Capitolo Sei

Потом, при воспоминании об этой минуте, Раскольникову представлялось все в таком виде:
Послышавшийся за дверью шум вдруг быстро увеличился, и дверь немного приотворилась.
– Что такое? – крикнул с досадой Порфирий Петрович. – Ведь я предупредил…
На мгновение ответа не было, но видно было, что за дверью находилось несколько человек и как будто кого-то отталкивали.
– Да что там такое? – встревоженно повторил Порфирий Петрович.
– Арестанта привели, Николая, – послышался чей-то голос.
– Не надо! Прочь! подождать!.. Зачем он сюда залез! Что за беспорядок! – закричал Порфирий, бросаясь к дверям.
– Да он… – начал было опять тот же голос и вдруг осекся.
Секунды две не более происходила настоящая борьба; потом вдруг как бы кто-то кого-то с силою оттолкнул, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо в кабинет Порфирия Петровича.
Вид этого человека с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый, с волосами, обстриженными в кружок, с тонкими, как бы сухими чертами лица. Неожиданно оттолкнутый им человек первый бросился было за ним в комнату и успел схватить его за плечо: это был конвойный; но Николай дернул руку и вырвался от него еще раз.
В дверях затолпилось несколько любопытных. Иные из них порывались войти. Все описанное произошло почти в одно мгновение.
– Прочь, рано еще! Подожди, пока позовут!.. Зачем его раньше привели? – бормотал в крайней досаде, как бы сбитый с толку Порфирий Петрович. Но Николай вдруг стал на колени.
– Чего ты? – крикнул Порфирий в изумлении.
– Виноват! Мой грех! Я убивец! – вдруг произнес Николай, как будто несколько задыхаясь, но довольно громким голосом.
Секунд десять продолжалось молчание, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся и уже не подходил к Николаю, а отретировался машинально к дверям и стал неподвижен.
– Что такое? – вскричал Порфирий Петрович, выходя из мгновенного оцепенения.
– Я… убивец… – повторил Николай, помолчав капельку.
– Как… ты… Как… Кого ты убил?
Порфирий Петрович, видимо, потерялся.
Николай опять помолчал капельку.
– Алену Ивановну и сестрицу ихнюю, Лизавету Ивановну, я… убил… топором. Омрачение нашло… – прибавил он вдруг и опять замолчал. Он всё стоял на коленях.
Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него, перевел тотчас же свой взгляд на Николая, потом опять на Раскольникова, потом опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился на Николая.
– Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? – крикнул он на него почти со злобой. – Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебя омрачение… говори: ты убил?
– Я убивец… показание сдаю… – произнес Николай.
– Э-эх! Чем ты убил?
– Топором. Припас.
– Эх, спешит! Один?
Николай не понял вопроса.
– Один убил?
– Один. А Митька неповинен и всему тому непричастен.
– Да не спеши с Митькой-то! Э-эх!..
– Как же ты, ну, как же ты с лестницы-то тогда сбежал? Ведь дворники вас обоих встретили?
– Это я для отводу… тогда… бежал с Митькой, – как бы заторопясь и заранее приготовившись, ответил Николай.
– Ну, так и есть! – злобно вскрикнул Порфирий, – не свои слова говорит! – пробормотал он как бы про себя и вдруг опять увидал Раскольникова.
Он, видимо, до того увлекся с Николаем, что на одно мгновение даже забыл о Раскольникове. Теперь он вдруг опомнился, даже смутился…
– Родион Романович, батюшка! Извините-с, – кинулся он к нему, – этак нельзя-с; пожалуйте-с… вам тут нечего… я и сам… видите, какие сюрпризы!.. пожалуйте-с!..
И, взяв его за руку, он показал ему на дверь.
– Вы, кажется, этого не ожидали? – проговорил Раскольников, конечно ничего еще не понимавший ясно, но уже успевший сильно ободриться.
– Да и вы, батюшка, не ожидали. Ишь ручка-то как дрожит! хе-хе!
– Да и вы дрожите, Порфирий Петрович.
– И я дрожу-с; не ожидал-с!..
Они уже стояли в дверях. Порфирий нетерпеливо ждал, чтобы прошел Раскольников.
