Capitolo Sei

Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен; не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все последнее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое намерение. «Сегодня же, сегодня же!..» – бормотал он про себя. Он понимал, однако, что еще слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности; он, впрочем, надеялся, что не упадет на улице. Одевшись совсем во все новое, он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман. Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье. Затем тихо снял крючок, вышел из комнаты, спустился по лестнице и заглянул в отворенную настежь кухню: Настасья стояла к нему задом и, нагнувшись, раздувала хозяйкин самовар. Она ничего не слыхала. Да и кто мог предположить, что он уйдет? Через минуту он был уже на улице.
Было часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя; но с жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха. Голова его слегка было начала кружиться; какая-то дикая энергия заблистала вдруг в его воспаленных глазах и в его исхудалом бледно-желтом лице. Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить». Как кончить? Чем кончить? Об этом он не имел и понятия, да и думать не хотел. Он отгонял мысль: мысль терзала его. Он только чувствовал и знал, что надо, чтобы все переменилось, так или этак, «хоть как бы то ни было», повторял он с отчаянною, неподвижною самоуверенностью и решимостью.
По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною лавкой стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке, лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине,[32] в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки. Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал, вынул пятак и положил в руку девушке. Та вдруг пресекла пение на самой чувствительной и высокой нотке, точно отрезала, резко крикнула шарманщику: «будет!», и оба поплелись дальше, к следующей лавочке.
– Любите вы уличное пение? – обратился вдруг Раскольников к одному, уже немолодому, прохожему, стоявшему рядом с ним у шарманки и имевшему вид фланера.[33] Тот дико посмотрел и удивился. – Я люблю, – продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, – я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
– Не знаю-с… Извините… – пробормотал господин, испуганный и вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону улицы.
Раскольников пошел прямо и вышел к тому углу на Сенной, где торговали мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой; но их теперь не было. Узнав место, он остановился, огляделся и обратился к молодому парню в красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз.
– Это мещанин ведь торгует тут на углу, с бабой, с женой, а?
– Всякие торгуют, – ответил парень, свысока обмеривая Раскольникова.
– Как его зовут?
– Как крестили, так и зовут.
– Уж и ты не зарайский ли? Которой губернии?
Парень снова посмотрел на Раскольникова.
– У нас, ваше сиятельство, не губерния, а уезд, а ездил-то брат, а я дома сидел, так и не знаю-с… Уж простите, ваше сиятельство, великодушно.
– Это харчевня, наверху-то?
– Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся… Люли!
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, все мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания на него и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал и пошел направо, тротуаром, по направлению к В—му. Миновав площадь, он попал в переулок…
Он и прежде проходил часто этим коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, «чтоб еще тошней было». Теперь же он вошел, ни о чем не думая. Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали женщины, одетые, как ходят «по соседству» – простоволосые и в одних платьях. В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами, преимущественно у сходов в нижний этаж, куда, по двум ступенькам, можно было спускаться в разные весьма увеселительные заведения. В одном из них в эту минуту шел стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни, и было очень весело. Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали. Подле, на мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось, куда-то хотел войти, но как будто забыл куда. Один оборванец ругался с другим оборванцем, и какой-то мертво-пьяный валялся поперек улицы. Раскольников остановился у большой группы женщин. Они разговаривали сиплыми голосами; все были в ситцевых платьях, в козловых башмаках и простоволосые. Иным было лет за сорок, но были и лет по семнадцати, почти все с глазами подбитыми.
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу… Оттуда слышно было, как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт каблуками. Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и любопытно заглядывая с тротуара в сени.

Ты мой бутошник прикрасной,
Ты не бей меня напрасно! —

разливался тоненький голос певца. Раскольникову ужасно захотелось расслушать, что поют, точно в этом и было все дело.
«Не зайти ли? – подумал он. – Хохочут! Спьяну. А что ж, не напиться ли пьяным?»
«Не зайдете, милый барин?» – спросила одна из женщин довольно звонким и не совсем еще осипшим голосом. Она была молода и даже не отвратительна – одна из всей группы.
– Вишь, хорошенькая! – отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее.
Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился.
– Вы и сами прехорошенькие, – сказала она.
– Какие худые! – заметила басом другая, – из больницы, что ль, выписались?
– Кажись, и генеральские дочки, а носы все курносые! – перебил вдруг подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющеюся харей. – Вишь, веселье!
– Проходи, коль пришел!
– Пройду! Сласть!
И он кувыркнулся вниз.
Раскольников тронулся дальше.
– Послушайте, барин! – крикнула вслед девица.
– Что?
Она законфузилась.
– Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку!
Раскольников вынул сколько вынулось: три пятака.
– Ах, какой добреющий барин!
– Как тебя зовут?
– А Дуклиду спросите.
– Нет уж, это что же, – вдруг заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. – Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от одной только совести провалилась…
Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка, лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала она спокойно и серьезно.
«Где это, – подумал Раскольников, идя далее, – где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, – а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, – и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, – то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить, – только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет», – прибавил он через минуту.
Он вышел в другую улицу. «Ба! „Хрустальный дворец“! Давеча Разумихин говорил, про „Хрустальный дворец“. Только, чего бишь я хотел-то? Да, прочесть!.. Зосимов говорил, что в газетах читал…»
– Газеты есть? – спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное трактирное заведение о нескольких комнатах, впрочем довольно пустых. Два-три посетителя пили чай, да в одной дальней комнате сидела группа, человека в четыре, и пили шампанское. Раскольникову показалось, что между ними Заметов. Впрочем, издали нельзя было хорошо рассмотреть.
«А пусть!» – подумал он.
– Водки прикажете-с? – спросил половой.
– Чаю подай. Да принеси ты мне газет, старых, этак дней за пять сряду, а я тебе на водку дам.
– Слушаю-с. Вот сегодняшние-с. И водки прикажете-с?
Старые газеты и чай явились. Раскольников уселся и стал отыскивать: «Излер – Излер – Ацтеки – Ацтеки – Излер – Бартола – Массимо – Ацтеки – Излер… фу, черт! а, вот отметки: провалилась с лестницы – мещанин сгорел с вина – пожар на Песках – пожар на Петербургской – еще пожар на Петербургской – еще пожар на Петербургской – Излер – Излер – Излер – Излер – Массимо… А, вот…»
Он отыскал, наконец, то, чего добивался, и стал читать; строки прыгали в его глазах, он, однако ж, дочел все «известие» и жадно принялся отыскивать в следующих нумерах позднейшие прибавления. Руки его дрожали, перебирая листы, от судорожного нетерпения. Вдруг кто-то сел подле него, за его столом. Он заглянул – Заметов, тот же самый Заметов и в том же виде, с перстнями, с цепочками, с пробором в черных вьющихся и напомаженных волосах, в щегольском жилете и в несколько потертом сюртуке и несвежем белье. Он был весел, по крайней мере, очень весело и добродушно улыбался. Смуглое лицо его немного разгорелось от выпитого шампанского.
– Как! Вы здесь? – начал он с недоумением и таким тоном, как бы век был знаком, – а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
Раскольников знал, что он подойдет. Он отложил газеты и поворотился к Заметову. На его губах была усмешка, и какое-то новое раздражительное нетерпение проглядывало в этой усмешке.
– Это я знаю, что вы были, – отвечал он, – слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все не понимал, помните? Уж как бы, кажется, не понять – дело ясное… а?
– А уж какой он буян!
– Порох-то?
– Нет, приятель ваш, Разумихин…
– А хорошо вам жить, господин Заметов; в приятнейшие места вход беспошлинный! Кто это вас сейчас шампанским-то наливал?
– А это мы… выпили… Уж и наливал?!
– Гонорарий! Всем пользуетесь! – Раскольников засмеялся. – Ничего, добреющий мальчик, ничего! – прибавил он, стукнув Заметова по плечу, – я ведь не назло, «а по всей то есь любови, играючи», говорю, вот как работник-то ваш говорил, когда он Митьку тузил, вот, по старухиному-то делу.
– А вы почем знаете?
– Да я, может, больше вашего знаю.
– Чтой-то какой вы странный… Верно, еще очень больны. Напрасно вышли…
– А я вам странным кажусь?
– Да. Что это вы, газеты читаете?
– Газеты.
– Много про пожары пишут.
– Нет, я не про пожары. – Тут он загадочно посмотрел на Заметова; насмешливая улыбка опять искривила его губы. – Нет, я не про пожары, – продолжал он, подмигивая Заметову. – А сознайтесь, милый юноша, что вам ужасно хочется знать, про что я читал?
– Вовсе не хочется; я так спросил. Разве нельзя спросить? Что вы все…
– Послушайте, вы человек образованный, литературный, а?
– Я из шестого класса гимназии, – отвечал Заметов с некоторым достоинством.
– Из шестого! Ax ты, мой воробушек! С пробором, в перстнях – богатый человек! Фу, какой миленький мальчик! – Тут Раскольников залился нервным смехом, прямо в лицо Заметову. Тот отшатнулся, и не то чтоб обиделся, а уж очень удивился.
– Фу, какой странный! – повторил Заметов очень серьезно. – Мне сдается, что вы все еще бредите.
– Брежу? Врешь, воробушек!.. Так я странен? Ну, а любопытен я вам, а? Любопытен?
– Любопытен.
– Так сказать, про что я читал, что разыскивал? Ишь ведь сколько нумеров велел натащить! Подозрительно, а?
– Ну, скажите.
– Ушки на макушке?
– Какая еще там макушка?
