Capitolo Tre

Он спешил к Свидригайлову. Чего он мог надеяться от этого человека – он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это раз, он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и пришло время.
Дорогой один вопрос особенно мучил его: был ли Свидригайлов у Порфирия?
Сколько он мог судить и в чем бы он присягнул – нет, не был! Он подумал еще и еще, припомнил все посещение Порфирия, сообразил: нет, не был, конечно, не был!
Но если не был еще, то пойдет или не пойдет он к Порфирию?
Теперь покамест ему казалось, что не пойдет. Почему? Он не мог бы объяснить и этого, но если б и мог объяснить, то теперь он бы не стал над этим особенно ломать голову. Все это его мучило, и в то же время ему было как-то не до того. Странное дело, никто бы, может быть, не поверил этому, но о своей теперешней, немедленной судьбе он как-то слабо, рассеянно заботился. Его мучило что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, – о нем же самом и не о ком другом, но что-то другое, что-то главное. К тому же он чувствовал беспредельную нравственную усталость, хотя рассудок его в это утро работал лучше, чем во все эти последние дни.
Да и стоило ль теперь, после всего, что было, стараться побеждать все эти новые мизерные затруднения? Стоило ль, например, стараться интриговать, чтобы Свидригайлов не ходил к Порфирию; изучать, разузнавать, терять время на какого-нибудь Свидригайлова!
О, как ему все это надоело!
А между тем он все-таки спешил к Свидригайлову; уж не ожидал ли он чего-нибудь от него нового, указаний, выхода? И за соломинку ведь хватаются! Не судьба ль, не инстинкт ли какой сводит их вместе? Может быть, это была только усталость, отчаяние; может быть, надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только так тут подвернулся. Соня? Да и зачем бы он пошел теперь к Соне? Опять просить у ней ее слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумолимый приговор, решение без перемены. Тут – или ее дорога, или его. Особенно в эту минуту он не в состоянии был ее видеть. Нет, не лучше ли испытать Свидригайлова: что это такое? И он не мог не сознаться внутри, что и действительно тот на что-то ему уже как бы нужен.
Ну, однако ж, что может быть между ними общего? Даже и злодейство не могло бы быть у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно, чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает? У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову. Одна уже мысль эта приводила его в мрачную ярость. Во-первых, тогда уже все изменится, даже в его собственном положении: следует тотчас же открыть тайну Дунечке. Следует, может быть, предать самого себя, чтоб отвлечь Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага. Письмо? Нынче утром Дуня получила какое-то письмо! От кого в Петербурге могла бы она получать письма? (Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего не знает. Может быть, следует открыться и Разумихину? Раскольников с омерзением подумал об этом.
Во всяком случае, Свидригайлова надо увидать как можно скорее, решил он про себя окончательно. Слава богу, тут не так нужны подробности, сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, – то…
Раскольников до того устал за все это время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе как только одним решением: «Тогда я убью его», – подумал он в холодном отчаянии. Тяжелое чувство сдавило его сердце; он остановился посредине улицы и стал осматриваться: по какой дороге он идет и куда он зашел? Он находился на – ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной, которую прошел. Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были отворены настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В зале разливались песенники, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий барабан. Слышны были женские взвизги. Он было хотел пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на – ский проспект, как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна, за чайным столом, с трубкою в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса поразило его. Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас же поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока его не заметили. Раскольников тотчас сделал вид, что как будто и сам не заметил его и смотрит, задумавшись, в сторону, а сам продолжал его наблюдать краем глаза. Сердце его тревожно билось. Так и есть: Свидригайлов, очевидно, не хочет, чтоб его видели. Он отвел от губ трубку и уже хотел спрятаться; но, поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг заметил, что Раскольников его видит и наблюдает. Между ними произошло нечто похожее на сцену их первого свидания у Раскольникова, во время сна. Плутовская улыбка показалась на лице Свидригайлова и все более расширялась. И тот и другой знали, что оба видят и наблюдают друг друга. Наконец, Свидригайлов громко расхохотался.
– Ну, ну! входите уж, коли хотите; я здесь! – крикнул он из окна.
Раскольников поднялся в трактир.
Он нашел его в очень маленькой задней комнате, в одно окно, примыкавшей к большой зале, где на двадцати маленьких столиках, при криках отчаянного хора песенников, пили чай купцы, чиновники и множество всякого люда. Откуда-то долетал стук шаров на биллиарде. На столике пред Свидригайловым стояла початая бутылка шампанского и стакан, до половины полный вина. В комнатке находились еще мальчик-шарманщик, с маленьким ручным органчиком, и здоровая, краснощекая девушка в подтыканной полосатой юбке и в тирольской шляпке с лентами, певица, лет восемнадцати, которая, несмотря на хоровую песню в другой комнате, пела под аккомпанемент органщика, довольно сиплым контральтом, какую-то лакейскую песню…
– Ну и довольно! – прервал ее Свидригайлов при входе Раскольникова.