– А сюрпризик-то так и не покажете? – проговорил вдруг Раскольников.
– Говорит, а у самого еще зубки во рту один о другой колотятся, хе-хе! Иронический вы человек! Ну-с, до свидания-с.
– По-моему, так прощайте!
– Как бог приведет-с, как бог приведет-с! – пробормотал Порфирий с искривившеюся как-то улыбкой.
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись.
– Одно словцо-с, Родион Романович; там насчет всего этого прочего как бог приведет, а все-таки по форме кой о чем придется спросить-с… так мы еще увидимся, так-с.
И Порфирий остановился перед ним с улыбкой.
– Так-с, – прибавил он еще раз.
Можно было предположить, что ему еще что-то хотелось сказать, но как-то не выговаривалось.
– А вы меня, Порфирий Петрович, извините насчет давешнего… я погорячился, – начал было совершенно уже ободрившийся, до неотразимого желания пофорсить, Раскольников.
– Ничего-с, ничего-с… – почти радостно подхватил Порфирий. – Я и сам-то-с… Ядовитый характер у меня, каюсь, каюсь! Да вот мы увидимся-с. Если бог приведет, так и очень и очень увидимся-с!..
– И окончательно познаем друг друга? – подхватил Раскольников.
– И окончательно познаем друг друга, – поддакнул Порфирий Петрович и, прищурившись, весьма серьезно посмотрел на него. – Теперь на именины-с?
– На похороны-с.
– Да бишь, на похороны! Здоровье-то свое берегите, здоровье-то-с…
– А уж и не знаю, чего вам пожелать с своей стороны! – подхватил Раскольников, уже начинавший спускаться с лестницы, но вдруг опять оборачиваясь к Порфирию, – пожелал бы больших успехов, да ведь видите, какая ваша должность комическая!
– Почему же комическая-с? – тотчас навострил уши Порфирий Петрович, тоже повернувшийся было уйти.
– Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», – ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну, так как же после этого должность не комическая?
– Хе-хе-хе! А таки заметили, что я сказал сейчас Николаю, что он «не свои слова говорит»?
– Как не заметить?
– Хе-хе! Остроумны, остроумны-с. Все-то замечаете! Настоящий игривый ум-с! И самую-то комическую струну и зацепите… хе-хе! Это ведь у Гоголя, из писателей, говорят, эта черта была в высшей-то степени?
– Да, у Гоголя.
– Да-с, у Гоголя-с… до приятнейшего свидания-с.
– До приятнейшего свидания…
Раскольников прошел прямо домой. Он до того был сбит и спутан, что, уже придя домой и бросившись на диван, с четверть часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями. Про Николая он и рассуждать не брался: он чувствовал, что поражен; что в признании Николая есть что-то необъяснимое, удивительное, чего теперь ему не понять ни за что. Но признание Николая был факт действительный. Последствия этого факта ему тотчас же стали ясны: ложь не могла не обнаружиться, и тогда примутся опять за него. Но, по крайней мере, до того времени он свободен и должен непременно что-нибудь для себя сделать, потому что опасность неминуемая.
Но, однако ж, в какой степени? Положение начало выясняться. Припоминая, вчерне, в общей связи, всю свою давешнюю сцену с Порфирием, он не мог еще раз не содрогнуться от ужаса. Конечно, он не знал еще всех целей Порфирия, не мог постигнуть всех давешних расчетов его. Но часть игры была обнаружена, и, уж конечно, никто лучше его не мог понять, как страшен был для него этот «ход» в игре Порфирия. Еще немного, и он мог выдать себя совершенно, уже фактически. Зная болезненность его характера и, с первого взгляда, верно схватив и проникнув его, Порфирий действовал хотя слишком решительно, но почти наверное. Спору нет, Раскольников успел уже себя и давеча слишком скомпрометировать, но до фактов все-таки еще не дошло; все еще это только относительно. Но так ли, однако же, так ли он это все теперь понимает? Не ошибается ли он? К какому именно результату клонил сегодня Порфирий? Действительно ли было у него что-нибудь приготовлено сегодня? Да и что именно? Действительно ли он ждал чего или нет? Как именно расстались бы они сегодня, если бы не подошла неожиданная катастрофа, через Николая?