– После скажу, какая макушка, а теперь, мой милейший, объявляю вам… нет, лучше: «сознаюсь»… Нет, и это не то: «показание даю, а вы снимаете» – вот как! Так даю показание, что читал, интересовался, отыскивал… разыскивал… – Раскольников прищурил глаза и выждал, – разыскивал – и для того и зашел сюда, – об убийстве старухи чиновницы, – произнес он, наконец, почти шепотом, чрезвычайно приблизив свое лицо к лицу Заметова. Заметов смотрел на него прямо в упор, не шевелясь и не отодвигая своего лица от его лица. Страннее всего показалось потом Заметову, что ровно целую минуту длилось у них молчание и ровно целую минуту они так друг на друга глядели.
– Ну что ж, что читали? – вскричал он вдруг в недоумении и в нетерпении. – Мне-то какое дело! Что ж в том?
– Это вот та самая старуха, – продолжал Раскольников, тем же шепотом и не шевельнувшись от восклицания Заметова, – та самая, про которую, помните, когда стали в конторе рассказывать, а я в обморок-то упал. Что, теперь понимаете?
– Да что такое? Что… «понимаете»? – произнес Заметов почти в тревоге.
Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя. И в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
– Вы или сумасшедший, или… – проговорил Заметов – и остановился, как будто вдруг пораженный мыслью, внезапно промелькнувшею в уме его.
– Или? Что «или»? Ну, что? Ну, скажите-ка!
– Ничего! – в сердцах отвечал Заметов, – все вздор!
Оба замолчали. После внезапного, припадочного взрыва смеха Раскольников стал вдруг задумчив и грустен. Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Казалось, он совершенно забыл про Заметова. Молчание длилось довольно долго.
– Что вы чай-то не пьете? Остынет, – сказал Заметов.
– А? Что? Чай?.. Пожалуй… – Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
– Нынче много этих мошенничеств развелось, – сказал Заметов. – Вот недавно еще я читал в «Московских ведомостях», что в Москве целую шайку фальшивых монетчиков изловили. Целое общество было. Подделывали билеты.
– О, это уже давно! Я еще месяц назад читал, – отвечал спокойно Раскольников. – Так это-то, по-вашему, мошенники? – прибавил он, усмехаясь.
– Как же не мошенники?
– Это? Это дети, бланбеки,[34] а не мошенники! Целая полсотня людей для этой цели собирается! Разве это возможно? Тут и трех много будет, да и то чтобы друг в друге каждый пуще себя самого был уверен! А то стоит одному спьяну проболтаться, и все прахом пошло! Бланбеки! Нанимают ненадежных людей разменивать билеты в конторах: этакое-то дело да поверить первому встречному? Ну, положим, удалось и с бланбеками, положим, каждый себе по миллиону наменял, ну, а потом? Всю-то жизнь? Каждый один от другого зависит на всю свою жизнь! Да лучше удавиться! А они и разменять-то не умели: стал в конторе менять, получил пять тысяч, и руки дрогнули. Четыре пересчитал, а пятую принял не считая, на веру, чтобы только в карман да убежать поскорее. Ну, и возбудил подозрение. И лопнуло все из-за одного дурака! Да разве этак возможно?
– Что руки-то дрогнули? – подхватил Заметов, – нет, это возможно-с. Нет, это я совершенно уверен, что это возможно. Иной раз не выдержишь.
– Этого-то?
– А вы небось выдержите? Нет, я бы не выдержал! За сто рублей награждения идти на этакий ужас! Идти с фальшивым билетом – куда же? – в банкирскую контору, где на этом собаку съели, – нет, я бы сконфузился. А вы не сконфузитесь?
Раскольникову ужасно вдруг захотелось опять «язык высунуть». Озноб минутами проходил по спине его.
– Я бы не так сделал, – начал он издалека. – Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех концов, в каждую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет – не фальшивая ли? «Я, дескать, боюсь: у меня родственница одна двадцать пять рублей таким образом намедни потеряла»; и историю бы тут рассказал. А как стал бы третью тысячу считать – нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, – да этак бы все-то пять… А как кончил бы, из пятой да из второй вынул бы по кредитке, да опять на свет, да опять сомнительно, «перемените, пожалуйста», – да до седьмого поту конторщика бы довел, так что он меня как и с рук-то сбыть уж не знал бы! Кончил бы все наконец, пошел, двери бы отворил – да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, – вот я бы как сделал!
– Фу, какие вы страшные вещи говорите! – сказал, смеясь, Заметов. – Только все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя. Да чего ходить – вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, – а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
Раскольников как будто обиделся.
– Видно! А вот поймайте-ка его, подите, теперь! – вскрикнул он, злорадно подзадоривая Заметова.
– Что ж, и поймают.
– Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, – ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
– То-то и есть, что они все так делают, – отвечал Заметов, – убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят. Не все же такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
Раскольников нахмурил брови и пристально посмотрел на Заметова.
– Вы, кажется, разлакомились и хотите узнать, как бы я и тут поступил? – спросил он с неудовольствием.
– Хотелось бы, – твердо и серьезно ответил тот. Слишком что-то серьезно стал он говорить и смотреть.
– Очень?
– Очень.
– Хорошо. Я вот бы как поступил, – начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять в упор смотря на него и говоря опять шепотом, так что тот даже вздрогнул на этот раз. – Я бы вот как сделал: я бы взял деньги и вещи и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни, и почти нет никого, – огород какой-нибудь или в этом роде. Наглядел бы я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень этак в пуд или полтора весу, где-нибудь в углу, у забора, что с построения дома, может, лежит; приподнял бы этот камень – под ним ямка должна быть, – да в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил. Сложил бы, да и навалил бы камнем, в том виде, как он прежде лежал, придавил бы ногой, да и пошел бы прочь. Да год бы, два бы не брал, три бы не брал, – ну, и ищите! Был, да весь вышел!
– Вы сумасшедший, – выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
– А что, если это я старуху и Лизавету убил? – проговорил он вдруг – и опомнился.
Заметов дико поглядел на него и побледнел, как скатерть. Лицо его искривилось улыбкой.
– Да разве это возможно? – проговорил он едва слышно.
Раскольников злобно взглянул на него.
– Признайтесь, что вы поверили? Да? Ведь да?
– Совсем нет! Теперь больше, чем когда-нибудь, не верю! – торопливо сказал Заметов.
– Попался наконец! Поймали воробушка. Стало быть, верили же прежде, когда теперь «больше, чем когда-нибудь, не верите»?
– Да совсем же нет! – восклицал Заметов, видимо сконфуженный. – Это вы для того-то и пугали меня, чтоб к этому подвести?
– Так не верите? А об чем вы без меня заговорили, когда я тогда из конторы вышел? А зачем меня поручик Порох допрашивал после обморока? Эй ты, – крикнул он половому, вставая и взяв фуражку, – сколько с меня?
– Тридцать копеек всего-с, – отвечал тот, подбегая.
– Да вот тебе еще двадцать копеек на водку. Ишь сколько денег! – протянул он Заметову свою дрожащую руку с кредитками, – красненькие, синенькие, двадцать пять рублей. Откудова? А откудова платье новое явилось? Ведь знаете же, что копейки не было! Хозяйку-то небось уж опрашивали… Ну, довольно! Assez cause![35] До свидания… приятнейшего!..
Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения, – впрочем, мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено, как бы после какого-то припадка. Утомление его быстро увеличивалось. Силы его возбуждались и приходили теперь вдруг, с первым толчком, с первым раздражающим ощущением, и так же быстро ослабевали, по мере того как ослабевало ощущение.
А Заметов, оставшись один, сидел еще долго на том же месте, в раздумье. Раскольников невзначай перевернул все его мысли, насчет известного пункта, и окончательно установил его мнение.
«Илья Петрович – болван!» – решил он окончательно.
Только что Раскольников отворил дверь на улицу, как вдруг, на самом крыльце, столкнулся с входившим Разумихиным. Оба, даже за шаг еще, не видали друг друга, так что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его глазах.
– Так вот ты где! – крикнул он во все горло. – С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал! На чердак ведь ходили! Настасью чуть не прибил за тебя… А он вон где! Родька! Что это значит? Говори всю правду! Признавайся! Слышишь?
– А то значит, что вы все надоели мне смертельно, и я хочу быть один, – спокойно отвечал Раскольников.
– Один? Когда еще ходить не можешь, когда еще рожа как полотно бледна, и задыхаешься! Дурак!.. Что ты в «Хрустальном дворце» делал? Признавайся немедленно!
– Пусти! – сказал Раскольников и хотел пройти мимо. Это уже вывело Разумихина из себя: он крепко схватил его за плечо.
– Пусти? Ты смеешь говорить: «пусти»? Да знаешь ли, что я сейчас с тобой сделаю? Возьму в охапку, завяжу узлом да и отнесу под мышкой домой, под замок!
– Слушай, Разумихин, – начал тихо и, по-видимому, совершенно спокойно Раскольников, – неужель ты не видишь, что я не хочу твоих благодеяний? И что за охота благодетельствовать тем, которые… плюют на это? Тем, наконец, которым это серьезно тяжело выносить? Ну для чего ты отыскал меня в начале болезни? Я, может быть, очень был бы рад умереть? Ну, неужели я недостаточно выказал тебе сегодня, что ты меня мучаешь, что ты мне… надоел! Охота же в самом деле мучить людей! Уверяю же тебя, что все это мешает моему выздоровлению серьезно, потому что беспрерывно раздражает меня. Ведь ушел же давеча Зосимов, чтобы не раздражать меня. Отстань же, ради бога, и ты! И какое право, наконец, имеешь ты удерживать меня силой? Да неужель ты не видишь, что я совершенно в полном уме теперь говорю? Чем, чем, научи, умолить мне тебя, наконец, чтобы ты не приставал ко мне и не благодетельствовал! Пусть я неблагодарен, пусть я низок, только отстаньте вы все, ради бога, отстаньте! Отстаньте! Отстаньте!
Он начал спокойно, заранее радуясь всему яду, который готовился вылить, а кончил в исступлении и задыхаясь, как давеча с Лужиным.