Девушка тотчас же оборвала и остановилась в почтительном ожидании. Пела она свою рифмованную лакейщину тоже с каким-то серьезным и почтительным оттенком в лице.
– Эй, Филипп, стакан! – крикнул Свидригайлов.
– Я не стану пить вина, – сказал Раскольников.
– Как хотите, я не для вас. Пей, Катя! Сегодня ничего больше не понадобится, ступай! – Он налил ей целый стакан вина и выложил желтенький билетик.[78] Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцать глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом. Оба они были приведены с улицы. Свидригайлов и недели не жил в Петербурге, а уж все около него было на какой-то патриархальной ноге. Трактирный лакей, Филипп, тоже был уже «знакомый» и подобострастничал. Дверь в залу запиралась; Свидригайлов в этой комнате был как у себя и проводил в ней, может быть, целые дни. Трактир был грязный, дрянной и даже не средней руки.
– Я к вам шел и вас отыскивал, – начал Раскольников, – но почему теперь я вдруг поворотил на – ский проспект с Сенной! Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу. Я поворачиваю с Сенной направо. Да и дорога к вам не сюда. Только поворотил, вот и вы! Это странно!
– Зачем же вы прямо не скажете: это чудо!
– Потому что это, может быть, только случай.
– Ведь какая складка у всего этого народа! – захохотал Свидригайлов, – не сознается, хоть бы даже внутри и верил чуду! Ведь уж сами говорите, что «может быть» только случай. И какие здесь всё трусишки насчет своего собственного мнения, вы представить себе не можете, Родион Романыч! Я не про вас. Вы имеете собственное мнение и не струсили иметь его. Тем-то вы и завлекли мое любопытство.
– Больше ничем?
– Да и этого ведь довольно.
Свидригайлов был, очевидно, в возбужденном состоянии, но всего только на капельку; вина выпил он всего только полстакана.
– Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я способен иметь то, что вы называете собственным мнением, – заметил Раскольников.
– Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда скажу вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые можно меня здесь застать. Помните?
– Забыл, – отвечал с удивлением Раскольников.
– Верю. Два раза я вам говорил. Адрес отчеканился у вас в памяти механически. Вы и повернули сюда механически, а между тем строго по адресу, сами того не зная. Я, и говоря-то вам тогда, не надеялся, что вы меня поняли. Очень уж вы себя выдаете, Родион Романыч. Да вот еще: я убежден, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всем. Но не в том теперь дело, а в том, что я уже несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому – еще держите голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете назад. Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите. Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец останавливаетесь среди дороги надолго. Это очень нехорошо-с. Может быть, вас кое-кто и замечает, кроме меня, а уж это невыгодно. Мне, в сущности, все равно, и я вас не вылечу, но вы, конечно, меня понимаете.
– А вы знаете, что за мною следят? – спросил Раскольников, пытливо на него взглядывая.
– Нет, ничего не знаю, – как бы с удивлением ответил Свидригайлов.
– Ну, так и оставим меня в покое, – нахмурившись, пробормотал Раскольников.
– Хорошо, оставим вас в покое.
– Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтоб я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
– Хе! хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас на пороге, лежали на своей софе с закрытыми глазами и притворялись, что спите, тогда как вы вовсе не спали? Я это очень хорошо заметил.
– Я мог иметь… причины… вы сами это знаете.
– И я мог иметь свои причины, хотя вы их и не узнаете.
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами правой руки снизу свой подбородок и пристально уставился на Свидригайлова. Он рассматривал с минуту его лицо, которое всегда его поражало и прежде. Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно еще густыми белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щегольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был огромный перстень с дорогим камнем.
– Да неужели же мне и с вами еще тоже надо возиться, – сказал вдруг Раскольников, выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, – хотя вы, может быть, и самый опасный человек, если захотите вредить, да я-то не хочу ломать себя больше. Я вам покажу сейчас, что не так дорожу собою, как вы, вероятно, думаете. Знайте же, я пришел к вам прямо сказать, что если вы держите свое прежнее намерение насчет моей сестры и если для этого думаете чем-нибудь воспользоваться из того, что открыто в последнее время, то я вас убью, прежде чем вы меня в острог посадите. Мое слово верно: вы знаете, что я сумею сдержать его. Второе, если хотите мне что-нибудь объявить, – потому что мне все это время казалось, что вы как будто хотите мне что-то сказать, – то объявляйте скорее, потому что время дорого и, может быть, очень скоро будет уже поздно.
– Да куда вы это так торопитесь? – спросил Свидригайлов, любопытно его разглядывая.
– У всякого свои шаги, – мрачно и нетерпеливо проговорил Раскольников.
– Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос и отказываетесь отвечать, – заметил Свидригайлов с улыбкой. – Вам все кажется, что у меня какие-то цели, а потому и глядите на меня подозрительно. Что ж, это совершенно понятно в вашем положении. Но как я ни желаю сойтись с вами, я все-таки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да и говорить-то с вами я ни о чем таком особенном не намеревался.
