per non indossarli». Ma in ogni caso non si può rimanere cinici e sporchi: non ha il diritto di offendere i sentimenti degli altri, tanto più che proprio loro hanno bisogno di lui e lo chiamano a sé. Pulì accuratamente il vestito con una spazzola. La biancheria, invece, era sempre in ordine; su questo era particolarmente pulito.
Quella mattina si lavò con cura – da Nastasia c'era del sapone – si lavò i capelli, il collo e soprattutto le mani. Quando si arrivò alla questione: radersi o meno la barba incolta (Praskovja Pavlovna aveva dei rasoi eccellenti, conservati ancora dai tempi del defunto signor Zarnitsin), la questione fu risolta con veemenza in senso negativo: «Che rimanga così! Ma come potrebbero pensare che mi sono rasato per... sì, lo penserebbero sicuramente! Ma per niente al mondo!
E… e soprattutto, è così maleducato, volgare, si comporta come uno da taverna; e… e, diciamo, sa bene che anche lui, almeno un po’, è una persona perbene… beh, allora di cosa c’è da vantarsi, del fatto di essere una persona perbene? Tutti dovrebbero essere persone perbene, e anche più pulite, e… eppure (se lo ricorda) anche lui ha avuto dei pasticcini del genere alle spalle… non che fossero proprio disonesti, ma comunque sì!.. E che pensieri gli sono passati per la testa! Ehm… e mettere tutto questo accanto ad Avdotja Romanovna! Beh, sì, al diavolo! E che sia! Beh, e sarò apposta così sporco, untuoso, da taverna, e me ne frego! Lo sarò ancora di più!...»
Zosimov lo sorprese in questi monologhi, mentre passava la notte nella sala di Praskovja Pavlovna.
Stava tornando a casa e, prima di andarsene, si affrettò a fare un salto dal malato. Razumichin gli riferì che dormiva come una marmotta. Zosimov ordinò di non svegliarlo finché non si fosse svegliato da solo. Lui stesso promise di passare alle undici.
– A patto che sia a casa, – aggiunse. – Bah, al diavolo! Non si ha potere sul proprio malato, che cura sia! Non sai, andrà lui da loro o verranno loro qui?
– Loro, credo – rispose Razumichin, cogliendo il senso della domanda – e parleranno, naturalmente, delle loro faccende familiari. Io me ne vado. Tu, in quanto medico, hai ovviamente più diritto di me.
– Non sono mica il suo confessore; vado e vengo; e senza di loro ci sono già tante cose da fare.
– C’è una cosa che mi preoccupa – lo interruppe Razumichin, accigliandosi – ieri, ubriaco, mentre tornavo a casa, gli ho spifferato un sacco di sciocchezze… di varie cose… tra l’altro, che tu temi che lui… sia incline alla follia…
– Anche alle signore hai spifferato la stessa cosa ieri.
– Lo so che è una sciocchezza! Picchiami pure! Ma tu, in realtà, avevi qualche idea precisa?
– Ma che sciocchezze, ti dico; che idea assurda! L'hai descritto tu stesso come un maniaco quando mi hai portato da lui… Beh, e ieri ci abbiamo messo del benzina sul fuoco, cioè tu, con quelle storie… sull'imbianchino; bella conversazione, quando forse lui stesso è impazzito per quella storia! Se solo avessi saputo con esattezza cosa è successo allora in ufficio e che lì qualche mascalzone lo ha... offeso con quel sospetto! Ehm... ieri non avrei permesso una conversazione del genere. Dopotutto questi maniaci fanno di una goccia un oceano, vedono una favola nelle persone reali... Per quanto mi ricordo, ieri, da questo racconto di Zametov, mi è venuta chiara metà della faccenda. Ma che dire! Conosco un caso in cui un ipocondriaco quarantenne, incapace di sopportare le prese in giro quotidiane a tavola da parte di un ragazzino di otto anni, lo ha ucciso! E qui, tutto in stracci, un sfrontato di quartiere, una malattia agli inizi, e un sospetto del genere! A un ipocondriaco fuori di sé! Con una vanità sfrenata, eccezionale! Ma forse è proprio qui che sta il punto di partenza della malattia! Beh, sì, al diavolo... A proposito, questo Zametov è davvero un ragazzino carino, solo che, ehm... ieri ha raccontato tutto questo per niente. Che chiacchierone terribile!
– Ma a chi l'ha raccontato? A me e a te?
– E a Porfirij.