Разумихин постоял, подумал и выпустил его руку.
– Убирайся же к черту! – сказал он тихо и почти задумчиво. – Стой! – заревел он внезапно, когда Раскольников тронулся было с места, – слушай меня. Объявляю тебе, что все вы, до единого, – болтунишки и фанфаронишки! Заведется у вас страданьице – вы с ним как курица с яйцом носитесь! Даже и тут воруете чужих авторов. Ни признака жизни в вас самостоятельной! Из спермацетной мази вы сделаны, а вместо крови сыворотка! Никому-то из вас я не верю! Первое дело у вас, во всех обстоятельствах – как бы на человека не походить! Сто-о-ой! – крикнул он с удвоенным бешенством, заметив, что Раскольников опять трогается уходить, – слушай до конца! Ты знаешь, у меня сегодня собираются на новоселье, может быть, уж и пришли теперь, да я там дядю оставил, – забегал сейчас, – принимать приходящих. Так вот если бы ты не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного… видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! – так вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уже нечего делать! Я б тебе кресла такие мягкие подкатил, у хозяев есть… Чаишко, компания… А нет, – так и на кушетке уложу, – все-таки между нами полежишь… И Зосимов будет. Зайдешь, что ли?
– Нет.
– Вр-р-решь! – нетерпеливо вскрикнул Разумихин, – почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно – и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий этаж…
– Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
– Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина…
– Не приду, Разумихин! – Раскольников повернулся и пошел прочь.
– Об заклад, что придешь! – крикнул ему вдогонку Разумихин. – Иначе ты… иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
– Там.
– Видел?
– Видел.
– И говорил?
– Говорил.
– Об чем? Ну да черт с тобой, пожалуй, не сказывай. Починкова, сорок семь, Бабушкина, помни!
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел ему вслед задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился на средине лестницы.
«Черт возьми! – продолжал он почти вслух, – говорит со смыслом, а как будто… Ведь и я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! – Он стукнул пальцем по лбу. – Ну что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
Раскольников прошел прямо на – ский мост, стал на средине, у перил, облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль. Простившись с Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда. Ему захотелось где-нибудь сесть или лечь, на улице. Склонившись над водою, машинально смотрел он на последний розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи – все это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением. Он почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул – и увидел женщину, высокую, с платком на голове, с желтым, продолговатым, испитым лицом и с красноватыми, впавшими глазами. Она глядела на него прямо, но, очевидно, ничего не видала и никого не различала. Вдруг она облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула ее за решетку, затем левую, и бросилась в канаву. Грязная вода раздалась, поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и ее тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой.
– Утопилась! Утопилась! – кричали десятки голосов; люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился народ, напирая и придавливая его сзади.
– Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! – послышался где-то недалеко плачевный женский крик. – Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите!
– Лодку! Лодку! – кричали в толпе.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села, стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
– До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, – выл тот же женский голос, уже подле Афросиньюшки, – анамнясь удавиться тоже хотела, с веревки сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, – ан вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живет, второй дом с краю, вот тут…
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, – бормотал он про себя. – Ничего не будет, – прибавил он, – нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
«Ну так что ж! И пожалуй!» – проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии, когда он из дому вышел, с тем «чтобы все кончить!». Полная апатия заступила ее место.
«Что ж, это исход! – думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. – Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, – хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, – может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его. Он вошел в дом, прошел всю подворотню, потом в первый вход справа и стал подниматься по знакомой лестнице, в четвертый этаж. На узенькой и крутой лестнице было очень темно. Он останавливался на каждой площадке и осматривался с любопытством. На площадке первого этажа в окне была совсем выставлена рама. «Этого тогда не было», – подумал он. Вот и квартира второго этажа, где работали Николашка и Митька. «Заперта; и дверь окрашена заново; отдается, значит, внаем». Вот и третий этаж… и четвертый… «Здесь!» Недоумение взяло его: дверь в эту квартиру была отворена настежь, там были люди, слышны были голоса; он этого никак не ожидал. Поколебавшись немного, он поднялся по последним ступенькам и вошел в квартиру.
Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так же, как оставил тогда, даже, может быть, трупы на тех же местах на полу. А теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошел к окну и сел на подоконник.
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что все так изменили.
Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свертывали свою бумагу и собирались домой. Появление Раскольникова почти не обратило на себя их внимания. Они о чем-то разговаривали. Раскольников скрестил руки и стал вслушиваться.
– Приходит она, этта, ко мне поутру, – говорил старший младшему, – раным-ранешенько, вся разодетая. «И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?» – «Я хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять». Так вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
– А что это, дядьшка, журнал? – спросил молодой. Он, очевидно, поучался у «дядьшки».
– А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
– И чего-чего в ефтом Питере нет! – с увлечением крикнул младший, – окромя отца-матери, все есть!
– Окромя ефтова, братец ты мой, все находится, – наставительно порешил старший.
Раскольников встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка, постель и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с образами. Он поглядел и воротился на свое окошко. Старший работник искоса приглядывался.
– Вам чего-с? – спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
– Да что те надо? Кто таков? – крикнул работник, выходя к нему. Раскольников вошел опять в дверь.
– Квартиру хочу нанять, – сказал он, – осматриваю.
– Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником прийти.
– Пол-то вымыли; красить будут? – продолжал Раскольников. – Крови-то нет?
– Какой крови?
– А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была.
– Да что ты за человек? – крикнул в беспокойстве работник.
– Я?
– Да.
– А тебе хочется знать?.. Пойдем в контору, там скажу.
Работники с недоумением посмотрели на него.
– Нам выходить пора-с, замешкали. Идем, Алешка. Запирать надо, – сказал старший работник.
– Ну пойдем! – отвечал Раскольников равнодушно и вышел вперед, медленно спускаясь с лестницы. – Эй, дворник! – крикнул он, выходя под ворота.
Несколько людей стояло при самом входе в дом с улицы, глазея на прохожих; оба дворника, баба, мещанин в халате и еще кое-кто. Раскольников пошел прямо к ним.
– Чего вам? – отозвался один из дворников.
– В контору ходил?
– Сейчас был. Вам чего?
– Там сидят?
– Сидят.
– И помощник там?
– Был время. Чего вам?
Раскольников не отвечал и стал с ним рядом задумавшись.
– Фатеру смотреть приходил, – сказал, подходя, старший работник.
– Какую фатеру?
– А где работаем. «Зачем, дескать, кровь отмыли? Тут, говорит, убивство случилось, а я пришел нанимать». И в колокольчик стал звонить, мало не оборвал. А пойдем, говорит, в контору, там все докажу. Навязался.
Дворник с недоумением и нахмурясь разглядывал Раскольникова.
– Да вы кто таков? – крикнул он погрознее.
– Я Родион Романыч Раскольников, бывший студент, а живу в доме Шиля, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире нумер четырнадцать. У дворника спроси… меня знает. – Раскольников проговорил все это как-то лениво и задумчиво, не оборачиваясь и пристально смотря на потемневшую улицу.
– Да вы зачем в фатеру-то приходили?
– Смотреть.
– Чего там смотреть?
– А вот взять да свести в контору? – ввязался вдруг мещанин и замолчал.
Раскольников через плечо скосил на него глаза, посмотрел внимательно и сказал так же тихо и лениво:
– Пойдем!
– Да и свести! – подхватил ободрившийся мещанин. – Зачем он об том доходил, у него что на уме, а?
– Пьян не пьян, а бог их знает, – пробормотал работник.
– Да вам чего? – крикнул опять дворник, начинавший серьезно сердиться, – ты чего пристал?
– Струсил в контору-то? – с насмешкой проговорил ему Раскольников.
– Чего струсил? Ты чего пристал?
– Выжига! – крикнула баба.
– Да чего с ним толковать, – крикнул другой дворник, огромный мужик в армяке нараспашку и с ключами за поясом. – Пшол!.. И впрямь выжига… Пшол!
И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу. Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча посмотрел на всех зрителей и пошел далее.
– Чудён человек, – проговорил работник.
– Чудён нынче стал народ, – сказала баба.
– А все бы свести в контору, – прибавил мещанин.
– Нечего связываться, – решил большой дворник. – Как есть выжига! Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься… Знаем!
«Так идти, что ли, или нет», – думал Раскольников, остановясь посреди мостовой на перекрестке и осматриваясь кругом, как будто ожидая от кого-то последнего слова. Но ничто не отозвалось ниоткуда; все было глухо и мертво, как камни, по которым он ступал, для него мертво, для него одного… Вдруг, далеко, шагов за двести от него, в конце улицы, в сгущавшейся темноте, различил он толпу, говор, крики… Среди толпы стоял какой-то экипаж… Замелькал среди улицы огонек. «Что такое?» Раскольников поворотил вправо и пошел на толпу. Он точно цеплялся за все и холодно усмехнулся, подумав это, потому что уж наверно решил про контору и твердо знал, что сейчас все кончится.

Ma non appena lei uscì, lui si alzò, chiuse la porta a gancio, sciolse il nodo con cui Razumikhin aveva legato il vestito poco prima e che lui stesso aveva rifatto, e cominciò a vestirsi. Strana cosa: sembrava che fosse improvvisamente diventato del tutto calmo; non c'era né il delirio folle di poco prima, né la paura panica che lo aveva accompagnato negli ultimi tempi. Era il primo momento di una strana, improvvisa calma. I suoi movimenti erano precisi e chiari, e in essi traspariva una ferma determinazione. «Oggi, oggi!» – mormorava tra sé e sé. Capiva, tuttavia, di essere ancora debole, ma la fortissima tensione emotiva, giunta alla calma, a un’idea immutabile, gli dava forza e sicurezza; sperava, del resto, di non cadere per strada. Dopo essersi vestito completamente di nuovo, guardò i soldi che giacevano sul tavolo, ci pensò su e se li mise in tasca. C'erano venticinque rubli. Prese anche tutte le monete da cinque copechi, il resto dei dieci rubli spesi da Razumichin per il vestito. Poi tolse silenziosamente il gancio, uscì dalla stanza, scese le scale e sbirciò nella cucina spalancata: Nastasia gli dava le spalle e, chinata, soffiava nel samovar della padrona di casa. Non sentì nulla. E chi avrebbe potuto immaginare che se ne sarebbe andato? Un minuto dopo era già in strada.