Порфирий почти всю игру свою показал; конечно, рискнул, но показал, и (все казалось Раскольникову) если бы действительно у Порфирия было что-нибудь более, то он показал бы и то. Что такое этот «сюрприз»? Насмешка, что ли? Значило это что-нибудь или нет? Могло ли под этим скрываться хоть что-нибудь похожее на факт, на положительное обвинение? Вчерашний человек? Куда же он провалился? Где он был сегодня? Ведь если только есть что-нибудь у Порфирия положительного, то уж, конечно, оно в связи со вчерашним человеком…
Он сидел на диване, свесив вниз голову, облокотясь на колени и закрыв руками лицо. Нервная дрожь продолжалась еще во всем его теле. Наконец он встал, взял фуражку, подумал и направился к дверям.
Ему как-то предчувствовалось, что, по крайней мере, на сегодняшний день он почти наверное может считать себя безопасным. Вдруг в сердце своем он ощутил почти радость: ему захотелось поскорее к Катерине Ивановне. На похороны он, разумеется, опоздал, но на поминки поспеет, и там, сейчас, он увидит Соню.
Он остановился, подумал, и болезненная улыбка выдавилась на губах его.
– Сегодня! Сегодня! – повторил он про себя, – да, сегодня же! Так должно…
Только что он хотел отворить дверь, как вдруг она стала отворяться сама. Он задрожал и отскочил назад. Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура – вчерашнего человека из-под земли.
Человек остановился на пороге, посмотрел молча на Раскольникова и ступил шаг в комнату. Он был точь-в-точь как и вчера, такая же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как-то пригорюнившись и, постояв немного, глубоко вздохнул. Недоставало только, чтоб он приложил при этом ладонь к щеке, а голову скривил на сторону, чтоб уж совершенно походить на бабу.
– Что вам? – спросил помертвевший Раскольников.
Человек помолчал и вдруг глубоко, чуть не до земли, поклонился ему. По крайней мере тронул землю перстом правой руки.
– Что вы? – вскричал Раскольников.
– Виноват, – тихо произнес человек.
– В чем?
– В злобных мыслях.
Оба смотрели друг на друга.
– Обидно стало. Как вы изволили тогда приходить, может, во хмелю, и дворников в квартал звали, и про кровь спрашивали, обидно мне стало, что втуне оставили и за пьяного вас почли. И так обидно, что сна решился. А запомнивши адрес, мы вчера сюда приходили и спрашивали…
– Кто приходил? – перебил Раскольников, мгновенно начиная припоминать.
– Я, то есть, вас обидел.
– Так вы из того дома?
– Да я там же, тогда же в воротах с ними стоял, али запамятовали? Мы и рукомесло свое там имеем, искони. Скорняки мы, мещане, на дом работу берем… а паче всего обидно стало…
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот вчерашний ужас. Всего ужаснее было подумать, что он действительно чуть не погиб, чуть не погубил себя из-за такого ничтожного обстоятельства. Стало быть, кроме найма квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать. Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, ничего, кроме этого бреда, никаких фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного. Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более являться, не должны, не должны!), то… то что же могут с ним сделать? Чем же могут его обличить окончательно, хоть и арестуют? И, стало быть, Порфирий только теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал.
– Это вы сказали сегодня Порфирию… о том, что я приходил? – вскричал он, пораженный внезапною идеей.
– Какому Порфирию?
– Приставу следственных дел.
– Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел.
– Сегодня?
– Перед вами за минуточку был. И все слышал, все, как он вас истязал.
– Где? Что? Когда?
– Да тут же, у него за перегородкой, все время просидел.
– Как? Так это вы-то были сюрприз? Да как же это могло случиться? Помилуйте!