– Зачем же я тогда вам так понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали?
– Да просто как любопытный субъект для наблюдения. Мне понравились вы фантастичностью вашего положения – вот чем! Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от самой этой особы в свое время я ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве этого мало? Хе-хе-хе! Впрочем, сознаюсь, ваш вопрос для меня весьма сложен, и мне трудно на него вам ответить. Ну вот, например, ведь вы пошли ко мне теперь мало того что по делу, а за чем-нибудь новеньким? Ведь так? Ведь так? – настаивал Свидригайлов с плутовскою улыбкой, – ну представьте же себе после этого, что я сам-то, еще ехав сюда, в вагоне, на вас же рассчитывал, что вы мне тоже скажете что-нибудь новенького и что от вас же удастся мне чем-нибудь позаимствоваться! Вот какие мы богачи!
– Чем это позаимствоваться?
– Да что вам сказать? Разве я знаю чем? Видите, в каком трактиришке все время просиживаю, и это мне всласть, то есть не то чтобы всласть, а так, надо же где-нибудь сесть. Ну, вот хоть эта бедная Катя – видели?.. Ну, был бы я, например, хоть обжора, клубный гастроном, а то ведь вот что я могу есть! (Он ткнул пальцем в угол, где на маленьком столике, на жестяном блюдце, стояли остатки ужасного бифштекса с картофелем.) Кстати, обедали вы? Я перекусил и больше не хочу. Вина, например, совсем не пью. Кроме шампанского, никакого, да и шампанского-то в целый вечер один стакан, да и то голова болит. Это я теперь, чтобы подмонтироваться,[79] велел подать, потому что я куда-то собираюсь, и вы видите меня в особом расположении духа. Я потому давеча и спрятался, как школьник, что думал, что вы мне помешаете; но, кажется (он вынул часы), могу пробыть с вами час; теперь половина пятого. Верите ли, хотя бы что-нибудь было; ну помещиком быть, ну отцом, ну уланом, фотографом, журналистом… н-ничего, никакой специальности! Иногда даже скучно. Право, думал, что вы мне скажете что-нибудь новенького.
– Да кто вы такой и зачем вы сюда приехали?
– Я кто такой? Вы знаете: дворянин, служил два года в кавалерии, потом так здесь в Петербурге шлялся, потом женился на Марфе Петровне и жил в деревне. Вот моя биография!
– Вы, кажется, игрок?
– Нет, какой я игрок. Шулер – не игрок.
– А вы были шулером?
– Да, был шулером.
– Что же, вас бивали?
– Случалось. А что?
– Ну, стало быть, вызвать на дуэль могли… да и вообще оживляет.
– Не противоречу вам и притом не мастер я философствовать. Признаюсь вам, я сюда больше насчет женщин поскорее приехал.
– Только что похоронили Марфу Петровну?
– Ну да, – улыбнулся с побеждающею откровенностью Свидригайлов. – Так что ж? Вы, кажется, находите что-то дурное, что я о женщинах так говорю?
– То есть нахожу я или нет дурное в разврате?
– В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я буду себя сдерживать? Зачем же бросать женщин, коли я хоть до них охотник? По крайней мере, занятие.
– Так вы здесь только на разврат один и надеетесь!
– Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
– Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
– А, вот вы куда? Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее через меру, – а тут непременно придется перейти через меру, – но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж…
– А вы могли бы застрелиться?
– Ну вот! – с отвращением отпарировал Свидригайлов, – сделайте одолжение, не говорите об этом, – прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. – Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?
– А! призраки Марфы Петровны! Что ж, приходить продолжают?
– Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! – вскричал он с каким-то раздражительным видом. – Нет, будемте лучше об этом… да, впрочем… Гм! Эх, мало времени, не могу я с вами долго остаться, а жаль! Было бы что сообщить.
– А что у вас, женщина?
– Да, женщина, так нечаянный один случай… нет, я не про то.
– Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже потеряли силу остановиться?
– А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы – Шиллер, вы – идеалист! Все это, конечно, так и должно быть, и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
– Но какой вы, однако же, фанфарон! – с некоторым отвращением произнес Раскольников.
– Ну, ей-богу же, нет! – хохоча, отвечал Свидригайлов, – а впрочем, не спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно безобидно. Я семь лет прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому, набросившись теперь на умного человека, как вы, – на умного и в высшей степени любопытного, просто рад поболтать, да, кроме того, выпил эти полстакана вина и уже капельку в голову ударило. А главное, существует одно обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я… умолчу. Куда же вы? – с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Раскольников стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и как-то неловко, что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире.
– Э-эх! Посидите, останьтесь, – упрашивал Свидригайлов, – да велите себе принести хоть чаю. Ну посидите, ну, я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта – ваша сестра. Можно рассказывать? Да и время убьем.
