Capitolo Uno

Раскольников приподнялся и сел на диване.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался то в ту, то в другую. Мать испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
Авдотья Романовна была бледна; рука ее дрожала в руке брата.
– Ступайте домой… с ним, – проговорил он прерывистым голосом, указывая на Разумихина, – до завтра, завтра всё… Давно вы приехали?
– Вечером, Родя, – отвечала Пульхерия Александровна, – поезд ужасно опоздал. Но, Родя, я ни за что не уйду теперь от тебя! Я ночую здесь подле…
– Не мучьте меня! – проговорил он, раздражительно махнув рукой.
– Я останусь при нем! – вскричал Разумихин, – ни на минуту его не покину, и к черту там всех моих, пусть на стены лезут! Там у меня дядя президентом.
– Чем, чем я возблагодарю вас! – начала было Пульхерия Александровна, снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее.
– Я не могу, не могу, – раздражительно повторял он, – не мучьте! Довольно, уйдите… Не могу!..
– Пойдемте, маменька, хоть из комнаты выйдем на минуту, – шепнула испуганная Дуня, – мы его убиваем, это видно.
– Да неужели ж я и не погляжу на него, после трех-то лет! – заплакала Пульхерия Александровна.
– Постойте! – остановил он их снова, – вы всё перебиваете, а у меня мысли мешаются… Видели Лужина?
– Нет, Родя, но он уже знает о нашем приезде. Мы слышали, Родя, что Петр Петрович был так добр, навестил тебя сегодня, – с некоторою робостию прибавила Пульхерия Александровна.
– Да… был так добр… Дуня, я давеча Лужину сказал, что его с лестницы спущу, и прогнал его к черту…
– Родя, что ты! Ты, верно… ты не хочешь сказать, – начала было в испуге Пульхерия Александровна, но остановилась, смотря на Дуню.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше. Обе уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.
– Дуня, – с усилием продолжал Раскольников, – я этого брака не желаю, а потому ты и должна, завтра же, при первом слове, Лужину отказать, чтоб и духу его не пахло.
– Боже мой! – вскричала Пульхерия Александровна.
– Брат, подумай, что ты говоришь! – вспыльчиво начала было Авдотья Романовна, но тотчас же удержалась. – Ты, может быть, теперь не в состоянии, ты устал, – кротко сказала она.
– В бреду? Нет… Ты выходишь за Лужина для меня. А я жертвы не принимаю. И потому, к завтраму, напиши письмо… с отказом… Утром дай мне прочесть, и конец!
– Я этого не могу сделать! – вскричала обиженная девушка. – По какому праву…
– Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра… Разве ты не видишь… – перепугалась мать, бросаясь к Дуне. – Ах, уйдемте уж лучше!
– Бредит! – закричал хмельной Разумихин, – а то как бы он смел! Завтра вся эта дурь выскочит… А сегодня он действительно его выгнал. Это так и было. Ну, а тот рассердился… Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав…
– Так это правда? – вскричала Пульхерия Александровна.
– До завтра, брат, – с состраданием сказала Дуня, – пойдемте, маменька… Прощай, Родя!
– Слышишь, сестра, – повторил он вслед, собрав последние усилия, – я не в бреду; этот брак – подлость. Пусть я подлец, а ты не должна… один кто-нибудь… а я хоть и подлец, но такую сестру сестрой считать не буду. Или я, или Лужин! Ступайте…
– Да ты с ума сошел! Деспот! – заревел Разумихин, но Раскольников уже не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать. Он лег на диван и отвернулся к стене в полном изнеможении. Авдотья Романовна любопытно поглядела на Разумихина; черные глаза ее сверкнули: Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом. Пульхерия Александровна стояла как пораженная.
– Я ни за что не могу уйти! – шептала она Разумихину чуть не в отчаянии, – я останусь здесь, где-нибудь… проводите Дуню.
– И всё дело испортите! – тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, – выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, – продолжал он полушепотом, уж на лестнице, – что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой…
– Ах, что вы говорите!
– Да и Авдотье Романовне невозможно в нумерах без вас одной! Подумайте, где вы стоите! Ведь этот подлец, Петр Петрович, не мог разве лучше вам квартиру… А впрочем, знаете, я немного пьян и потому… обругал; не обращайте…
– Но я пойду к здешней хозяйке, – настаивала Пульхерия Александровна, – я умолю ее, чтоб она дала мне и Дуне угол на эту ночь. Я не могу оставить его так, не могу!