– Видемши я, – начал мещанин, – что дворники с моих слов идти не хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать. А разузнамши вчера, сегодня пошел. Впервой пришел – его не было. Часом помедля пришел – не приняли, в третий пришел – допустили. Стал я ему докладывать все, как было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: «Что вы, говорит, со мной, разбойники, делаете? Знал бы я этакое дело, я б его с конвоем потребовал!» Потом выбежал, какого-то позвал и стал с ним в углу говорить, а потом опять ко мне и стал спрашивать и ругать. И много попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов ничего вы не посмели мне отвечать и что вы меня не признали. И стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас доложили, – ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может, говорит, я тебя и спрошу. А как привели Николая, тут он меня, после вас, и вывел: я тебя еще, говорит, потребую и еще спрашивать буду…
– А Николая при тебе спрашивал?
– Как вас вывел, и меня тотчас вывел, а Николая допрашивать начал.
Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом пола.
– За оговор и за злобу мою простите.
– Бог простит, – ответил Раскольников, и как только произнес это, мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и вышел из комнаты. «Все о двух концах, теперь все о двух концах», – твердил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.
«Теперь мы еще поборемся», – с злобною усмешкой проговорил он, сходя с лестницы. Злоба же относилась к нему самому; он с презрением и стыдом вспоминал о своем «малодушии».

Poi, ripensando a quel momento, a Raskolnikov tutto appariva così:
Il rumore udito dietro la porta si fece improvvisamente più forte, e la porta si socchiuse leggermente.
– Che succede? – gridò con fastidio Porfirij Petrovich. – Ma vi avevo avvertito...
Per un attimo non ci fu risposta, ma era evidente che dietro la porta c'erano diverse persone e che stavano spingendo via qualcuno.
«Ma che succede lì?» ripeté Porfirij Petrovich, allarmato.
– Hanno portato un detenuto, Nikolaj, – si udì una voce.
– No! Via! Aspettate!... Perché è entrato qui! Che confusione! – gridò Porfirij, precipitandosi verso la porta.
– Ma lui... – ricominciò la stessa voce, ma si interruppe di colpo.
Per non più di due secondi si svolse una vera e propria lotta; poi, all’improvviso, fu come se qualcuno avesse spinto via con forza un altro, e subito dopo un uomo molto pallido entrò direttamente nell’ufficio di Porfirij Petrovich.
L'aspetto di quell'uomo era molto strano a prima vista. Guardava dritto davanti a sé, ma come se non vedesse nessuno. Nei suoi occhi brillava la determinazione, ma allo stesso tempo un pallore mortale gli copriva il viso, proprio come se fosse stato condotto al patibolo. Le sue labbra, completamente sbiancate, tremavano leggermente.
Era ancora molto giovane, vestito come un uomo del popolo, di statura media, magro, con i capelli rasati a zero e i lineamenti del viso sottili, quasi asciutti. L'uomo che era stato spintonato da lui si precipitò per primo nella stanza e riuscì ad afferrarlo per una spalla: era una guardia; ma Nicola scosse il braccio e si liberò ancora una volta.
Sulla soglia si era radunata una folla di curiosi. Alcuni di loro cercavano di entrare. Tutto ciò accadde quasi in un istante.
– Via, è ancora presto! Aspetta che ti chiamino!... Perché l'hanno portato prima? – borbottò con estrema irritazione, come se fosse confuso, Porfirij Petrovich. Ma Nikolaj si inginocchiò all'improvviso.
– Che fai? – gridò Porfirij stupito.
– Colpa mia! È colpa mia! Sono un assassino! – disse improvvisamente Nikolaj, come se fosse un po’ senza fiato, ma con voce piuttosto forte.
Il silenzio durò una decina di secondi, come se tutti fossero stati colpiti dal tetano; persino la guardia indietreggiò e non si avvicinò più a Nikolaj, ma si ritirò meccanicamente verso la porta e rimase immobile.
– Che succede? – esclamò Porfirij Petrovich, uscendo dal suo momentaneo torpore.
– Io… sono un assassino… – ripeté Nikolaj, dopo una breve pausa.
– Come... tu... Come... Chi hai ucciso?
Porfirij Petrovich, a quanto pare, era disorientato.
Nikolai fece di nuovo una breve pausa.
– Alena Ivanovna e la loro sorellina, Lizaveta Ivanovna, io… le ho uccise… con un'ascia. Mi è venuto un blackout… – aggiunse all'improvviso e tacque di nuovo. Era ancora in ginocchio.