– Рассказывайте, но я надеюсь, вы…
– О, не беспокойтесь! Притом же Авдотья Романовна даже и в таком скверном и пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее уважение.

Si affrettava verso Svidrigailov. Cosa potesse sperare da quell'uomo, non lo sapeva nemmeno lui. Ma in quell'uomo si celava un certo potere su di lui. Una volta rendersene conto, non riusciva più a trovare pace, e ora, per di più, era giunto il momento.
Durante il tragitto, una domanda in particolare lo tormentava: Svidrigailov era stato da Porfirij?
Per quanto potesse giudicare e per quanto avrebbe giurato – no, non c'era stato! Ci pensò ancora e ancora, ripensò a tutta la visita da Porfirij, rifletté: no, non c'era stato, certo che non c'era stato!
Ma se non c'era ancora stato, sarebbe andato o non sarebbe andato da Porfirij?
Per il momento gli sembrava che non ci sarebbe andato. Perché? Non avrebbe saputo spiegarlo, ma anche se avesse potuto, ora non si sarebbe scervellato più di tanto su questo. Tutto ciò lo tormentava, e allo stesso tempo non ne aveva proprio voglia. Strana cosa, forse nessuno ci avrebbe creduto, ma del suo destino attuale e immediato si preoccupava in modo debole, distratto. Lo tormentava qualcos’altro, molto più importante, straordinario – riguardava lui stesso e nessun altro, ma era qualcos’altro, qualcosa di fondamentale. Inoltre provava una stanchezza morale sconfinata, anche se quella mattina la sua mente funzionava meglio che in tutti gli ultimi giorni.
E poi, valeva la pena ora, dopo tutto quello che era successo, cercare di superare tutte quelle nuove, meschine difficoltà? Valeva la pena, per esempio, cercare di tramare affinché Svidrigailov non andasse da Porfirij; studiare, indagare, perdere tempo per un certo Svidrigailov!
Oh, quanto tutto questo lo avesse stufato!
Eppure, nel frattempo, si affrettava comunque verso Svidrigailov; non si aspettava forse qualcosa di nuovo da lui, indicazioni, una via d'uscita? E ci si aggrappa a un filo di paglia! Non era forse il destino, o un qualche istinto, a riunirli? Forse era solo stanchezza, disperazione; forse non era Svidrigailov che gli serviva, ma qualcun altro, e Svidrigailov si era semplicemente trovato lì per caso. Sonya? E perché mai sarebbe andato da Sonya adesso? Per chiederle di nuovo le sue lacrime? E poi Sonya gli faceva paura. Sonya rappresentava una sentenza inesorabile, una decisione senza appello. Qui – o la sua strada, o la sua. Soprattutto in quel momento non era in grado di vederla. No, non era meglio mettere alla prova Svidrigailov: che cos’era? E non poteva non ammettere dentro di sé che in effetti quello gli era già in qualche modo necessario.
Ma, d'altronde, cosa potevano avere in comune? Nemmeno la malvagità avrebbe potuto essere la stessa in entrambi. Quell'uomo era inoltre molto sgradevole, evidentemente estremamente depravato, sicuramente astuto e ingannevole, forse molto malvagio. Circolavano storie del genere su di lui. È vero, si era adoperato per i figli di Katerina Ivanovna; ma chi sa a che scopo e cosa significhi tutto ciò? Quest'uomo ha sempre qualche intento e qualche progetto.
In tutti quei giorni, un altro pensiero continuava a balenare nella mente di Raskolnikov e lo tormentava terribilmente, anche se cercava di scacciarlo, tanto era opprimente per lui! A volte pensava: Svidrigailov gli girava sempre intorno, e continua a farlo anche adesso; Svidrigailov ha scoperto il suo segreto; Svidrigailov aveva dei piani contro Dunya. E se li avesse anche adesso? Si può dire quasi con certezza che sia così. E se ora, avendo scoperto il suo segreto e avendo così ottenuto potere su di lui, volesse usarlo come arma contro Dunya?
Questo pensiero a volte, persino nei sogni, lo tormentava, ma per la prima volta gli si presentò in modo così vividamente cosciente come ora, mentre si recava da Svidrigailov. Già questo solo pensiero lo faceva infuriare cupamente. Innanzitutto, allora tutto sarebbe cambiato, anche nella sua stessa situazione: bisognava rivelare immediatamente il segreto a Dunja. Forse avrebbe dovuto tradire se stesso, per distogliere Dunya da qualche passo avventato. Una lettera? Proprio stamattina Dunya aveva ricevuto una lettera! Da chi avrebbe potuto ricevere lettere a San Pietroburgo? (Forse da Luzhin?) È vero, lì c'è Razumikhin a sorvegliare; ma Razumikhin non sa nulla. Forse bisognerebbe confidarsi anche con Razumikhin? Raskolnikov ci pensò con disgusto.