Говоря это, они стояли на лестнице, на площадке, перед самою хозяйкиною дверью. Настасья светила им с нижней ступеньки. Разумихин был в необыкновенном возбуждении. Еще полчаса тому, провожая домой Раскольникова, он был хоть и излишне болтлив, что и сознавал, но совершенно бодр и почти свеж, несмотря на ужасное количество выпитого в этот вечер вина. Теперь же состояние его походило на какой-то даже восторг, и в то же время как будто все выпитое вино вновь, разом и с удвоенною силой, бросилось ему в голову. Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью и, вероятно, для большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько этим не стесняясь. От боли они иногда вырывали свои руки из его огромной и костлявой ручищи, но он не только не замечал, в чем дело, но еще крепче притягивал их к себе. Если б они велели ему сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это исполнил, не рассуждая и не сомневаясь. Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же время он был для нее провидением, то и не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей. Но, несмотря на ту же тревогу, Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата, и только беспредельная доверенность, внушенная рассказами Настасьи об этом странном человеке, удержала ее от покушения убежать от него и утащить за собою свою мать. Она понимала тоже, что, пожалуй, им и убежать-то от него теперь уж нельзя. Впрочем, минут через десять она значительно успокоилась: Разумихин имел свойство мигом весь высказываться, в каком бы он ни был настроении, так что все очень скоро узнавали, с кем имеют дело.
– Невозможно к хозяйке, и вздор ужаснейший! – вскричал он, убеждая Пульхерию Александровну. – Хоть вы и мать, а если останетесь, то доведете его до бешенства, и тогда черт знает что будет! Слушайте, вот что я сделаю: теперь у него Настасья посидит, а я вас обеих отведу к вам, потому что вам одним нельзя по улицам; у нас в Петербурге на этот счет… Ну, наплевать!.. Потом от вас тотчас же бегу сюда и через четверть часа, мое честнейшее слово, принесу вам донесение: каков он? спит или нет? и все прочее. Потом, слушайте! Потом от вас мигом к себе, – там у меня гости, все пьяные, – беру Зосимова – это доктор, который его лечит, он теперь у меня сидит, не пьян; этот не пьян, этот никогда не пьян! Тащу его к Родьке и потом тотчас к вам, значит в час вы получите о нем два известия, – и от доктора, понимаете, от самого доктора; это уж не то что от меня! Коль худо, клянусь, я вас сам сюда приведу, а хорошо, так и ложитесь спать. А я всю ночь здесь ночую, в сенях, он и не услышит, а Зосимову велю ночевать у хозяйки, чтобы был под рукой. Ну что для него теперь лучше, вы или доктор? Ведь доктор полезнее, полезнее. Ну, так и идите домой! А к хозяйке невозможно; мне возможно, а вам невозможно: не пустит, потому… потому что она дура. Она меня приревнует к Авдотье Романовне, хотите знать, да и к вам тоже… А уж к Авдотье Романовне непременно. Это совершенно, совершенно неожиданный характер! Впрочем, я тоже дурак… Наплевать! Пойдемте! Верите вы мне? Ну, верите вы мне или нет?
– Пойдемте, маменька, – сказала Авдотья Романовна, – он верно так сделает, как обещает. Он воскресил уже брата, а если правда, что доктор согласится здесь ночевать, так чего же лучше?
– Вот вы… вы… меня понимаете, потому что вы – ангел! – в восторге вскричал Разумихин. – Идем! Настасья! Мигом наверх, и сиди там при нем, с огнем; я через четверть часа приду…
Пульхерия Александровна хоть и не убедилась совершенно, но и не сопротивлялась более. Разумихин принял их обеих под руки и потащил с лестницы. Впрочем, он ее беспокоил: «хоть и расторопный, и добрый, да в состоянии ли исполнить, что обещает? В таком ведь он виде!..»
– А, понимаю, вы думаете, что я в таком виде! – перебил ее мысли Разумихин, угадав их и шагая своими огромнейшими шажищами по тротуару, так что обе дамы едва могли за ним следовать, чего, впрочем, он не замечал. – Вздор! то есть… я пьян, как олух, но не в том дело; я пьян не от вина. А это, как я вас увидал, мне в голову и ударило… Да наплевать на меня! Не обращайте внимания: я вру; я вас недостоин… Я вас в высшей степени недостоин!.. А как отведу вас, мигом, здесь же в канаве, вылью себе на голову два ушата воды, и готов… Если бы вы только знали, как я вас обеих люблю!.. Не смейтесь и не сердитесь!.. На всех сердитесь, а на меня не сердитесь! Я его друг, а стало быть, и ваш друг. Я так хочу… Я это предчувствовал… прошлого года, одно мгновение такое было… Впрочем, вовсе не предчувствовал, потому что вы как с неба упали. А я, пожалуй, и всю ночь не буду спать… Этот Зосимов давеча боялся, чтоб он не сошел с ума… Вот отчего его раздражать не надо…
– Что вы говорите! – вскричала мать.