Porfirij Petrovič rimase immobile per qualche istante, come se riflettesse, ma all’improvviso balzò in piedi e fece cenno con le mani ai testimoni indesiderati. Questi scomparvero in un attimo e la porta si chiuse. Poi guardò Raskolnikov, che stava in un angolo e fissava Nikolaj con aria selvaggia, e stava per avvicinarsi a lui, ma all’improvviso si fermò, lo guardò, spostò immediatamente lo sguardo su Nikolaj, poi di nuovo su Raskolnikov, poi di nuovo su Nikolaj e all’improvviso, come se fosse stato preso da una frenesia, si scagliò di nuovo contro Nikolaj.
– Che mi stai anticipando con questa tua ombra? – gli gridò contro quasi con rabbia. – Non ti ho ancora chiesto se l’ombra ti ha colto o no… parla: hai ucciso?
– Sono un assassino… mi costituirò… – disse Nikolaj.
– Eh! Con cosa hai ucciso?
– Con un'ascia. Ne avevo una di riserva.
– Eh, che fretta! Da solo?
Nikolai non capì la domanda.
– Hai ucciso da solo?
– Da solo. E Mitka è innocente e non c'entra niente.
– Ma non ti affrettare con Mitka! Eh...
– Ma come hai fatto, come hai fatto a scappare dalle scale allora? I custodi vi hanno visti entrambi, no?
– L'ho fatto per depistare... allora... sono scappato con Mitka – rispose Nikolaj, come se si fosse affrettato e fosse preparato in anticipo.
– Beh, è proprio così! – esclamò con rabbia Porfirij, – non dice le sue parole! – mormorò come tra sé e sé e improvvisamente vide di nuovo Raskolnikov.
A quanto pare, era così preso dalla discussione con Nikolaj che per un attimo si era persino dimenticato di Raskolnikov. Ora si era improvvisamente ripreso, e si era persino sentito in imbarazzo...
– Rodion Romanovich, padre! Mi scusi, – si precipitò verso di lui, – così non va bene; la prego… qui non c’è nulla per lei… anch’io… vede che sorprese!.. la prego!..
E, prendendolo per mano, gli indicò la porta.
– Sembra che non se lo aspettasse? – disse Raskolnikov, che naturalmente non capiva ancora nulla con chiarezza, ma era già riuscito a rianimarsi notevolmente.
– E nemmeno lei, padre, se lo aspettava. Guarda come le trema la mano! Eh eh!
– E anche lei trema, Porfirij Petrovich.
– Anch’io tremo; non me l’aspettavo!
Erano già sulla soglia. Porfirij aspettava con impazienza che Raskolnikov uscisse.
– E la sorpresa non la mostrerà? – disse improvvisamente Raskolnikov.
– Lo dice proprio lui, che ha ancora i denti che gli battono l'uno contro l'altro, eh eh! Che uomo ironico! Beh, arrivederci.
– A mio parere, addio!
– Come Dio vorrà, come Dio vorrà! – mormorò Porfirij con un sorriso un po' storto.
Passando davanti alla portineria, Raskolnikov notò che molti lo guardavano con attenzione. Nell'atrio, tra la folla, riuscì a scorgere entrambi i portieri di quella casa, che aveva chiamato quella notte per portarli dal commissario di quartiere. Stavano lì in piedi, aspettando qualcosa. Ma non appena mise piede sulle scale, sentì improvvisamente dietro di sé di nuovo la voce di Porfirij Petrovich. Voltandosi, vide che lo stava raggiungendo, tutto senza fiato.
– Solo due parole, Rodion Romanovich; per quanto riguarda tutto il resto, come Dio vorrà, ma per formalità dovrò chiederle alcune cose… ci rivedremo, quindi.
E Porfirij si fermò davanti a lui con un sorriso.
– Va bene, – aggiunse ancora una volta.
Si poteva supporre che volesse dire ancora qualcosa, ma non riusciva a esprimerlo.
– E lei, Porfirij Petrovich, mi scusi per quanto accaduto poco fa… mi sono lasciato trasportare, – esordì Raskolnikov, ormai completamente rinvigorito, spinto da un irresistibile desiderio di fare il furbo.