Erano le otto, il sole stava tramontando. L'afa era la stessa di sempre; eppure respirò avidamente quell'aria puzzolente, polverosa e contaminata dalla città. Gli girava leggermente la testa; una sorta di energia selvaggia brillò improvvisamente nei suoi occhi infiammati e nel suo viso emaciato, pallido e giallastro. Non sapeva, né pensava a dove andare; sapeva solo una cosa: «che tutto questo doveva finire oggi stesso, in un colpo solo, subito; che altrimenti non sarebbe tornato a casa, perché non voleva vivere così». Come finire? Con cosa? Non ne aveva la minima idea, e non voleva nemmeno pensarci. Allontanava quel pensiero: quel pensiero lo tormentava. Sentiva e sapeva solo che tutto doveva cambiare, in un modo o nell’altro, «comunque sia», ripeteva con disperata, immutabile sicurezza e determinazione.
Per vecchia abitudine, seguendo il percorso abituale delle sue precedenti passeggiate, si diresse direttamente verso Sennaya. Prima di arrivare a Sennaya, sul selciato, davanti a una bancarella di minuteria, c'era un giovane suonatore di organetto dai capelli neri che suonava una sorta di romanza molto sentimentale. Accompagnava una ragazza di circa quindici anni che gli stava davanti sul marciapiede, vestita da signorina, con crinolina,[32] mantiglia, guanti e un cappellino di paglia con un piumino color fuoco; tutto era vecchio e logoro. Con voce da strada, stridula ma piuttosto piacevole e potente, lei cantava la canzone, in attesa di una moneta da due copeek dalla bancarella. Raskolnikov si fermò accanto a due o tre ascoltatori, ascoltò, tirò fuori una moneta da cinque copeichi e la mise nella mano della ragazza. Quella interruppe improvvisamente il canto sulla nota più acuta e delicata, lo tagliò di netto, gridò bruscamente all’organista: «Basta!», ed entrambi si trascinarono via, verso la bancarella successiva.
– Le piace il canto di strada? – chiese all’improvviso Raskolnikov a un passante, ormai non più giovane, che gli stava accanto vicino alla giostra e aveva l’aria di un flâneur.[33] Questi lo guardò con aria sconcertata e stupita. – Mi piace, – continuò Raskolnikov, ma con un’aria come se non parlasse affatto del canto di strada, – mi piace come si canta sotto la giostra in una fredda, buia e umida sera d’autunno, necessariamente umida, quando tutti i passanti hanno volti pallidi, verdastri e malati; o, ancora meglio, quando la neve bagnata cade, dritta, senza vento, capite? e attraverso di essa brillano i lampioni a gas…
– Non lo so... Mi scusi... – mormorò il signore, spaventato sia dalla domanda che dallo strano aspetto di Raskolnikov, e attraversò la strada.
Raskolnikov proseguì dritto e giunse all’angolo di via Sennaya dove vendevano il piccolo commerciante e la donna che poco prima parlavano con Lizaveta; ma ora non c’erano più. Individuato il posto, si fermò, si guardò intorno e si rivolse a un ragazzo in camicia rossa che sbadigliava all’ingresso del magazzino di farina.
– È quel borghese che vende qui all’angolo, con quella donna, sua moglie, vero?
– Commerciano di tutto, – rispose il ragazzo, squadrando Raskolnikov dall’alto in basso.
– Come si chiama?
– Si chiama come è stato battezzato.
– Non sei per caso di Zaraysk? Di quale provincia?
Il ragazzo guardò di nuovo Raskolnikov.
– Da noi, Vostra Signoria, non c’è una provincia, ma un distretto, e mio fratello ci è stato, mentre io sono rimasto a casa, quindi non lo so… Vi prego di perdonarmi, Vostra Signoria, con generosità.
– Quella di sopra è una taverna?
– È una taverna, c'è anche il biliardo; e ci saranno anche delle principesse… Che figata!
Raskolnikov attraversò la piazza. Lì, all’angolo, c’era una fitta folla di gente, tutta composta da uomini. Si infilò nel mezzo, scrutando i volti. Per qualche motivo, sentiva il bisogno di parlare con tutti. Ma gli uomini non gli prestavano attenzione e chiacchieravano tra loro, raggruppandosi in cerchie. Rimase lì un attimo, rifletté e poi si diresse a destra, sul marciapiede, in direzione di V. Superata la piazza, si ritrovò in un vicolo…
Già in passato aveva percorso spesso quel breve vicolo che, descrivendo una curva, conduceva dalla piazza a Sadovaya. Ultimamente sentiva persino il bisogno di bighellonare per quei luoghi quando si sentiva male, «per stare ancora peggio». Ora vi era entrato senza pensare a nulla. Lì c'è un grande edificio, interamente occupato da bettole e altri locali dove si mangia e si beve; da lì uscivano di continuo donne vestite come si va «in giro per il quartiere»: a capo scoperto e con indosso solo un vestito. In due o tre punti si accalcavano sul marciapiede a gruppi, soprattutto presso le scale che portavano al piano inferiore, dove, scendendo due gradini, si poteva accedere a vari locali di intrattenimento. In uno di essi, in quel momento, si sentiva un rumore e un trambusto che riempiva tutta la strada, una chitarra strimpellava, si cantavano canzoni ed era molto allegro. Un folto gruppo di donne si accalcava all'ingresso; alcune sedevano sui gradini, altre sul marciapiede, altre ancora stavano in piedi e chiacchieravano. Lì vicino, sul selciato, vagava, imprecando ad alta voce, un soldato ubriaco con una sigaretta e, a quanto pareva, voleva entrare da qualche parte, ma come se avesse dimenticato dove. Un straccione litigava con un altro straccione, e un tizio ubriaco fradicio giaceva a terra in mezzo alla strada. Raskolnikov si fermò davanti a un folto gruppo di donne. Parlavano con voci rauche; tutte indossavano abiti di cotone, scarpe di capra e avevano i capelli sciolti. Alcune avevano più di quarant’anni, ma c’erano anche ragazze di diciassette, quasi tutte con gli occhi contusi.
Per qualche motivo, era affascinato dal canto e da tutto quel trambusto e quel frastuono, laggiù, in fondo... Da lì si sentiva come, tra risate e strilli, al suono di una sottile fisarmonica che intonava un motivo vivace e accompagnato dalla chitarra, qualcuno ballasse disperatamente, battendo il tempo con i tacchi. Ascoltava attentamente, cupo e pensieroso, chinato all'ingresso e sbirciando con curiosità dal marciapiede sotto il portico.

Tu, mio splendido calzolaio,
non picchiarmi invano! —

Si udì la voce sottile del cantante. Raskolnikov sentì un desiderio irresistibile di ascoltare cosa stessero cantando, come se fosse proprio quello il punto.
«Perché non entrare? – pensò. – Ridono! Sono ubriachi. E allora, perché non ubriacarsi con gli ubriachi?»
«Non entra, caro signore?» – chiese una delle donne con voce piuttosto squillante e non ancora del tutto roca. Era giovane e nemmeno sgradevole – l’unica di tutto il gruppo.
«Guarda, che carina!» rispose lui, sollevandosi e guardandola.
Lei sorrise; il complimento le piacque molto.
«Anche voi siete molto carino», disse lei.
«Come siete magri!» osservò un'altra con voce bassa, «siete appena usciti dall'ospedale, forse?»
– Sembrano figlie di generali, eppure hanno tutte il naso all'insù! – la interruppe all'improvviso un uomo che si era avvicinato, un po' brillo, con la camicia armena aperta e un sorriso malizioso. – Guarda, che allegria!
– Passa, visto che sei qui!
– Entro! Che meraviglia!
E si tuffò giù.
Raskolnikov proseguì.
– Senta, signore! – gridò la ragazza al suo passaggio.
– Cosa c'è?
Lei si sentì in imbarazzo.
«Io, caro signore, sono sempre felice di passare del tempo con voi, ma ora, in vostra presenza, non riesco proprio a trovare il coraggio. Mi regali, gentile cavaliere, sei copechi per una bevanda!»
Raskolnikov tirò fuori quello che aveva: tre monete da cinque kopek.
«Ah, che signore generoso!»
– Come ti chiami?
– Chiedete a Duklidu.
– Ma no, che cosa dici, – intervenne all’improvviso una del gruppo, scuotendo la testa in direzione di Duklida. – Non so proprio come si possa chiedere una cosa del genere! Credo che mi sentirei in colpa solo per questo…
Raskolnikov guardò con curiosità la donna che aveva parlato. Era una ragazza lentigginosa, sulla trentina, tutta piena di lividi, con il labbro superiore gonfio. Parlava e condannava con calma e serietà.
«Dove è che», pensò Raskolnikov, proseguendo, «dove è che ho letto di un condannato a morte che, un’ora prima di morire, dice o pensa che se dovesse vivere da qualche parte in alto, su una roccia, su una piattaforma così stretta da poterci mettere solo i piedi, e tutt’intorno ci fossero precipizi, l’oceano, oscurità eterna, isolamento eterno e tempesta eterna, – e rimanere così, in piedi su un palmo di spazio, per tutta la vita, mille anni, l’eternità, – allora sarebbe meglio vivere così che morire adesso! Basta vivere, vivere e vivere! In qualunque modo, basta vivere!.. Che verità! Signore, che verità! Che mascalzone l'uomo! E mascalzone è anche chi lo chiama mascalzone per questo», – aggiunse dopo un minuto.