– E allora, che c'entra Porfirij?
– A proposito, hai qualche influenza su quelli lì, sulla madre e sulla sorella? Meglio stare attenti con lui oggi...
– Si metteranno d'accordo! – rispose Razumichin con riluttanza.
– E perché ce l’ha così tanto con questo Luzhin? A lei, a quanto pare, un uomo con i soldi non dispiace… eppure loro non hanno un soldo, eh?
– Ma perché stai indagando? – gridò Razumichin con tono irritato – come faccio a sapere se hanno soldi o no? Chiediglielo tu, magari lo scoprirai…
– Che sciocco che sei a volte! Hai ancora la sbornia di ieri... Arrivederci; ringrazia da parte mia la tua Praskovja Pavlovna per l'ospitalità. Si è chiusa in casa, non ha risposto al mio «bonjour» attraverso la porta, e si è alzata alle sette, le hanno portato il samovar dalla cucina attraverso il corridoio... Non ho avuto l'onore di vederla...
Esattamente alle nove Razumichin si presentò nella stanza di Bakaleev. Entrambe le signore lo aspettavano da un bel po’ con isterica impazienza. Si erano alzate alle sette o anche prima. Entrò cupo come la notte, si inchinò goffamente, per cui si arrabbiò immediatamente – con se stesso, naturalmente. Aveva fatto i conti senza l’oste: Pulcheria Alexandrovna gli si gettò addosso, lo afferrò per entrambe le mani e quasi le baciò. Lanciò uno sguardo timido ad Avdotja Romanovna: ma anche in quel volto altezzoso c'era in quel momento un'espressione di gratitudine e amicizia, un rispetto così pieno e inaspettato (al posto degli sguardi beffardi e del disprezzo involontario e malcelato!), che, davvero, sarebbe stato più facile se fosse stato accolto con un rimprovero, altrimenti la situazione diventava davvero troppo imbarazzante. Per fortuna, c'era un argomento di conversazione pronto, e lui vi si aggrappò al più presto.
Dopo aver sentito che «non si era ancora svegliato», ma che «andava tutto benissimo», Pulcheria Aleksandrovna dichiarò che era meglio così, «perché aveva davvero, davvero, davvero bisogno di parlargli prima». Seguì una domanda sul tè e l'invito a berlo insieme; loro non avevano ancora bevuto in attesa di Razumichin. Avdotja Romanovna suonò il campanello, si presentò un ragazzino sporco e malvestito, e gli fu ordinato il tè, che alla fine fu servito, ma in modo così sporco e indecoroso che le signore si vergognarono. Razumichin stava per rimproverare energicamente il cameriere, ma, ricordandosi di Luzhin, tacque, si sentì in imbarazzo e si rallegrò terribilmente quando le domande di Pulcheria Alexandrovna si susseguirono finalmente senza interruzioni.
Rispondendo a esse, parlò per tre quarti d’ora, incessantemente interrotto e interrogato, e riuscì a riferire tutti i fatti principali e più necessari che conosceva dell’ultimo anno di vita di Rodion Romanovich, concludendo con un resoconto dettagliato della sua malattia. Omise però molte cose, che era giusto omettere, tra cui la scena nell’ufficio con tutte le sue conseguenze. Il suo racconto fu ascoltato con avidità; ma quando pensò di aver finito e di aver soddisfatto le sue ascoltatrici, si scoprì che per loro era come se non avesse nemmeno iniziato.
– Mi dica, mi dica, cosa ne pensa… ah, mi scusi, non so ancora il suo nome? – si affrettò a chiedere Pulcheria Alexandrovna.
– Dmitrij Prokof'ič.
– Allora, Dmitrij Prokof'ič, vorrei davvero tanto sapere… come mai… come guarda ora alle cose, cioè, mi capisca, come dire, o meglio: cosa gli piace e cosa non gli piace? È sempre così irritabile? Quali sono i suoi desideri e, per così dire, i suoi sogni, se possibile? Cosa ha ora un'influenza particolare su di lui? Insomma, vorrei...
– Ah, mammina, come si può rispondere a tutto questo così all’improvviso! – osservò Dunya.
– Ah, mio Dio, non mi aspettavo affatto di incontrarlo così, Dmitrij Prokof'ič.