– Niente a che fare, niente a che fare… – riprese Porfirij quasi con gioia. – Anch’io, anch’io… Ho un carattere velenoso, lo confesso, lo confesso! Ma ci rivedremo. Se Dio vorrà, ci rivedremo eccome!..
– E ci conosceremo definitivamente? – riprese Raskolnikov.
– E ci conosceremo definitivamente – annuì Porfirij Petrovich e, socchiudendo gli occhi, lo guardò con grande serietà. – Ora, per l’onomastico?
– Al funerale.
– Ma dai, al funerale! Abbiate cura della vostra salute, della vostra salute...
– E non so proprio cosa augurarvi da parte mia! – intervenne Raskolnikov, che aveva già iniziato a scendere le scale, ma che improvvisamente si voltò di nuovo verso Porfirij – Vorrei augurarvi grandi successi, ma vedete bene quanto sia comica la vostra carica!
– Perché comica? – Porfirij Petrovich, che si era anch’egli voltato per andarsene, drizzò immediatamente le orecchie.
– Ma come, quel povero Mikolka, lo avrà sicuramente tormentato e torturato, psicologicamente, a modo suo, finché non ha confessato; giorno e notte, immagino, gli avete ripetuto: «Sei un assassino, sei un assassino…», – beh, e ora che ha confessato, ricomincerete a torcergli le ossa: «Menti, diciamo, non sei tu l’assassino! Non puoi esserlo! Non sono parole tue quelle che dici!» Beh, come può non essere comica una carica del genere?
– Eh-eh-eh! E avete notato che ho appena detto a Nicola che «non sta dicendo le sue parole»?
– Come fare a non notarlo?
– Eh-eh! Siete arguti, arguti davvero. Notate proprio tutto! Una mente davvero giocosa! E sapete anche toccare la corda più comica… eh-eh! Si dice che tra gli scrittori fosse proprio Gogol a possedere questa caratteristica al massimo grado, vero?
– Sì, da Gogol.
– Sì, da Gogol… alla più piacevole delle partenze.
– Arrivederci...
Raskolnikov andò direttamente a casa. Era talmente sconvolto e confuso che, una volta arrivato a casa e gettatosi sul divano, rimase seduto per un quarto d'ora, solo per riposarsi e cercare di riordinare un po' i propri pensieri. Non osava nemmeno pensare a Nikolaj: si sentiva sconvolto; sentiva che nella confessione di Nikolaj c'era qualcosa di inspiegabile, di sorprendente, che per ora non riusciva a capire in alcun modo. Ma la confessione di Nikolaj era un fatto reale. Le conseguenze di questo fatto gli apparvero subito chiare: la menzogna non poteva non venire alla luce, e allora si sarebbero nuovamente accaniti contro di lui. Ma, almeno fino a quel momento, era libero e doveva assolutamente fare qualcosa per sé stesso, perché il pericolo era ineluttabile.
Ma, d'altronde, fino a che punto? La situazione cominciava a chiarirsi. Ripensando, a grandi linee e nel suo insieme, all'intera scena appena vissuta con Porfirio, non poté fare a meno di rabbrividire di nuovo per l'orrore. Certo, non conosceva ancora tutti gli obiettivi di Porfirio, non riusciva a comprendere appieno tutti i suoi calcoli di poco prima. Ma una parte del gioco era stata scoperta e, di certo, nessuno meglio di lui poteva capire quanto fosse spaventosa per lui quella «mossa» nel gioco di Porfirio. Ancora un po’ e avrebbe potuto tradirsi completamente, di fatto. Conoscendo la sua natura vulnerabile e, a prima vista, cogliendola e penetrandola con precisione, Porfirio agiva in modo forse troppo deciso, ma quasi con certezza. Senza dubbio, Raskolnikov era già riuscito a compromettersi troppo poco prima, ma non si era ancora arrivati ai fatti; era ancora tutto relativo. Ma è così, però, è così che ora capisce tutto questo? Non si sbaglia? A quale risultato preciso mirava oggi Porfirio? Aveva davvero preparato qualcosa oggi? E cosa, esattamente? Stava davvero aspettando qualcosa o no? Come si sarebbero lasciati oggi, se non fosse sopraggiunta l'inaspettata catastrofe causata da Nikolaj?