In ogni caso, decise definitivamente tra sé e sé, doveva vedere Svidrigailov il prima possibile. Grazie a Dio, in questo caso non contano tanto i dettagli quanto l’essenza della questione; ma se, se solo fosse capace, se Svidrigailov tramasse qualcosa contro Dunya, allora…
Raskolnikov era talmente esausto dopo tutto quel tempo, dopo tutto quel mese, che ormai non riusciva più a risolvere questioni del genere se non con un'unica decisione: «Allora lo ucciderò», pensò con fredda disperazione. Un senso di oppressione gli strinse il cuore; si fermò in mezzo alla strada e si guardò intorno: per quale strada stava andando e dove era finito? Si trovava su un viale, a una trentina o quarantina di passi da Sennaya, che aveva appena attraversato. L'intero secondo piano dell'edificio sulla sinistra era occupato da una taverna. Tutte le finestre erano spalancate; la taverna, a giudicare dalle figure che si muovevano alle finestre, era piena zeppa. Nella sala risuonavano i cantori, tintinnavano il clarinetto e il violino e rombava il tamburo turco. Si sentivano le urla delle donne. Stava per tornare indietro, chiedendosi perché avesse svoltato su Prospekt S, quando all’improvviso, in una delle finestre più esterne della taverna, vide Svidrigailov seduto proprio vicino alla finestra, a un tavolino da tè, con la pipa tra i denti. Questo lo colpì in modo spaventoso, terrificante. Svidrigailov lo osservava e lo scrutava in silenzio e, cosa che colpì immediatamente anche Raskolnikov, sembrava volesse alzarsi per andarsene di soppiatto prima che lo notassero. Raskolnikov fece subito finta di non averlo notato e guardò, pensieroso, da un'altra parte, mentre continuava a osservarlo con la coda dell'occhio. Il suo cuore batteva all'impazzata. Proprio così: Svidrigailov, evidentemente, non voleva essere visto. Si tolse la pipa dalle labbra e stava già per nascondersi; ma, alzandosi e spostando la sedia, probabilmente si accorse all'improvviso che Raskolnikov lo vedeva e lo osservava. Tra loro si verificò qualcosa di simile alla scena del loro primo incontro a casa di Raskolnikov, durante il sonno. Un sorriso malizioso apparve sul volto di Svidrigailov e si allargò sempre più. Entrambi sapevano che si vedevano e si osservavano a vicenda. Alla fine, Svidrigailov scoppiò in una fragorosa risata.
– Ma dai! Entrate pure, se volete; sono qui! – gridò dalla finestra.
Raskolnikov salì alla taverna.
Lo trovò in una stanzetta sul retro, con una sola finestra, adiacente alla grande sala dove, tra le urla di un coro disperato di cantori, mercanti, funzionari e gente di ogni genere bevevano tè a venti tavolini. Da qualche parte si sentiva il rumore delle palle sul biliardo. Sul tavolino davanti a Svidrigailov c'era una bottiglia di champagne aperta e un bicchiere pieno per metà di vino. Nella stanzetta c'erano anche un ragazzino organista, con un piccolo organetto a mano, e una ragazza robusta e dalle guance rosse, con una gonna a righe arrotolata e un cappellino tirolese con nastri, una cantante di circa diciotto anni che, nonostante il canto corale nell'altra stanza, cantava con l'accompagnamento dell'organista, con un contralto piuttosto roco, una sorta di canzone da servitore…
– Basta così! – la interruppe Svidrigailov all’ingresso di Raskolnikov.
La ragazza smise immediatamente e si fermò in rispettosa attesa. Cantava la sua canzone da cameriere in rima con un'espressione seria e rispettosa sul volto.
– Ehi, Filippo, un bicchiere! – gridò Svidrigailov.
– Non berrò vino – disse Raskolnikov.
– Come vuoi, non sono qui per te. Bevi, Katya! Oggi non ti servirà nient’altro, vattene! – Le versò un bicchiere pieno di vino e le porse un bigliettino ingiallito.[78] Katya bevve il bicchiere d’un fiato, come bevono il vino le donne, cioè senza staccarsi, in venti sorsi, prese il biglietto, baciò la mano di Svidrigailov, che lui lasciò baciare con grande serietà, e uscì dalla stanza, e dietro di lei si trascinò anche il ragazzo con l’organo. Entrambi erano stati portati dalla strada. Svidrigailov non viveva a San Pietroburgo nemmeno da una settimana, eppure tutto ciò che lo circondava era già su un certo piede patriarcale. Anche il cameriere della taverna, Filippo, era già un «conoscente» e si mostrava servile. La porta della sala era chiusa a chiave; Svidrigailov in quella stanza si sentiva come a casa sua e vi trascorreva, forse, intere giornate. La taverna era sporca, malandata e di qualità nemmeno mediocre.
– Stavo venendo da voi e vi cercavo – esordì Raskolnikov – ma perché mai ora ho svoltato all’improvviso in via S-skaja da via Sennaja! Non svolto mai qui e non ci entro mai. Da via Sennaja svolto a destra. E la strada per arrivare da voi non è questa. Ho solo svoltato, ed eccovi lì! È strano!