– È del tutto naturale, – rispose Dmitrij Prokof’ič. – Non ho più mia madre, e poi mio zio viene qui ogni anno e quasi ogni volta non mi riconosce, nemmeno di sfuggita, eppure è un uomo intelligente; beh, in questi tre anni di separazione ne è passata di acqua sotto i ponti. E poi, cosa posso dirvi? Conosco Rodion da un anno e mezzo: è cupo, tetro, altezzoso e orgoglioso; ultimamente (o forse già da molto prima) è sospettoso e ipocondriaco. È generoso e buono. Non ama esprimere i propri sentimenti e preferisce ricorrere alla crudeltà piuttosto che esprimere il proprio cuore a parole. A volte, però, non è affatto ipocondriaco, ma semplicemente freddo e insensibile fino all’inumano; davvero, è come se in lui si alternassero due caratteri opposti. A volte è terribilmente taciturno! Non ha mai tempo per nulla, tutto gli dà fastidio, e lui se ne sta sdraiato senza fare nulla. Non è beffardo, e non perché gli manchi l'arguzia, ma proprio perché non ha tempo per queste sciocchezze. Non ascolta fino in fondo ciò che gli si dice. Non si interessa mai a ciò che interessa a tutti in quel momento. Ha una pessima opinione di sé e, a quanto pare, non senza una certa ragione. Beh, cos'altro? Mi sembra che il vostro arrivo avrà su di lui un'influenza salvifica.
– Ah, Dio voglia! – esclamò Pulcheria Alexandrovna, tormentata dal giudizio di Razumichin sul suo Rod.
E Razumichin, alla fine, rivolse uno sguardo più vivace ad Avdotja Romanovna. Durante la conversazione la guardava spesso, ma solo di sfuggita, per un istante, per poi distogliere immediatamente lo sguardo. Avdotja Romanovna ora si sedeva a tavola e ascoltava attentamente, ora si alzava di nuovo e cominciava a camminare, come era sua abitudine, da un angolo all’altro, con le braccia incrociate, le labbra serrate, ponendo di tanto in tanto una domanda senza interrompere il suo camminare, immersa nei suoi pensieri. Anche lei aveva l’abitudine di non ascoltare fino in fondo ciò che si diceva. Indossava una specie di abito scuro di tessuto leggero, e al collo aveva annodato una sciarpa bianca trasparente. Da molti indizi Razumichin notò subito che la situazione economica di entrambe le donne era estremamente precaria. Se Avdotya Romanovna fosse stata vestita come una regina, sembra che non l'avrebbe temuta affatto; ora invece, forse proprio perché era vestita in modo così povero e perché aveva notato tutta quella squallida situazione, nel suo cuore si insinuò la paura, e cominciò a temere per ogni sua parola, per ogni suo gesto, il che era, naturalmente, imbarazzante per un uomo che già di per sé non aveva fiducia in se stesso.
– Ha detto molte cose interessanti sul carattere di mio fratello e… le ha dette con imparzialità. Questo è un bene; pensavo che lei lo venerasse, – osservò Avdotja Romanovna con un sorriso. – Sembra vero anche che al suo fianco debba esserci una donna, – aggiunse pensierosa.
– Non l’ho detto, ma d’altronde forse ha ragione anche su questo, solo che…
– Cosa?
– Ma lui non ama nessuno; forse non amerà mai nessuno – ribatté Razumichin.
– Vuol dire che non è capace di amare?
– Sa, Avdotja Romanovna, lei assomiglia tantissimo a suo fratello, proprio in tutto! – sbottò all’improvviso, con sua grande sorpresa, ma subito dopo, ricordandosi di averle appena parlato di suo fratello, arrossì come un gambero e si sentì terribilmente in imbarazzo. Avdotja Romanovna non poté fare a meno di ridere, guardandolo.
– Riguardo a Rodi potreste sbagliarvi entrambi – intervenne, un po’ stizzita, Pulcheria Aleksandrovna[37] . – Non mi riferisco al presente, Dunechka. Quello che scrive Pietro Petrovich in questa lettera… e quello che noi due avevamo supposto – forse non è vero, ma non potete immaginare, Dmitrij Prokof’ič, quanto sia stravagante e, come dire, capriccioso. Non ho mai potuto fidarmi del suo carattere, nemmeno quando aveva solo quindici anni. Sono sicura che anche adesso possa improvvisamente fare qualcosa di così incredibile che nessun altro penserebbe mai di fare... E non c'è bisogno di andare lontano: sapete come, un anno e mezzo fa, mi ha stupita, sconvolta e quasi uccisa, quando ha deciso di sposare quella, come si chiama, la figlia di quella Zarnitsina, la sua padrona?