Porfirij aveva messo in campo quasi tutte le sue carte; certo, aveva rischiato, ma le aveva mostrate, e (così sembrava a Raskolnikov) se Porfirij avesse davvero avuto qualcosa di più, avrebbe mostrato anche quello. Che cos’era questa «sorpresa»? Una presa in giro, forse? Significava qualcosa o no? Poteva nascondersi sotto questo qualcosa di simile a un fatto, a un'accusa concreta? L'uomo di ieri? Dove era finito? Dove era stato oggi? Infatti, se Porfirio aveva qualcosa di concreto, era sicuramente in relazione all'uomo di ieri...
Era seduto sul divano, con la testa china, le braccia appoggiate sulle ginocchia e il viso nascosto tra le mani. Un tremito nervoso gli percorreva ancora tutto il corpo. Alla fine si alzò, prese il berretto, rifletté un attimo e si diresse verso la porta.
Aveva la sensazione che, almeno per oggi, potesse quasi certamente considerarsi al sicuro. All’improvviso sentì quasi una gioia nel cuore: voleva andare al più presto da Katerina Ivanovna. Era ovviamente in ritardo per il funerale, ma sarebbe arrivato in tempo per la veglia funebre, e lì, in quel momento, avrebbe visto Sonya.
Si fermò, rifletté, e un sorriso malinconico gli sfiorò le labbra.
– Oggi! Oggi! – ripeté tra sé e sé, – sì, proprio oggi! Così deve essere…
Stava per aprire la porta, quando improvvisamente questa cominciò ad aprirsi da sola. Rabbrividì e indietreggiò. La porta si apriva lentamente e silenziosamente, e all'improvviso apparve una figura: l'uomo di ieri, uscito dalla terra.
L'uomo si fermò sulla soglia, guardò in silenzio Raskolnikov e fece un passo all'interno della stanza. Era identico a com'era il giorno prima: stessa figura, stesso abbigliamento, ma nel suo volto e nel suo sguardo era avvenuto un profondo cambiamento: ora aveva uno sguardo un po' afflitto e, dopo essersi fermato un attimo, emise un profondo sospiro. Mancava solo che si portasse la mano alla guancia e inclinasse la testa di lato, per assomigliare del tutto a una donna.
– Che cosa volete? – chiese Raskolnikov, impassibile.
L'uomo rimase in silenzio e improvvisamente si inchinò profondamente, quasi fino a terra. Per lo meno toccò il suolo con il dito della mano destra.
– Che cosa fate? – esclamò Raskolnikov.
– Mi scusi – disse piano l'uomo.
– Di cosa?
– Di pensieri malvagi.
Si guardarono l'un l'altro.
– Mi sono sentito offeso. Quando siete venuto, forse ubriaco, avete chiamato i netturbini del quartiere e avete chiesto del sangue; mi sono sentito offeso perché vi hanno lasciato andare via e vi hanno considerato un ubriaco. Mi sono sentito così offeso che ho deciso di agire. E, avendo memorizzato l’indirizzo, ieri siamo venuti qui e abbiamo chiesto…
– Chi è venuto? – lo interruppe Raskolnikov, cominciando immediatamente a ricordare.
– Io, cioè, l’ho offesa.
– Quindi lei viene da quella casa?
– Ma io ero lì, proprio lì, in cancello con loro, o l’ha dimenticato? Abbiamo il nostro laboratorio lì, da sempre. Siamo pellicciai, borghesi, lavoriamo a domicilio… e soprattutto mi è dispiaciuto tanto…
E all’improvviso Raskolnikov si ricordò chiaramente l’intera scena del terzo giorno sotto il portone; si rese conto che, oltre ai portieri, in quel momento c’erano anche altre persone, tra cui alcune donne. Ricordò una voce che gli aveva proposto di accompagnarlo direttamente nel quartiere. Non riusciva a ricordare il volto di chi aveva parlato e nemmeno ora lo avrebbe riconosciuto, ma gli era rimasto impresso il fatto di avergli persino risposto qualcosa in quel momento, di essersi voltato verso di lui...