– Неужели сам доктор так говорил? – спросила Авдотья Романовна, испугавшись.
– Говорил, но это не то, совсем не то. Он и лекарство такое дал, порошок, я видел, а вы тут приехали… Эх!.. Вам бы завтра лучше приехать! Это хорошо, что мы ушли. А через час вам обо всем сам Зосимов отрапортует. Вот тот так не пьян! И я буду не пьян… А отчего я так нахлестался? А оттого, что в спор ввели, проклятые! Заклятье ведь дал не спорить!.. Такую чушь городят! Чуть не подрался! Я там дядю оставил, председателем… Ну, верите ли: полной безличности требуют и в этом самый смак находят! Как бы только самим собой не быть, как бы всего менее на себя походить! Это-то у них самым высочайшим прогрессом и считается. И хоть бы врали-то они по-своему, а то…
– Послушайте, – робко перебила Пульхерия Александровна, но это только поддало жару.
– Да вы что думаете? – кричал Разумихин, еще более возвышая голос, – вы думаете, я за то, что они врут? Вздор! Я люблю, когда врут! Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами. Соврешь – до правды дойдешь! Потому я и человек, что вру. Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем! Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую. Соврать по-своему – ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица! Правда не уйдет, а жизнь-то заколотить можно; примеры были. Ну, что мы теперь? Все-то мы, все без исключения, по части науки, развития, мышления, изобретений, идеалов, желаний, либерализма, рассудка, опыта и всего, всего, всего, всего, всего, еще в первом предуготовительном классе гимназии сидим! Понравилось чужим умом пробавляться – въелись! Так ли? Так ли я говорю? – кричал Разумихин, потрясая и сжимая руки обеих дам, – так ли?
– О боже мой, я не знаю, – проговорила бедная Пульхерия Александровна.
– Так, так… хоть я и не во всем с вами согласна, – серьезно прибавила Авдотья Романовна и тут же вскрикнула, до того больно на этот раз стиснул он ей руку.
– Так? Вы говорите, так? Ну так после этого вы… вы… – закричал он в восторге, – вы источник доброты, чистоты, разума и… совершенства! Дайте вашу руку, дайте… вы тоже дайте вашу, я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах!
И он стал на колени середи тротуара, к счастью на этот раз пустынного.
– Перестаньте, прошу вас, что вы делаете? – вскричала встревоженная до крайности Пульхерия Александровна.
– Встаньте, встаньте! – смеялась и тревожилась тоже Дуня.
– Ни за что, прежде чем не дадите рук! Вот так, и довольно, и встал, и пойдемте! Я несчастный олух, я вас недостоин, и пьян, и стыжусь… Любить я вас недостоин, но преклоняться пред вами – это обязанность каждого, если только он не совершенный скот! Я и преклонился. – Вот и ваши нумера, и уж тем одним прав Родион, что давеча вашего Петра Петровича выгнал! Как он смел вас в такие нумера поместить! Это скандал! Знаете ли, кого сюда пускают? А ведь вы невеста! Вы невеста, да? Ну так я вам скажу, что ваш жених подлец после этого!
– Послушайте, господин Разумихин, вы забыли… – начала было Пульхерия Александровна.
– Да, да, вы правы, я забылся, стыжусь! – спохватился Разумихин, – но… но… вы не можете на меня сердиться за то, что я так говорю! Потому я искренно говорю, а не оттого, что… гм! это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в вас… гм! ну, так и быть, не надо, не скажу отчего, не смею!.. А мы все давеча поняли, как он вошел, что этот человек не нашего общества. Не потому, что он вошел завитой у парикмахера, не потому, что он свой ум спешил выставлять, а потому, что он соглядатай и спекулянт; потому что он жид и фигляр, и это видно. Вы думаете, он умен? Нет, он дурак, дурак! Ну, пара ли он вам? О боже мой! Видите, барыни, – остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, – хоть они у меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да довремся же, наконец, и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович… не на благородной дороге стоит. Я хотя их сейчас и ругал ругательски, но я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так люблю, потому – щенок! Даже этого скота Зосимова, потому – честен и дело знает… Но довольно, все сказано и прощено. Прощено? Так ли? Ну, пойдемте. Знаю я этот коридор, бывал; вот тут, в третьем нумере, был скандал… Ну, где вы здесь? Который нумер? Восьмой? Ну, так на ночь запритесь, никого не пускайте. Через четверть часа ворочусь с известием, а потом еще через полчаса с Зосимовым, увидите! Прощайте, бегу!
– Боже мой, Дунечка, что это будет? – сказала Пульхерия Александровна, тревожно и пугливо обращаясь к дочери.