– Perché non dice chiaramente: è un miracolo!
– Perché forse è solo una coincidenza.
– Ma che carattere hanno tutte queste persone! – scoppiò a ridere Svidrigailov – non ammettono, anche se dentro di sé credono al miracolo! Dite voi stesso che «forse» è solo una coincidenza. E non potete immaginare quanto siano tutti codardi riguardo alla propria opinione, Rodion Romanovich! Non parlo di voi. Lei ha una sua opinione e non ha avuto paura di averla. È per questo che ha suscitato la mia curiosità.
– Nient’altro?
– E questo basta.
Svidrigailov era evidentemente in uno stato di eccitazione, ma solo un po'; aveva bevuto solo mezzo bicchiere di vino.
– Mi sembra che lei sia venuto da me prima ancora di rendersi conto che sono in grado di avere ciò che lei chiama una mia opinione – osservò Raskolnikov.
– Beh, allora era un’altra cosa. Ognuno ha i propri ritmi. E per quanto riguarda il miracolo, le dirò che sembra che lei abbia dormito negli ultimi due o tre giorni. Sono stato io stesso a indicarle questa locanda e non c’è stato alcun miracolo nel fatto che lei sia venuto direttamente qui; le ho spiegato io stesso tutta la strada, le ho indicato il luogo in cui si trova e l’ora in cui mi avrebbe potuto trovare qui. Ricorda?
– L’ho dimenticato – rispose Raskolnikov con stupore.
– Ci credo. Gliel’ho detto due volte. L’indirizzo le è rimasto impresso nella memoria in modo automatico. Ha svoltato qui d’istinto, eppure proprio in base all’indirizzo, senza rendersene conto. E, anche quando glielo dissi allora, non speravo che mi capisse. Si tradisce troppo, Rodion Romanovich. E poi: sono convinto che a Pietroburgo ci sia molta gente che, camminando, parla da sola. È una città di semipazzi. Se avessimo le scienze, i medici, i giuristi e i filosofi potrebbero condurre su Pietroburgo ricerche preziosissime, ciascuno nella propria specialità. Raramente si trovano influenze così cupe, brusche e strane sull’animo umano come a Pietroburgo. Cosa valgono da sole le influenze climatiche! Nel frattempo, questa è il centro amministrativo di tutta la Russia, e il suo carattere deve riflettersi su tutto. Ma non è questo il punto ora, bensì il fatto che vi ho già osservato più volte di sbieco. Uscite di casa – tenete ancora la testa dritta. Dopo una ventina di passi la abbassi già, incroci le braccia dietro la schiena. Guardi e, evidentemente, non vedi più nulla né davanti a te né ai lati. Infine, inizi a muovere le labbra e a parlare da solo, e a volte liberi una mano e declami, per poi fermarti in mezzo alla strada a lungo. Questo è molto male. Forse qualcuno, oltre a me, vi nota, e questo è svantaggioso. A me, in sostanza, non importa, e non vi guarirò, ma voi, naturalmente, mi capite.
– E tu sai che mi stanno seguendo? – chiese Raskolnikov, guardandolo con aria indagatrice.
– No, non ne so nulla – rispose Svidrigailov con finta sorpresa.
– Beh, allora lasciatemi in pace, – mormorò Raskolnikov accigliandosi.
– Va bene, la lasceremo in pace.
– Mi dica piuttosto, se lei viene qui a bere e mi ha detto due volte di venire qui, perché adesso, quando l'ho guardata dalla finestra dalla strada, si è nascosta e ha cercato di andarsene? L'ho notato molto bene.
– Eh! Eh! E perché, quando allora stavo sulla vostra soglia, giacevate sul vostro divano con gli occhi chiusi e fingevate di dormire, mentre non dormivate affatto? L’ho notato molto bene.
– Potevo avere… delle ragioni… lo sai bene anche tu.
– E anch’io potevo avere le mie ragioni, anche se lei non le conoscerà mai.
Raskolnikov appoggiò il gomito destro sul tavolo, si sostenne il mento con le dita della mano destra e fissò intensamente Svidrigailov. Osservò per un minuto il suo volto, che lo aveva sempre colpito anche in precedenza. Era un volto strano, simile quasi a una maschera: bianco, rubicondo, con labbra rosse e carnose, con una barba biondo chiaro e capelli biondi ancora piuttosto folti. Gli occhi erano in qualche modo troppo azzurri, e lo sguardo troppo pesante e immobile. C'era qualcosa di terribilmente sgradevole in quel volto bello e, a giudicare dall'età, estremamente giovane. L'abbigliamento di Svidrigailov era elegante, estivo, leggero; in particolare, sfoggiava la biancheria. Al dito portava un enorme anello con una pietra preziosa.