Ecco, quindi, come si era risolto tutto quell’orrore di ieri. La cosa più orribile era pensare che fosse davvero quasi morto, che si fosse quasi rovinato a causa di una circostanza così insignificante. Ne consegue che, a parte l’affitto dell’appartamento e i discorsi sul sangue, quell’uomo non può raccontare nulla. Quindi, anche Porfirio non ha nulla, nulla, a parte queste farneticazioni, nessun fatto, a parte una psicologia ambigua, nulla di concreto. Quindi, se non salteranno fuori altri fatti (e non devono più saltare fuori, non devono, non devono!), allora… allora cosa possono fargli? Con cosa possono smascherarlo definitivamente, anche se lo arrestano? E, quindi, Porfirio solo ora, solo adesso ha saputo dell’appartamento, e fino a quel momento non ne sapeva nulla.
– È stato lei a dirlo oggi a Porfirij… che ero passato? – esclamò, colpito da un’idea improvvisa.
– A quale Porfirio?
– All’ufficiale giudiziario.
– L’ho detto io. I portieri non ci sono andati, allora ci sono andato io.
– Oggi?
– Sono stato qui un attimo fa. E ho sentito tutto, tutto, come lui la torturava.
– Dove? Cosa? Quando?
– Ma è proprio lì, dietro la parete divisoria, è rimasto lì tutto il tempo.
– Come? Quindi è stato lei la sorpresa? Ma come è potuto succedere? Per l’amor del cielo!
– Vedendo – esordì il borghese – che i guardiani non volevano andare su mia richiesta, perché, dicevano, era già tardi e forse si sarebbe arrabbiato se non fossero arrivati in quel momento, mi dispiacque, mi decisi e cominciai a informarmi. E dopo averlo scoperto ieri, oggi ci sono andato. La prima volta che sono arrivato, lui non c’era. Sono tornato dopo un po’ – non mi hanno ricevuto; sono tornato una terza volta – mi hanno fatto entrare. Ho cominciato a riferirgli tutto com’era andata, e lui si è messo a camminare avanti e indietro per la stanza e a darsi pugni sul petto: «Cosa mi state facendo, briganti?», diceva. «Se avessi saputo di una cosa del genere, l’avrei richiesto con una scorta!» Poi è corso fuori, ha chiamato qualcuno e ha cominciato a parlare con lui in un angolo, poi è tornato da me e ha ricominciato a farmi domande e a rimproverarmi. Mi ha rimproverato a lungo; ma io gli ho riferito tutto e gli ho detto che, nonostante le mie parole di ieri, non avete osato rispondermi e che non mi avete riconosciuto. E lui ricominciò a correre, a battersi il petto, ad arrabbiarsi e a correre, e quando gli riferirono di voi, mi disse: «Beh, passa dietro la parete, resta lì seduto, non muoverti, qualunque cosa tu senta», e mi portò lui stesso una sedia e mi chiuse lì dentro; «Forse», disse, «ti interrogherò». E quando hanno portato Nikolaj, mi ha fatto uscire dopo di te: «Ti richiederò ancora», ha detto, «e ti farò altre domande...»
– E ha interrogato Nikolaj in tua presenza?
– Appena vi ha fatto uscire, ha fatto uscire anche me e ha iniziato a interrogare Nicola.
Il borghese si fermò e improvvisamente si inchinò di nuovo, sfiorando il pavimento con un dito.
– Per la mia calunnia e per la mia malizia, mi perdoni.
– Dio perdonerà – rispose Raskolnikov, e non appena ebbe pronunciato queste parole, il borghese gli fece un inchino, ma non più fino a terra, bensì all’altezza della vita, si voltò lentamente e uscì dalla stanza. «Tutto ha due facce, ora tutto ha due facce» – ripeteva Raskolnikov, e uscì dalla stanza più allegro che mai.
«Ora ci daremo ancora battaglia», mormorò con un sorriso malizioso mentre scendeva le scale. La malizia era rivolta contro se stesso; ricordava con disprezzo e vergogna la sua «meschinità».