Uscì in un'altra strada. «Bah! "Il palazzo di cristallo"! Poco fa Razumichin parlava del "Palazzo di cristallo". Ma cosa diavolo volevo? Ah, leggerlo! Zosimovo diceva di averlo letto sui giornali...»
– Ci sono dei giornali? – chiese entrando in una taverna piuttosto spaziosa e persino ordinata, composta da diverse stanze, per la verità piuttosto vuote. Due o tre avventori stavano bevendo il tè, mentre in una stanza più lontana sedeva un gruppo di circa quattro persone che bevevano champagne. A Raskolnikov sembrò di riconoscere Zametov tra loro. Tuttavia, da lontano non era possibile vedere bene.
«E va bene!» – pensò.
«Desidera della vodka?» chiese il cameriere.
– Mi porti del tè. E mi porti dei giornali, quelli vecchi, degli ultimi cinque giorni circa, e io le darò i soldi per la vodka.
«A suo servizio. Ecco quelle di oggi. E vuole della vodka?»
Arrivarono i vecchi giornali e il tè. Raskolnikov si sedette e cominciò a cercare: «Izler – Izler – Aztechi – Aztechi – Izler – Bartola – Massimo – Aztechi – Izler… bah, al diavolo! Ah, ecco le notizie: caduta dalle scale – un borghese morto per aver bevuto troppo – incendio a Peski – incendio in via di Pietroburgo – ancora un incendio in via di Pietroburgo – ancora un incendio in via di Pietroburgo – Izler – Izler – Izler – Izler – Massimo… Ah, ecco…»
Alla fine trovò ciò che cercava e cominciò a leggere; le righe gli saltavano davanti agli occhi, ma riuscì comunque a leggere tutta la «notizia» e si mise avidamente a cercare nelle pagine successive le aggiunte successive. Le sue mani tremavano mentre sfogliava le pagine, per l’impazienza convulsa. All’improvviso qualcuno si sedette accanto a lui, al suo tavolo. Alzò lo sguardo: era Zametov, lo stesso Zametov e con lo stesso aspetto, con gli anelli, le catenine, la riga nei capelli neri ricci e impomatati, in un gilet elegante e in un frac un po’ logoro e con la biancheria non proprio fresca. Era allegro, o almeno sorrideva in modo molto allegro e bonario. Il suo viso scuro era leggermente arrossato dallo champagne bevuto.
– Come! Lei è qui? – esordì con aria perplessa e con un tono che sembrava suggerisse una conoscenza di lunga data – Eppure ieri Razumichin mi diceva che lei era fuori di sé. Che strano! Eppure sono stato da lei…
Raskolnikov sapeva che sarebbe venuto. Mise da parte i giornali e si voltò verso Zametov. Aveva un sorrisetto sulle labbra, e in quel sorrisetto traspariva una sorta di nuova, irritante impazienza.
– Lo so che ci sei stato, – rispose, – l’ho sentito. Cercavano il calzino… E sa, Razumichin va matto per lei, dice che siete andati insieme da Lavisa Ivanovna, quella per cui si era dato tanto da fare allora, facendo l'occhiolino al tenente Porokh, ma lui non capiva, ricorda? Come si fa a non capirlo, sembra una cosa chiara... eh?
– Ma che chiassoso che è!
– Porokh?
– No, il suo amico, Razumikhin...
– Lei vive bene, signor Zametov; l'ingresso nei luoghi più piacevoli è gratuito! Chi le ha versato lo champagne poco fa?
– Siamo stati noi… a berlo… E chi l’ha versato?!
– Onorario! Approfittate di tutto! – Raskolnikov rise. – Niente, bravo ragazzo, niente! – aggiunse, dando una pacca sulla spalla a Zametov, – non l’ho fatto per dispetto, «ma per amore, per gioco», dico, proprio come diceva il vostro dipendente quando picchiava Mitka, ecco, per via della vecchia.
– E tu come lo sai?
– Beh, forse ne so più di te.
– Mi sembra un po' strano… È vero, è ancora molto malato. È stato inutile uscire…
– Le sembro strano?
– Sì. Cosa sta facendo, legge i giornali?
– I giornali.
– Scrivono molto degli incendi.
– No, non parlo degli incendi. – A quel punto lanciò uno sguardo enigmatico a Zametov; un sorriso beffardo gli incurvò di nuovo le labbra. – No, non parlo degli incendi, – continuò, strizzando l’occhio a Zametov. – E ammettilo, caro giovanotto, che muori dalla voglia di sapere cosa stavo leggendo?
– Non ne ho affatto voglia; l’ho chiesto così. Non si può chiedere? Ma voi tutti…
– Senta, lei è una persona colta, un letterato, vero?
– Frequento la sesta classe del liceo, – rispose Zametov con una certa dignità.
– Della sesta! Ah, tu, mio passero! Con la riga, gli anelli – un uomo ricco! Che ragazzo carino! – A quel punto Raskolnikov scoppiò in una risata nervosa, proprio in faccia a Zametov. Questi indietreggiò, non tanto offeso, quanto piuttosto molto sorpreso.
– Che strano! – ripeté Zametov con grande serietà. – Mi sembra che lei stia ancora delirando.
– Delirare? Menti, passero... Allora sono strano? Beh, e sono curioso per te, eh? Curioso?
– Curioso.
– Per così dire, su cosa ho letto, cosa stavo cercando? Guarda quanti numeri mi ha fatto portare! Sospetto, eh?
– Beh, me lo dica.
– Hai le orecchie in cima alla testa?
– E che ne sai tu della sommità del capo?
– Più tardi vi dirò di che testa si tratta, ma ora, mio carissimo, vi annuncio… no, meglio: «confesso»… No, nemmeno questo: «rendo testimonianza e voi registrate» – ecco come! Quindi rendo testimonianza di aver letto, di essermi interessato, di aver cercato… di aver indagato… – Raskolnikov socchiuse gli occhi e attese – di aver indagato – ed è per questo che sono venuto qui – sull’omicidio della vecchia funzionaria – disse infine, quasi in un sussurro, avvicinando il proprio volto a quello di Zametov. Zametov lo guardava dritto negli occhi, immobile e senza allontanare il proprio volto dal suo. La cosa più strana sembrò poi a Zametov che il loro silenzio fosse durato esattamente un minuto e che per esattamente un minuto si fossero guardati in quel modo.
– Ebbene, cosa avete letto? – esclamò improvvisamente, perplesso e impaziente. – Che mi importa! Che importanza ha?
– È proprio quella vecchia, – continuò Raskolnikov, con lo stesso sussurro e senza muoversi dopo l’esclamazione di Zametov, – proprio quella di cui, ricordate, quando ne parlavano in ufficio, e io sono svenuto. Che, ora capite?
– Ma che cosa? Che cosa... «capite»? – disse Zametov quasi allarmato.
Il volto immobile e serio di Raskolnikov si trasformò in un istante, e improvvisamente scoppiò di nuovo in quella stessa risata nervosa di poco prima, come se non fosse assolutamente in grado di trattenersi. E in un istante gli tornò in mente con estrema chiarezza la sensazione di un momento recente, quando era in piedi dietro la porta, con l'ascia, il chiavistello che saltava, loro dietro la porta imprecavano e sfondavano, e a lui venne improvvisamente voglia di gridare loro contro, di imprecare con loro, di tirare loro la lingua, di prenderli in giro, di ridere, di ridere, di ridere, di ridere!
– O sei pazzo, oppure… – disse Zametov – e si interruppe, come se fosse stato colto di sorpresa da un pensiero che gli era balenato improvvisamente nella mente.
– O cosa? Che «o»? Beh, cosa? Dai, dimmelo!
– Niente! – rispose Zametov con rabbia – sono tutte sciocchezze!
Entrambi tacquero. Dopo un'improvvisa, convulsa risata, Raskolnikov divenne improvvisamente pensieroso e triste. Si appoggiò al tavolo e si sostenne la testa con la mano. Sembrava che si fosse completamente dimenticato di Zametov. Il silenzio durò piuttosto a lungo.
– Perché non beve il tè? Si raffredderà – disse Zametov.
– Ah? Cosa? Il tè?.. Va bene… – Raskolnikov bevve un sorso dalla tazza, si mise in bocca un pezzetto di pane e improvvisamente, guardando Zametov, sembrò ricordarsi di tutto e come se si fosse scosso: il suo volto assunse in quel preciso istante la sua espressione beffarda iniziale. Continuò a bere il tè.
– Ultimamente si sono moltiplicate queste truffe – disse Zametov. – Proprio di recente ho letto su «Moskovskie Vedomosti» che a Mosca è stata catturata un’intera banda di falsari. Era un’intera organizzazione. Contraffacevano banconote.
– Oh, è successo tanto tempo fa! L'ho letto già un mese fa – rispose con calma Raskolnikov. – E secondo lei quelli sono dei truffatori? – aggiunse sorridendo.
– Come potrebbero non esserlo?
– Questi? Questi sono dei ragazzini, dei dilettanti,[34] non dei truffatori! Si riuniscono ben cinquanta persone per questo scopo! È possibile? Ne bastano tre, e anche in quel caso ognuno deve fidarsi degli altri più di se stesso! Altrimenti basta che uno, ubriaco, spifferi tutto, e va tutto a rotoli! Dilettanti! Assumono persone inaffidabili per cambiare i biglietti negli uffici: una faccenda del genere, da credere al primo che capita? Beh, supponiamo che sia andata bene con gli sciocchi, supponiamo che ognuno si sia cambiato un milione, e poi? Per tutta la vita? Ognuno dipende dall’altro per tutta la vita! Meglio impiccarsi! E loro non sapevano nemmeno cambiare i soldi: è andato in ufficio a cambiare, ha ricevuto cinquemila, e gli sono tremate le mani. Ne ha contate quattro, e la quinta l'ha presa senza contare, fidandosi, solo per infilarla in tasca e scappare il più presto possibile. Beh, e ha destato sospetti. E tutto è saltato per colpa di un solo idiota! Ma è possibile una cosa del genere?