– Ma devo davvero perdere tempo anche con voi? – disse all’improvviso Raskolnikov, uscendo con impazienza convulsa all’aperto – anche se forse siete l’uomo più pericoloso, se voleste farmi del male, ma io non voglio più tormentarmi. Le dimostrerò subito che non tengo a me stesso quanto lei probabilmente pensa. Sappia, dunque, che sono venuto da lei per dirle chiaramente che se mantiene il suo precedente proposito riguardo a mia sorella e se per questo intende avvalersi di qualcosa di quanto è emerso di recente, la ucciderò prima che lei mi metta in prigione. La mia parola è vera: sapete che sarò in grado di mantenerla. Secondo, se volete annunciarmi qualcosa – perché per tutto questo tempo mi è sembrato che voleste dirmi qualcosa – allora annunciatelo in fretta, perché il tempo è prezioso e, forse, molto presto sarà già troppo tardi.
– Ma dove avete tanta fretta? – chiese Svidrigailov, osservandolo con curiosità.
– Ognuno ha i propri ritmi – disse Raskolnikov con tono cupo e impaziente.
– È stato lei stesso a invitare alla franchezza, eppure alla prima domanda si rifiuta di rispondere – osservò Svidrigailov con un sorriso. – Le sembra che io abbia qualche secondo fine, e per questo mi guarda con sospetto. Beh, è perfettamente comprensibile nella sua situazione. Ma per quanto desideri andare d’accordo con lei, non mi prenderò comunque la briga di convincerla del contrario. In fede di Dio, non ne vale la pena, e poi non avevo intenzione di parlarle di nulla di particolare.
– Allora perché mi avete cercato così tanto? Dopotutto, mi avete corteggiato, no?
– Ma semplicemente come soggetto curioso da osservare. Mi siete piaciuto per la stravaganza della vostra situazione – ecco perché! Inoltre, siete il fratello di una persona che mi interessava molto e, infine, proprio da quella persona, a suo tempo, ho sentito parlare di voi tantissimo e molto spesso, da cui ho dedotto che avete una grande influenza su di lei; non basta forse questo? Eh-eh-eh! Comunque, lo ammetto, la sua domanda è molto complessa per me, e mi è difficile rispondervi. Beh, per esempio, lei è venuto da me non solo per gli affari, ma anche per qualcosa di nuovo, vero? Non è vero? Non è vero? – insisteva Svidrigailov con un sorriso da furfante, – beh, immaginatevi allora che io stesso, mentre venivo qui in carrozza, contassi proprio su di voi, che anche voi mi avreste detto qualcosa di nuovo e che da voi sarei riuscito a prendere in prestito qualcosa! Ecco quanto siamo ricchi!
– Cosa si può prendere in prestito?
– Ma cosa vi devo dire? Come faccio a saperlo? Vedete, me ne sto sempre seduto in quella betola, e mi piace un sacco, cioè non proprio che mi piaccia un sacco, ma è che bisogna pur sedersi da qualche parte. Beh, prendete questa povera Katya, l’avete vista?.. Beh, se fossi, per esempio, almeno un mangione, un buongustaio da club, invece guardate cosa posso mangiare! (Indicò con il dito l’angolo dove, su un tavolino, su un piattino di latta, c’erano gli avanzi di una terribile bistecca con le patate.) A proposito, avete pranzato? Ho mangiato qualcosa e non voglio altro. Il vino, per esempio, non lo bevo affatto. A parte lo champagne, niente, e anche di quello solo un bicchiere in tutta la serata, e mi fa venire il mal di testa. È solo che adesso, per tirarmi su, ho chiesto di portarmi un «[79] », perché sto per andare da qualche parte e mi vedete di umore particolare. È per questo che poco fa mi sono nascosto, come uno scolaretto, perché pensavo che mi avreste disturbato; ma, a quanto pare (tirò fuori l’orologio), posso restare con voi un’ora; sono le quattro e mezza. Ci credete, se solo ci fosse qualcosa; beh, essere un proprietario terriero, un padre, un ulano, un fotografo, un giornalista… n-niente, nessuna specializzazione! A volte è persino noioso. Davvero, pensavo che mi avrebbe detto qualcosa di nuovo.
– Ma chi è lei e perché è venuto qui?
– Chi sono? Lo sai bene: un nobile, ho prestato servizio per due anni nella cavalleria, poi ho bighellonato qui a San Pietroburgo, poi ho sposato Marfa Petrovna e ho vissuto in campagna. Ecco la mia biografia!
– Lei sembra un giocatore d’azzardo?
– No, che giocatore sono io. Un baro non è un giocatore.
– E lei è stato un baro?
– Sì, sono stato un baro.
– E allora, l’hanno mai picchiato?
– È capitato. E allora?
– Beh, quindi avrebbero potuto sfidarla a duello… e in generale rende la storia più vivace.
– Non la contraddico e, del resto, non sono un maestro di filosofia. Le confesso che sono venuto qui più che altro per le donne.
– Hanno appena seppellito Marfa Petrovna?