– Sapete qualcosa di più su questa storia? – chiese Avdotja Romanovna.
– Pensate – continuò con veemenza Pulcheria Alexandrovna – che allora le mie lacrime, le mie suppliche, la mia malattia, la mia morte, forse per il dolore, la nostra miseria, lo avrebbero fermato? Avrebbe tranquillamente superato tutti gli ostacoli. Ma davvero, davvero non ci ama?
– Lui non mi ha mai detto nulla di questa storia – rispose con cautela Razumichin – ma ho sentito qualcosa dalla stessa signora Zarnitsina, che, a sua volta, non è certo una gran chiacchierona, e quello che ho sentito è, a dirla tutta, piuttosto strano…
– E cosa ha sentito? – chiesero entrambe le donne all’unisono.
– Beh, niente di particolarmente straordinario. Ho solo saputo che questo matrimonio, perfettamente combinato e sfumato solo a causa della morte della sposa, non era affatto gradito alla signora Zarnitsina stessa… Inoltre, si dice che la sposa non fosse nemmeno bella, cioè, si dice che fosse addirittura brutta… e così malata, e… e strana… ma d’altronde, sembra, con alcune qualità. Dovevano esserci sicuramente delle qualità; altrimenti non si capisce nulla… Non c’era nemmeno una dote, ma lui non avrebbe comunque contato sulla dote… In generale, in una faccenda del genere è difficile giudicare.
– Sono sicura che fosse una ragazza perbene, – osservò laconicamente Avdotja Romanovna.
– Dio mi perdoni, ma allora mi rallegrai della sua morte, anche se non so chi dei due avrebbe rovinato l’altro: lui lei, o lei lui? – concluse Pulcheria Alexandrovna; poi, con cautela, a singhiozzo e lanciando continui sguardi a Dunya, cosa che evidentemente le era sgradevole, ricominciò a fare domande sulla scena di ieri tra Rodja e Luzhin. Quell’incidente, a quanto pare, la turbava più di ogni altra cosa, fino a farle provare paura e tremore. Razumichin raccontò di nuovo tutto nei dettagli, ma questa volta aggiunse anche la sua conclusione: accusò apertamente Raskolnikov di aver offeso intenzionalmente Pietro Petrovich, questa volta scusandolo ben poco per la sua malattia.
– L’aveva già ideato prima della malattia – aggiunse.
«Lo penso anch’io», disse Pulcheria Alexandrovna con aria abbattuta. Ma la colpì molto il fatto che Razumichin questa volta si fosse espresso su Pietro Petrovich in modo così cauto e persino, come dire, con rispetto. Ciò colpì anche Avdotja Romanovna.
– Allora, che ne pensa di Pietro Petrovich? – non poté fare a meno di chiedere Pulcheria Aleksandrovna.
– Non potrei avere un’altra opinione sul futuro marito di sua figlia – rispose Razumichin con fermezza e ardore – e non lo dico per semplice cortesia, ma perché… perché… beh, almeno per il fatto che Avdotja Romanovna stessa, di sua spontanea volontà, ha ritenuto opportuno scegliere quest’uomo. Se ieri l’ho insultato così, è perché ieri ero ubriaco fradicio e anche… pazzo; sì, pazzo, senza testa, fuori di senno, completamente… e oggi me ne vergogno!.. – Arrossì e tacque. Avdotja Romanovna si infuriò, ma non interruppe il silenzio. Non aveva proferito una sola parola da quel preciso istante in cui si era iniziato a parlare di Luzhin.
Nel frattempo Pulcheria Aleksandrovna, senza il suo sostegno, sembrava indecisa. Alla fine, balbettando e lanciando continui sguardi alla figlia, dichiarò che una circostanza la preoccupava ora moltissimo.
– Vedi, Dmitrij Prokof'ič... – esordì. – Sarò del tutto sincera con Dmitrij Prokof'ič, Dunetchka?
– Ma certo, mammina – osservò Avdotja Romanovna con tono autorevole.