– Che le mani gli hanno tremato? – intervenne Zametov, – no, è possibile. No, ne sono assolutamente sicuro, è possibile. A volte non si resiste.
– Questo?
– E tu resisteresti? No, io non resisterei! Per cento rubli di ricompensa andare incontro a un tale orrore! Andare con un biglietto falso – dove? – in un ufficio bancario, dove ci hanno già mangiato il cane, – no, mi sentirei in imbarazzo. E tu non ti sentiresti in imbarazzo?
Raskolnikov sentì improvvisamente un terribile desiderio di «tirare fuori la lingua» di nuovo. Un brivido gli percorreva la schiena a intervalli regolari.
– Io non farei così – esordì con calma. – Io farei così: conterei il primo migliaio, tipo quattro volte da tutte le parti, scrutando ogni singola banconota, e poi passerei al secondo migliaio; avrei iniziato a contarla, sarei arrivato a metà, poi avrei tirato fuori una banconota da cinquanta rubli, l’avrei guardata alla luce, l’avrei girata e guardata di nuovo alla luce – non è forse falsa? «Ho paura, direi: una mia parente ha perso venticinque rubli in questo modo proprio l’altro giorno»; e a quel punto avrei raccontato la storia. E quando avrebbe cominciato a contare il terzo migliaio – no, un momento: mi sembra di aver contato male la settima centinaia nel secondo migliaio, mi assale il dubbio, e avrebbe lasciato perdere il terzo, e sarebbe tornato al secondo – e così via per tutti e cinque... E una volta finito, tirerei fuori una carta di credito dalla quinta e una dalla seconda, e di nuovo alla luce, e di nuovo dubbioso, «cambiatela, per favore», – e farei sudare sette volte l’impiegato, così che non saprebbe più come liberarsi di me! Avrei finito tutto alla fine, sarei andato, avrei aperto la porta – ma no, scusate, sarei tornato indietro, per chiedere qualcosa, per avere qualche spiegazione – ecco come avrei fatto!
– Bah, che cose spaventose dite! – disse Zametov ridendo. – Ma sono solo chiacchiere; in realtà, probabilmente ci si incapperebbe. Qui, ve lo dico io, secondo me non solo noi due, ma nemmeno un uomo esperto e disperato può garantire per se stesso. Ma che dire, ecco un esempio: proprio nella nostra unità hanno ucciso una vecchia. Sembrava un tipo disperato, ha rischiato tutto in pieno giorno, si è salvato per miracolo, ma le mani gli hanno tremato: non è riuscito a rubare, non ha resistito; il caso lo dimostra...
Raskolnikov sembrò offeso.
– Si vede! E allora provate a prenderlo, andate, adesso! – esclamò, stuzzicando maliziosamente Zametov.
– Beh, lo prenderanno.
– Chi? Voi? Voi lo prenderete? Non ci riuscirete! Ecco qual è la cosa principale per voi: se una persona spende soldi o no? Non c'erano soldi, e qui all'improvviso comincia a spenderli – beh, come fa a non essere lui? Così un ragazzino come questo vi fregherà su questo, se vorrà!
– È proprio questo il punto, che fanno tutti così – rispose Zametov – uccide con astuzia, si fa coraggio, e poi subito dopo si fa beccare al bar. È proprio mentre spendono che li beccano. Non sono tutti come voi, furbetti. Voi non andreste al bar, ovviamente?
Raskolnikov aggrottò le sopracciglia e guardò intensamente Zametov.
– Sembra che abbiate litigato e vogliate sapere come mi comporterei in questa situazione? – chiese con tono scontento.
– Mi piacerebbe, – rispose lui con tono deciso e serio. Ha iniziato a parlare e a guardarmi in modo fin troppo serio.
– Molto?
– Molto.
– Bene. Ecco come mi comporterei – iniziò Raskolnikov, avvicinando di nuovo improvvisamente il proprio volto a quello di Zametov, guardandolo di nuovo dritto negli occhi e parlando di nuovo sottovoce, tanto che questa volta l’altro sussultò. – Ecco cosa farei: prenderei i soldi e le cose e, una volta uscito di lì, immediatamente, senza fermarmi da nessuna parte, andrei in un posto isolato, dove ci sono solo recinti e quasi nessuno, – un orto o qualcosa del genere. Avrei cercato lì prima, in quel cortile, una pietra di quel tipo, del peso di una o una mezza quintale, da qualche parte in un angolo, vicino alla recinzione, che forse giace lì dalla costruzione della casa; avrei sollevato quella pietra – sotto dovrebbe esserci una buca – e in quella buca avrei messo tutte le cose e i soldi. Avrei messo tutto lì, poi avrei ricoperto con la pietra, proprio come era prima, avrei premuto con il piede e me ne sarei andato. E per un anno, due o tre non avrei toccato nulla – beh, cercate pure! C'era, ma è sparito tutto!
– Lei è pazzo – disse Zametov, per qualche motivo quasi in un sussurro, e per qualche motivo si allontanò improvvisamente da Raskolnikov. A Raskolnikov gli brillarono gli occhi; impallidì terribilmente; il labbro superiore gli tremò e iniziò a fremettere. Si chinò verso Zametov il più possibile e iniziò a muovere le labbra senza pronunciare nulla; ciò durò circa mezzo minuto; sapeva cosa stava facendo, ma non riusciva a trattenersi. Quella parola terribile, come il chiavistello della porta in quel momento, gli balzava sulle labbra: stava per sfuggirgli; stava per lasciarla uscire, stava per pronunciarla!
– E se fossi stato io a uccidere la vecchia e Lizaveta? – disse all’improvviso – e si rese conto di ciò che aveva detto.
Zametov lo guardò con aria sconvolta e impallidì come una tovaglia. Il suo volto si contorse in un sorriso.
– Ma è possibile? – disse a voce bassissima.
Raskolnikov lo guardò con rabbia.
– Ammetta che ci ha creduto? È così? È vero?
– Niente affatto! Ora più che mai non ci credo! – disse frettolosamente Zametov.
– Finalmente l'ho beccato! Abbiamo preso il passero. Quindi prima ci credeva, se ora «non ci crede più che mai»?
– Ma no, affatto! – esclamò Zametov, visibilmente imbarazzato. – È per questo che mi ha spaventato, per arrivare a questo?
– Allora non ci crede? E di cosa avete parlato senza di me quando sono uscito dall’ufficio? E perché il tenente Porokh mi ha interrogato dopo lo svenimento? Ehi tu, – gridò all’inserviente, alzandosi e prendendo il berretto, – quanto devo?
– Solo trenta copeek, – rispose lui, avvicinandosi di corsa.
– Eccoti altri venti copeek per la vodka. Guarda quanti soldi! – disse tendendo a Zametov la mano tremante con le banconote, – rosse, blu, venticinque rubli. Da dove vengono? E da dove è spuntato il vestito nuovo? Lo sai bene che non c'era un copeek! Avranno già interrogato la padrona... Beh, basta! Assez cause![35] Arrivederci... alla prossima!...
Uscì, tremando tutto per una sorta di selvaggia sensazione isterica, in cui c'era però una parte di piacere insopportabile, – del resto, cupo, terribilmente stanco. Il suo volto era contorto, come dopo una sorta di crisi. La sua stanchezza aumentava rapidamente. Le sue forze si risvegliavano e ora arrivavano all’improvviso, al primo scossone, alla prima sensazione fastidiosa, e si affievolivano altrettanto rapidamente, man mano che la sensazione si affievoliva.
E Zametov, rimasto solo, rimase seduto a lungo nello stesso posto, immerso nei suoi pensieri. Raskolnikov aveva involontariamente ribaltato tutte le sue idee su un certo punto e aveva definitivamente consolidato la sua opinione.
«Ilya Petrovich è un idiota!» – decise definitivamente.
Appena Raskolnikov aprì la porta che dava sulla strada, si imbatté improvvisamente, proprio sulla soglia, in Razumichin che stava entrando. Nessuno dei due, anche se erano a un passo di distanza, si era visto, così che quasi si scontrarono con le teste. Per qualche istante si misurarono con lo sguardo. Razumichin era nel massimo stupore, ma improvvisamente la rabbia, una vera rabbia, gli balenò minacciosamente negli occhi.
– Ecco dove sei! – gridò a squarciagola. – Sei scappato dal letto! E io lo stavo cercando lì sotto il divano! Siamo anche andati in soffitta! Ho quasi picchiato a morte Nastasia per colpa tua… E lui invece è lì! Rodka! Che significa tutto questo? Dimmi tutta la verità! Confessa! Mi senti?
– Significa che mi avete stufato a morte e voglio stare da solo – rispose con calma Raskolnikov.
– Da solo? Quando non riesci ancora a camminare, quando hai ancora la faccia pallida come un lenzuolo e stai per soffocare! Sciocco!... Che cosa ci facevi al «Palazzo di Cristallo»? Confessa immediatamente!
– Lasciami! – disse Raskolnikov e cercò di passare oltre. Questo fece perdere le staffe a Razumichin: lo afferrò saldamente per una spalla.
– Lasciami andare? Osi dire: «lasciami andare»? Sai cosa ti faccio adesso? Ti prendo in braccio, ti lego con una corda e ti porto a casa sotto il braccio, a chiave!