– Sì, – sorrise Svidrigailov con schietta sincerità. – E allora? Mi sembra che lei trovi qualcosa di male nel fatto che io parli così delle donne?
– Intende dire se trovo o meno qualcosa di male nella dissolutezza?
– Nella dissolutezza! Ma dove sta andando! Comunque, per prima cosa le risponderò riguardo alle donne in generale; sa, sono propenso a chiacchierare. Mi dica, perché dovrei trattenermi? Perché abbandonare le donne, se almeno ne sono un cacciatore? Per lo meno, è un passatempo.
– Quindi sei qui solo per la dissolutezza e non speri in altro!
– Ebbene, allora, via alla dissolutezza! Che si abbandonino alla dissolutezza. Almeno apprezzo una domanda diretta. In questa dissolutezza c'è almeno qualcosa di costante, fondato persino sulla natura e non soggetto alla fantasia, qualcosa che permane come un carbone sempre ardente nel sangue, che brucia eternamente, e che per molto tempo ancora, e con il passare degli anni, forse non si spegnerà così presto. Ammettete voi stessi, non è forse un'occupazione a modo suo?
– Cosa c'è da rallegrarsi? È una malattia, e pericolosa.
– Ah, ecco dove volete arrivare? Sono d’accordo che sia una malattia, come tutto ciò che supera il limite – e qui si dovrà inevitabilmente superare il limite – ma, in primo luogo, è così per uno, diversamente per un altro, e in secondo luogo, naturalmente, in tutto bisogna mantenere la misura, il calcolo, per quanto meschino, ma che ci si può fare? Se non fosse così, probabilmente dovrei spararmi. Sono d'accordo che una persona perbene debba annoiarsi, ma comunque...
– E lei sarebbe in grado di spararsi?
– Ecco! – ribatté con disgusto Svidrigailov, – la prego, non ne parli, – aggiunse in fretta e senza alcuna spavalderia, che invece traspariva da tutte le sue parole precedenti. Persino il suo volto sembrava cambiato. – Confesso una debolezza imperdonabile, ma che ci posso fare: ho paura della morte e non mi piace quando se ne parla. Sapete che sono in parte un mistico?
– Ah! I fantasmi di Marfa Petrovna! Ebbene, continuano a venire?
– Lasciateli stare, non parlatene; a San Pietroburgo non c’erano ancora; e al diavolo! – esclamò con aria piuttosto irritata. – No, parliamo piuttosto di questo… sì, comunque… Ehm! Ah, ho poco tempo, non posso restare a lungo con voi, ed è un peccato! Avrei qualcosa da dirvi.
– E lei, signora?
– Sì, signora, è solo un caso fortuito… no, non è di questo che volevo parlare.
– Ebbene, l'orrore di tutta questa situazione non ha più effetto su di voi? Avete già perso la forza di fermarvi?
– E lei pretende di avere la forza? Eh-eh-eh! Mi ha proprio sorpreso, Rodion Romanovich, anche se sapevo in anticipo che sarebbe stato così. Mi parla di dissolutezza e di estetica! Lei è Schiller, lei è un idealista! Tutto questo, naturalmente, è come deve essere, e ci si dovrebbe stupire se fosse diversamente, ma, tuttavia, in realtà è comunque strano… Ah, peccato che il tempo sia poco, perché lei è un soggetto davvero curiosissimo! A proposito, le piace Schiller? Io lo amo terribilmente.
– Ma che spaccone che sei! – disse Raskolnikov con un certo disgusto.
– Ma, per Dio, no! – rispose Svidrigailov ridacchiando – e comunque, non lo nego, che sia un millantatore; ma perché non millantare un po’, se è una cosa innocua? Ho vissuto sette anni in campagna da Marfa Petrovna, e per questo, trovandomi ora di fronte a una persona intelligente come lei – intelligente e estremamente curiosa – sono semplicemente felice di chiacchierare; inoltre, ho bevuto mezzo bicchiere di vino e mi è già salito un po’ alla testa. E soprattutto, c'è una circostanza che mi ha molto irritato, ma di cui... tacerò. Dove sta andando? – chiese improvvisamente Svidrigailov con un sussulto.
Raskolnikov stava per alzarsi. Si sentiva appesantito, soffocato e in qualche modo a disagio per essere venuto lì. Si era convinto che Svidrigailov fosse il più vuoto e insignificante malvagio del mondo.
– Ehi! Si sieda, resti, – lo supplicò Svidrigailov, – e si faccia portare almeno un tè. Su, si sieda, su, non dirò sciocchezze, cioè su di me. Le racconterò qualcosa. Beh, volete che vi racconti come una donna, per dirla con le vostre parole, mi ha «salvato»? Sarà anche una risposta alla vostra prima domanda, perché questa persona è vostra sorella. Posso raccontarvelo? E così passeremo il tempo.
– Racconti, ma spero che lei...
– Oh, non si preoccupi! Del resto, Avdotja Romanovna è in grado di ispirare il più profondo rispetto anche in una persona così meschina e vuota come me.