– Ecco di cosa si tratta – si affrettò a dire lei, come se le fosse stato tolto un peso dal cuore grazie al permesso di confidare il proprio dolore. – Oggi, molto presto, abbiamo ricevuto un biglietto da Pietro Petrovich, in risposta al nostro avviso di arrivo di ieri. Vedete, ieri avrebbe dovuto venirci a prendere, come aveva promesso, proprio alla stazione. Invece alla stazione è stato mandato a prenderci un certo lacchè, con l’indirizzo di queste stanze e per indicarci la strada, mentre Pietro Petrovich ha fatto sapere che sarebbe venuto qui da noi in persona stamattina. Invece, stamattina è arrivato da lui questo biglietto… Meglio che lo leggiate voi stessi; c’è un punto che mi preoccupa molto… vedrete voi stessi di che punto si tratta, e… ditemi la vostra sincera opinione, Dmitrij Prokof’ič! Lei conosce meglio di chiunque altro il carattere di Rodia e può darmi i consigli migliori. La avverto che Dunechka ha già deciso tutto, fin dal primo momento, ma io, io non so ancora come comportarmi e... e ho aspettato solo lei.
Razumichin aprì il biglietto, datato il giorno precedente, e lesse quanto segue:
«Gentilissima signora Pulcheria Aleksandrovna, ho l'onore di informarLa che, a causa di improvvisi contrattempi, non ho potuto accoglierLa all'imbarcadero dell'[38] , avendo inviato a tale scopo una persona molto efficiente. Mi priverò ugualmente dell’onore di incontrarvi domani mattina, a causa di urgenti affari del Senato e per non intralciare il vostro incontro familiare con vostro figlio e quello di Avdotya Romanovna con suo fratello. Avrò quindi l’onore di farle visita e di congedarmi da lei nel suo appartamento non prima di domani, alle otto in punto del pomeriggio, e mi permetto di aggiungere una richiesta convincente e, aggiungerei, urgente, affinché Rodion Romanovich non sia più presente al nostro incontro, poiché mi ha offeso in modo inaudito e scortese durante la mia visita di ieri mentre era malato e, inoltre, avendo personalmente nei vostri confronti una spiegazione necessaria e circostanziata su un punto noto, riguardo al quale desidero conoscere la vostra interpretazione. Ho l'onore di preavvisarla che, se, contrariamente alla mia richiesta, dovessi incontrare Rodion Romanovich, sarò costretto ad allontanarmi immediatamente, e allora se la prenderà con se stesso. Scrivo, infatti, partendo dal presupposto che Rodion Romanovich, che mi era sembrato così malato durante la mia visita, sia improvvisamente guarito nel giro di due ore e che, uscendo dal cortile, possa quindi recarsi da voi. Ne ho avuto conferma con i miei stessi occhi, nell’appartamento di un ubriacone, distrutto dai cavalli, ormai defunto, alla cui figlia, una ragazza di condotta scandalosa, ieri ha dato ben venticinque rubli con il pretesto del funerale, cosa che mi ha molto stupito, sapendo con quanta fatica avete raccolto tale somma. Con ciò, porgendo i miei particolari ossequi alla stimata Avdotja Romanovna, vi prego di accettare i sentimenti di rispettosa devozione del vostro umile servitore
P. Luzhin».
– Cosa devo fare ora, Dmitrij Prokof'ič? – disse Pulcheria Aleksandrovna, quasi piangendo. – Come posso dire a Roda di non venire? Ieri ha insistito così tanto perché si rifiutasse di ricevere Petr Petrovič, e ora mi dicono di non ricevere nemmeno lui! Ma lui verrà apposta, appena lo saprà, e... cosa succederà allora?
– Faccia come ha deciso Avdotja Romanovna – rispose Razumichin con calma e senza esitazione.
– Oh, mio Dio! Lei dice… dice chissà cosa e non mi spiega il motivo! Dice che sarà meglio, cioè non proprio che sarà meglio, ma che per qualche motivo è assolutamente necessario che anche Rodja venga apposta oggi alle otto e che si incontrino a tutti i costi… E io non volevo nemmeno mostrargli la lettera e volevo in qualche modo, con un espediente, tramite voi, fare in modo che non venisse… perché è così irritabile… E poi non capisco nulla, quale ubriacone sia morto, e quale sia questa figlia, e in che modo lui abbia potuto dare a questa figlia tutti i suoi ultimi soldi… che…
– Che vi sono costati così cari, mammina, – aggiunse Avdotja Romanovna.
– Ieri non era in sé, – disse pensieroso Razumichin. – Se sapeste cosa ha combinato ieri alla taverna, anche se in modo intelligente… ehm! Di un defunto e di una ragazza mi ha davvero detto qualcosa ieri, mentre tornavamo a casa, ma non ho capito una parola… Del resto, anch’io ieri…
– La cosa migliore, mammina, è che andiamo noi stessi da lui e lì, ve lo assicuro, capiremo subito cosa fare. E poi è ora, – Dio mio! Sono le undici! – esclamò lei, guardando il suo magnifico orologio d'oro smaltato, che le pendeva dal collo appeso a una sottile catenina veneziana e che stonava terribilmente con il resto dell'abito. «Un regalo del fidanzato», pensò Razumichin.