– Ascolta, Razumichin, – esordì Raskolnikov a bassa voce e, a quanto pare, con estrema calma, – non ti rendi conto che non voglio le tue opere di carità? E che senso ha fare del bene a chi… se ne frega? A chi, insomma, per cui è davvero difficile sopportarlo? Ma perché mi hai cercato all’inizio della malattia? Forse sarei stato molto felice di morire? Beh, non ti ho forse dimostrato abbastanza oggi che mi stai tormentando, che mi hai… stufato! Che voglia di tormentare le persone! Ti assicuro che tutto questo ostacola seriamente la mia guarigione, perché mi irrita continuamente. Dopotutto, Zosim è andato via poco fa proprio per non irritarmi. Lasciami in pace, per l'amor di Dio, anche tu! E che diritto hai, in fin dei conti, di trattenermi con la forza? Ma non vedi che ora parlo con piena lucidità? Come, come, insegnami, come posso finalmente supplicarti di non starmi addosso e di non farmi del bene! Che io sia ingrato, che io sia meschino, ma lasciatemi in pace, per l'amor di Dio, lasciatemi in pace! Lasciatemi in pace! Lasciatemi in pace!
Aveva iniziato con calma, gioendo in anticipo di tutto il veleno che si preparava a riversare, e aveva finito in preda all’estasi e senza fiato, come poco prima con Luzhin.
Razumichin rimase lì un attimo, rifletté e gli lasciò la mano.
– Vattene al diavolo! – disse a bassa voce, quasi pensieroso. – Fermati! – ruggì all’improvviso, quando Raskolnikov stava per andarsene – ascoltami. Ti dico che voi siete tutti, senza eccezioni, chiacchieroni e millantatori! Se vi capita un po' di sofferenza, ve ne andate in giro come galline con le uova! Anche qui rubate gli autori altrui. Non c'è traccia di vita autonoma in voi! Siete fatti di pomata di sperma di balena, e al posto del sangue avete del siero! Non credo a nessuno di voi! La vostra prima preoccupazione, in ogni circostanza, è quella di non assomigliare a un essere umano! Ehi! – gridò con doppia rabbia, notando che Raskolnikov stava di nuovo per andarsene – ascolta fino alla fine! Sai, oggi da me c’è una festa per l’inaugurazione della nuova casa, forse sono già arrivati, ma ho lasciato lì mio zio – è appena corso via – a ricevere gli ospiti. Allora, se non fossi uno stupido, uno stupido volgare, uno stupido incallito, una traduzione dall’estero… vedi, Rodja, lo ammetto, sei un ragazzo intelligente, ma sei uno stupido! – Allora, se non fossi uno stupido, faresti meglio a passare da me oggi, a passare la serata, piuttosto che sprecare gli stivali. Ormai sei uscito, non c'è più niente da fare! Ti avrei portato delle poltrone morbide, ce le hanno i padroni di casa... Una tazza di tè, un po' di compagnia... No, ti sistemerò sul divanetto, starai comunque tra noi... E ci sarà anche Zosim. Passi, no?
– No.
– Ma dai! – esclamò Razumichin con impazienza – come fai a saperlo? Non puoi rispondere per te stesso! E poi non ci capisci niente… Ho litigato mille volte con le persone proprio così e poi sono tornato indietro… Ti vergognerai e tornerai da quella persona! Quindi ricordati, casa di Pochinkov, terzo piano…
– Ma così, signore Razumichin, lei si lascerà picchiare da qualcuno, per il piacere di fare del bene.
– Chi? Me! Per una sola fantasia mi staccherò il naso! Casa Pochinkov, numero quarantasette, nell’appartamento del funzionario Babushkin…
– Non verrò, Razumichin! – Raskolnikov si voltò e se ne andò.
– Scommetto che verrai! – gli gridò dietro Razumichin. – Altrimenti tu… altrimenti non ti voglio più conoscere! Aspetta, ehi! C’è Zametov lì?
– Sì.
– L'hai visto?
– L'ho visto.
– E ha parlato?
– Gli ho parlato.
– Di cosa? Beh, al diavolo, forse è meglio che non me lo dica. Pochinkova, quarantasette, Babushkina, se lo ricordi!
Raskolnikov arrivò fino a Sadovaya e svoltò l'angolo. Razumikhin lo guardò allontanarsi pensieroso. Alla fine, con un gesto della mano, entrò in casa, ma si fermò a metà delle scale.
«Accidenti! – continuò quasi ad alta voce – Parla con senso, eppure è come se… Ma anch’io sono uno sciocco! I pazzi non parlano forse con senso? E Zosim, mi è sembrato, è proprio questo che teme! – Si batté un dito sulla fronte. – E se… come si fa a lasciarlo andare da solo adesso? Probabilmente si annegherà… Eh, che errore ho fatto! Non si può!» E corse indietro, all’inseguimento di Raskolnikov, ma ormai le tracce erano scomparse. Sputò per terra e tornò a grandi passi al «Palazzo di Cristallo» per interrogare al più presto Zametov.
Raskolnikov si diresse direttamente verso il ponte –sky, si fermò al centro, vicino alla ringhiera, vi appoggiò entrambi i gomiti e cominciò a guardare lungo il ponte. Dopo aver salutato Razumikhin, si era indebolito a tal punto che era riuscito a malapena ad arrivare fin lì. Avrebbe voluto sedersi o sdraiarsi da qualche parte, per strada. Chinandosi sull’acqua, guardava meccanicamente l’ultimo bagliore rosa del tramonto, la fila di case che si oscuravano nel crepuscolo sempre più fitto, una finestra lontana, da qualche parte in mansarda, sulla riva sinistra, che brillava, come in fiamme, per l’ultimo raggio di sole che l’aveva colpita per un istante, sull’acqua scura del canale e, a quanto pareva, scrutava attentamente quell’acqua. Alla fine nei suoi occhi cominciarono a girare dei cerchi rossi, le case, i passanti, le rive, le carrozze – tutto questo si mise a girare e a danzare in tondo. All’improvviso sussultò, forse salvato di nuovo dallo svenimento da una visione selvaggia e orribile. Sentì che qualcuno si era avvicinato a lui, alla sua destra, proprio accanto; alzò lo sguardo e vide una donna, alta, con un foulard in testa, dal viso giallo, allungato e emaciato e dagli occhi rossastri e infossati. Lei lo guardava dritto negli occhi, ma, evidentemente, non vedeva nulla e non distingueva nessuno. All’improvviso si appoggiò con la mano destra alla ringhiera, sollevò la gamba destra e la fece oscillare oltre la grata, poi la sinistra, e si gettò nel fossato. L'acqua sporca si agitò, inghiottì per un istante la vittima, ma dopo un minuto l'annegata riemerse e fu trasportata silenziosamente a valle, con la testa e i piedi nell'acqua, la schiena in superficie, con la gonna arruffata e gonfia sull'acqua, come un cuscino.
– Si è annegata! Si è annegata! – gridavano decine di voci; la gente accorreva, entrambe le rive si riempivano di curiosi, sul ponte, attorno a Raskolnikov, si era radunata una folla che lo spingeva e lo schiacciava da dietro.
– Santo cielo, ma quella è la nostra Afrosinja! – si udì da qualche parte nelle vicinanze un grido lamentoso di donna. – Santo cielo, salvatela! Padri cari, tiratela fuori!
– Una barca! Una barca! – gridava la folla.
Ma non c'era più bisogno della barca: il poliziotto scese di corsa i gradini dello scivolo verso il canale, si tolse la giacca e gli stivali e si gettò in acqua. Non ci volle molto: la donna annegata era stata trascinata dall'acqua a due passi dalla scalinata, lui la afferrò per i vestiti con la mano destra, con la sinistra riuscì ad aggrapparsi al bastone che gli aveva teso un compagno, e in un attimo la donna annegata fu tirata fuori. La posarono sulle lastre di granito della scalinata. Lei riprese presto conoscenza, si sollevò, si sedette, cominciò a starnutire e a sbuffare, asciugandosi senza senso il vestito bagnato con le mani. Non diceva nulla.
– Si è ubriacata da morire, padri, da morire – ululò la stessa voce femminile, ormai vicino ad Afrosin'jushka – voleva anche impiccarsi, l'hanno tirata giù dalla corda. Sono andata ora in bottega, ho lasciato la ragazzina a guardarla – ed ecco che è successo il disastro! Una piccola borghese, padre, la nostra piccola borghese, abita qui vicino, la seconda casa dall’estremità, proprio qui…
La gente si stava disperdendo, i poliziotti erano ancora alle prese con la donna annegata, qualcuno gridò qualcosa riguardo a un ufficio… Raskolnikov osservava tutto con una strana sensazione di indifferenza e distacco. Ne provò disgusto. «No, che schifo... l'acqua... non vale la pena», mormorò tra sé e sé. «Non succederà nulla», aggiunse, «non c'è nulla da aspettare. Che cos'è, l'ufficio... E perché Zametov non è in ufficio? L'ufficio apre alle dieci...» Si voltò dando le spalle alla ringhiera e si guardò intorno.
«Ebbene, che sia! E via!» – disse con decisione, si allontanò dal ponte e si diresse verso l’ufficio. Il suo cuore era vuoto e sordo. Non voleva pensare. Anche la malinconia era passata, non c'era più traccia dell'energia di poco prima, quando era uscito di casa con l'intenzione di «farla finita!». Al suo posto era subentrata una totale apatia.
«Beh, questa è la fine! – pensava, camminando silenziosamente e svogliatamente lungo l'argine del canale. – Alla fine farò la fine, perché voglio... È la fine, però? E chi se ne frega! Ci sarà un metro di spazio, – eh! Che fine, però! È davvero la fine? Glielo dirò o no? E... al diavolo! E poi sono stanco: vorrei sdraiarmi o sedermi da qualche parte al più presto! La cosa più imbarazzante è che è davvero molto stupido. Ma chi se ne frega anche di questo. Che sciocchezze mi vengono in mente...»
Per arrivare all'ufficio bisognava proseguire dritto e, alla seconda svolta, girare a sinistra: era lì, a due passi. Ma, giunto alla prima svolta, si fermò, rifletté, svoltò in un vicolo e fece il giro, passando per altre due strade – forse senza alcuna meta, o forse per guadagnare ancora un minuto e prendere tempo. Camminava guardando per terra. All’improvviso fu come se qualcuno gli avesse sussurrato qualcosa all’orecchio. Alzò la testa e vide che si trovava davanti a quella casa, proprio davanti al cancello. Da quella sera non era più stato lì né ci era passato davanti.
Un desiderio irresistibile e inspiegabile lo trascinò. Entrò in casa, attraversò tutto il portone, poi prese la prima porta a destra e cominciò a salire la scala familiare, fino al quarto piano. Sulla scala stretta e ripida era molto buio. Si fermava su ogni pianerottolo e si guardava intorno con curiosità. Sul pianerottolo del primo piano, la finestra era completamente priva di infissi. «Allora non c'era», pensò. Ecco l'appartamento del secondo piano, dove lavoravano Nikolashka e Mitka. «Chiuso; e la porta è stata ridipinta; significa che è in affitto». Ecco il terzo piano… e il quarto… «Qui!» Fu colto dallo stupore: la porta di quell’appartamento era spalancata, c’erano delle persone, si sentivano delle voci; non se lo sarebbe mai aspettato. Dopo un attimo di esitazione, salì gli ultimi gradini ed entrò nell’appartamento.
Anche quello era in fase di ristrutturazione; c'erano degli operai; la cosa lo colpì come se fosse un fulmine a ciel sereno. Per qualche motivo gli era sembrato che avrebbe trovato tutto esattamente come l'aveva lasciato allora, forse persino i cadaveri negli stessi punti sul pavimento. E invece: pareti spoglie, nessun mobile; che strano! Si avvicinò alla finestra e si sedette sul davanzale.
C'erano in tutto due operai, entrambi giovani, uno più grande e l'altro molto più giovane. Stavano tappezzando le pareti con una nuova carta da parati, bianca con fiorellini lilla, al posto di quella precedente, gialla, logora e consumata. Per qualche motivo, a Raskolnikov questo non piacque affatto; guardava quella nuova carta da parati con ostilità, come se gli dispiacesse che avessero cambiato tutto.
Gli operai, evidentemente, si erano attardati e ora arrotolavano in fretta la loro carta e si preparavano a tornare a casa. L'arrivo di Raskolnikov non attirò quasi la loro attenzione. Stavano parlando di qualcosa. Raskolnikov incrociò le braccia e si mise ad ascoltare.
– Viene da me, questa, la mattina – diceva il più anziano al più giovane – di prim’ora, tutta in ghingheri. «E io le dico: “Ma che mi stai facendo la civetta, che mi stai facendo l’arancia?” – “Voglio, dice, Tit Vasil’evič, d’ora in poi essere completamente a vostra disposizione”. Ecco come stanno le cose! E come è vestita: una rivista, proprio una rivista!
– E cos'è, zio, una rivista? – chiese il giovane. Evidentemente aveva imparato qualcosa dallo «zio».
– E la rivista, quella c'è, fratello mio, con quelle immagini colorate, e arrivano qui ai sarti del posto ogni sabato, per posta, dall'estero, con le indicazioni su come vestirsi, sia per gli uomini, in modo uniforme, sia per le donne. Disegni, insomma. Gli uomini si vestono sempre più spesso in stile baltico, mentre per quanto riguarda il reparto femminile, fratello, ci sono così tante idee che anche se mi dessi tutto, non sarebbe abbastanza!
– E cosa c'è che non c'è a San Pietroburgo! – esclamò con entusiasmo il più giovane, – a parte padre e madre, c'è tutto!
– A parte il diavolo, fratellino mio, c’è tutto – concluse con tono didattico il maggiore.
Raskolnikov si alzò e andò nell'altra stanza, dove prima c'erano il baule, il letto e il comò; la stanza gli sembrò terribilmente piccola senza mobili. La carta da parati era sempre la stessa; in un angolo, sulla carta da parati, era chiaramente segnato il punto dove si trovava l'altare con le icone. Lui guardò e tornò alla sua finestrella. Il caposquadra lo osservava di sbieco.
«Cosa c'è?» gli chiese all'improvviso, rivolgendosi a lui.
Invece di rispondere, Raskolnikov si alzò, uscì nell'atrio, afferrò il campanello e lo tirò. Lo stesso campanello, lo stesso suono metallico! Lo tirò una seconda, una terza volta; ascoltava e ricordava. Quella sensazione di prima, straziante, spaventosa, orribile, cominciava a tornargli in mente sempre più nitida e viva; rabbrividiva a ogni rintocco, e gli diventava sempre più piacevole.
– Ma cosa vuoi? Chi sei? – gridò l'addetto, uscendo per andargli incontro. Raskolnikov rientrò nella porta.
– Voglio affittare un appartamento – disse – sto dando un'occhiata.
– Di notte non assumono il padre; e poi dovete venire con il custode.
– Il pavimento l’hanno lavato; lo dipingeranno? – continuò Raskolnikov. – Non c’è sangue?
– Che sangue?
– Ma hanno ucciso la vecchia e sua sorella. C’era una pozza intera qui.
– Ma chi sei tu? – gridò preoccupato l’operaio.
– Io?
– Sì.
– E tu vuoi saperlo? Andiamo in ufficio, lì te lo dirò.
Gli operai lo guardarono perplessi.
– È ora di uscire, siamo in ritardo. Andiamo, Alekša. Bisogna chiudere, – disse il caposquadra.
– Beh, andiamo! – rispose Raskolnikov con indifferenza e uscì per primo, scendendo lentamente le scale. – Ehi, custode! – gridò, uscendo sotto il portone.
Diverse persone stavano proprio all’ingresso del palazzo, dalla parte della strada, osservando i passanti: i due custodi, una donna, un borghese in vestaglia e qualche altra persona. Raskolnikov si diresse direttamente verso di loro.
«Che volete?» rispose uno dei portieri.
«Sei stato in ufficio?»
– Ci sono appena stato. Cosa volete?
– Sono lì dentro?
– Sì.
– E l'assistente è lì?
– C’era un po’ fa. Cosa vuoi?
Raskolnikov non rispose e si fermò accanto a lui, pensieroso.
– È venuto a vedere la carrozza, – disse avvicinandosi il caposquadra.
– Quale carrozza?
– E dove lavoriamo? «Perché, dice, avete lavato via il sangue? Qui, dice, c’è stato un omicidio, e io sono venuto per assumere qualcuno». E ha cominciato a suonare il campanello, quasi fino a romperlo. «Andiamo», dice, «in ufficio, lì vi dimostrerò tutto». Si è imposto.
Il custode guardava Raskolnikov con perplessità e accigliandosi.
– Ma chi sei tu? – gridò con tono minaccioso.
– Sono Rodion Romanovich Raskolnikov, ex studente, e abito nella casa di Shil, qui nel vicolo, non lontano da qui, nell’appartamento numero quattordici. Chieda al custode… mi conosce. – Raskolnikov disse tutto questo in modo un po' pigro e pensieroso, senza voltarsi e guardando intensamente la strada ormai buia.
– Ma perché è venuto qui?
– A guardare.
– Cosa c'è da guardare lì?
– E perché non lo portiamo in commissariato? – intervenne improvvisamente il piccolo borghese, poi tacque.
Raskolnikov gli lanciò un'occhiata da sopra la spalla, lo guardò attentamente e disse con la stessa calma e indolenza:
– Andiamo!
– Sì, portiamolo! – ripeté il borghese, rianimato. – Perché ne ha parlato, cosa ha in mente, eh?
– Ubriaco o no, Dio solo lo sa – borbottò l'impiegato.
– Ma che ti prende? – gridò di nuovo il custode, che cominciava a arrabbiarsi sul serio, – perché mi dai fastidio?
– Ti sei tirato indietro in ufficio? – gli disse Raskolnikov con tono beffardo.
– Che cosa, mi sono tirato indietro? Perché mi stai addosso?
– Vattene! – gridò la donna.
«Ma che senso ha discutere con lui?» gridò l'altro custode, un omone con la camicia armena aperta e le chiavi alla cintura. «Vattene! ... È proprio un piromane... Vattene!»
E, afferrando Raskolnikov per una spalla, lo scaraventò in strada. Questi fece una capriola, ma non cadde; si raddrizzò, guardò in silenzio tutti gli astanti e proseguì per la sua strada.
– Che strano uomo, – disse l'operaio.
«La gente è diventata strana di questi tempi», disse la donna.
«Bisognerebbe portarli tutti in commissariato», aggiunse il borghese.
– Non c'è bisogno di immischiarsi, – decise il grande custode. – È un mascalzone, come si vede! Ci si mette da solo, si sa, ma se ti immischi, non ne esci più... Lo sappiamo bene!
«Allora, vado o no?», pensò Raskolnikov, fermandosi in mezzo alla strada all’incrocio e guardandosi intorno, come se aspettasse da qualcuno l’ultima parola. Ma nulla rispose da nessuna parte; tutto era sordo e morto, come le pietre su cui camminava, morto per lui, solo per lui… All’improvviso, in lontananza, a circa duecento passi da lui, in fondo alla strada, nell’oscurità che si infittiva, distinse una folla, voci, grida… In mezzo alla folla c’era una carrozza… Una lucina balenò in mezzo alla strada. «Che succede?» Raskolnikov svoltò a destra e si diresse verso la folla. Si aggrappava a tutto con precisione e sorrise freddamente, pensando questo, perché aveva ormai deciso della questione dell’ufficio e sapeva per certo che ora tutto sarebbe finito.