– Ah, è ora!.. È ora, Dunetchka, è ora! – si agitò preoccupata Pulcheria Alexandrovna, – penserà ancora che siamo arrabbiati da ieri, che ci mettiamo così tanto a venire. Ah, mio Dio!
Mentre parlava, si infilò frettolosamente la mantiglia e si mise il cappellino; anche Dunetchka si vestì. I guanti che indossava non solo erano logori, ma addirittura strappati, come notò Razumichin; tuttavia, quella evidente povertà dell'abbigliamento conferiva a entrambe le signore un'aria di particolare dignità, come sempre accade a chi sa indossare abiti modesti. Razumichin guardava Dunechka con riverenza ed era orgoglioso di accompagnarla. «Quella regina – pensava tra sé e sé – che si rammendava le calze in prigione, in quel momento appariva certamente come una vera regina, e persino più che durante le cerimonie e le uscite più sfarzose».
– Mio Dio! – esclamò Pulcheria Alexandrovna – avrei mai pensato che avrei temuto l’incontro con mio figlio, con il mio caro, caro Rodja, come lo temo ora!… Ho paura, Dmitrij Prokof’ič! – aggiunse, lanciandogli uno sguardo timido.
– Non abbiate paura, mammina, – disse Dunya, baciandola, – meglio che abbiate fiducia in lui. Io ci credo.
– Ah, mio Dio! Anch’io credo in lui, ma non ho chiuso occhio tutta la notte! – esclamò la povera donna.
Uscirono in strada.
– Sai, Dunyochka, non appena mi sono appisolata un po' verso mattina, mi è apparsa in sogno la defunta Marfa Petrovna… tutta vestita di bianco… si è avvicinata a me, mi ha preso per mano e scuoteva la testa guardandomi, con aria così severa, severa, come se mi condannasse… È di buon auspicio? Ah, mio Dio, Dmitrij Prokof'ič, voi non lo sapete ancora: Marfa Petrovna è morta!
– No, non lo so; quale Marfa Petrovna?
– È successo all’improvviso! E immaginate un po’…
– Dopo, mammina, – intervenne Dunya, – dopotutto loro non sanno ancora chi sia Marfa Petrovna.
– Ah, non lo sapete? E io che pensavo che lo sapeste già. Mi perdoni, Dmitrij Prokof’ič, in questi giorni mi si annebbia proprio la mente. Davvero, la considero una sorta di provvidenza per noi, ed è per questo che ero così convinta che sapesse già tutto. La considero come uno di famiglia… Non si arrabbi se parlo così. Ah, mio Dio, che cos’ha alla mano destra! Si è fatto male?
– Sì, è un livido, – mormorò Razumichin, felice.
– A volte parlo troppo con il cuore, così Dunya mi corregge… Ma, mio Dio, in che brutta stanzetta vive! Si è svegliato, però? E questa donna, la sua padrona, la considera una stanza? Ascoltate, voi dite che non ama mostrare i propri sentimenti, quindi forse io lo infastidisco con le mie… debolezze? Non mi dareste qualche consiglio, Dmitrij Prokof’ič? Come devo comportarmi con lui? Io, sapete, mi sento completamente smarrita.
– Non fategli troppe domande su qualcosa, se vedete che fa una smorfia; soprattutto non chiedetegli della salute: non gli piace.
– Ah, Dmitrij Prokof'ič, com'è difficile essere madre! Ma ecco questa scala... Che scala orribile!
– Mamma, siete persino pallida, calmatevi, mio caro, – disse Dunya, accarezzandola, – lui dovrebbe essere felice di vedervi, e voi vi tormentate così tanto, – aggiunse, con uno scintillio negli occhi.
– Aspetta, do un'occhiata là davanti, si è svegliato?
Le signore seguirono lentamente Razumikhin, che era già sceso le scale, e quando al quarto piano si trovarono all'altezza della porta della padrona di casa, notarono che la porta era socchiusa e che due occhi neri e vivaci le osservavano entrambe dall'oscurità. Quando i loro sguardi si incrociarono, la porta si chiuse di colpo con un tale fragore che Pulcheria Alexandrovna per poco non gridò per lo spavento.