– Успокойтесь, маменька, – отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и мантильку, – нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то попойки. На него можно положиться, уверяю вас. И все, что он уже сделал для брата…
– Ах, Дунечка, бог его знает, придет ли! И как я могла решиться оставить Родю!.. И совсем, совсем не так воображала его найти! Как он был суров, точно он нам не рад…
Слезы показались на глазах ее.
– Нет, это не так, маменька. Вы не вгляделись, вы все плакали. Он очень расстроен от большой болезни, – вот всему и причина.
– Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с тобою, Дуня! – сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы прочитать всю ее мысль и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и защищает Родю, а стало быть, простила его. – Я уверена, что он завтра одумается, – прибавила она, выпытывая до конца.
– А я так уверена, что он и завтра будет то же говорить… об этом, – отрезала Авдотья Романовна и уж, конечно, это была загвоздка, потому что тут был пункт, о котором Пульхерия Александровна слишком боялась теперь заговаривать. Дуня подошла и поцеловала мать. Та крепко молча обняла ее. Затем села в тревожном ожидании возвращения Разумихина и робко стала следить за дочерью, которая, скрестив руки, и тоже в ожидании, стала ходить взад и вперед по комнате, раздумывая про себя. Такая ходьба из угла в угол, в раздумье, была обыкновенною привычкою Авдотьи Романовны, и мать всегда как-то боялась нарушать в такое время ее задумчивость.
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии. Авдотья Романовна была замечательно хороша собою – высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, – что высказывалось во всяком жесте ее и что, впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и грациозности. Лицом она была похожа на брата, но ее даже можно было назвать красавицей. Волосы у нее были темно-русые, немного светлей, чем у брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые. Она была бледна, но не болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед, вместе с подбородком, – единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность. Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое, вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел к ней смех, веселый, молодой, беззаветный! Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный, как богатырь, и пьяный Разумихин, никогда не видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову. К тому же случай, как нарочно, в первый раз показал ему Дуню в прекрасный момент любви и радости свидания с братом. Он видел потом, как дрогнула у ней в негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие приказания брата, – и не мог устоять.
Он, впрочем, правду сказал, когда проврался давеча спьяну на лестнице, что эксцентрическая хозяйка Раскольникова, Прасковья Павловна, приревнует его не только к Авдотье Романовне, но, пожалуй, и к самой Пульхерии Александровне. Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить все это есть единственное средство не потерять красоты своей даже в старости. Волосы ее уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно появились около глаз, щеки впали и высохли от заботы и горя, и все-таки это лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет спустя, да кроме еще выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась вперед. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило ее убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить ее переступить.
Ровно через двадцать минут по уходе Разумихина раздались два не громкие, но поспешные удара в дверь; он воротился.
– Не войду, некогда! – заторопился он, когда отворили дверь, – спит во всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал. У него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
И он пустился от них по коридору.
– Какой расторопный и… преданный молодой человек! – воскликнула чрезвычайно обрадованная Пульхерия Александровна.
– Кажется, славная личность! – с некоторым жаром ответила Авдотья Романовна, начиная опять ходить взад и вперед по комнате.
Почти через час раздались шаги в коридоре и другой стук в дверь. Обе женщины ждали, на этот раз вполне веруя обещанию Разумихина; и действительно, он успел притащить Зосимова. Зосимов тотчас же согласился бросить пир и идти посмотреть на Раскольникова, но к дамам пошел нехотя и с большою недоверчивостью, не доверяя пьяному Разумихину. Но самолюбие его было тотчас же успокоено и даже польщено: он понял, что его действительно ждали, как оракула. Он просидел ровно десять минут и совершенно успел убедить и успокоить Пульхерию Александровну. Говорил он с необыкновенным участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как двадцатисемилетний доктор на важной консультации, и ни единым словом не уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания войти в более личные и частные отношения с обеими дамами. Заметив еще при входе, как ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к Пульхерии Александровне. Все это доставляло ему чрезвычайное внутреннее удовлетворение. Собственно о больном он выразился, что находит его в настоящую минуту в весьма удовлетворительном состоянии. По наблюдениям же его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, «есть, так сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний, тревог, опасений, забот, некоторых идей… и прочего». Заметив вскользь, что Авдотья Романовна стала особенно внимательно вслушиваться, Зосимов несколько более распространился на эту тему. На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, – так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, – но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, – «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно. Затем встал, солидно и радушно откланялся, сопровождаемый благословениями, горячею благодарностью, мольбами и даже протянувшеюся к нему для пожатия, без его искания, ручкой Авдотьи Романовны, и вышел чрезвычайно довольный своим посещением и еще более самим собою.
– А говорить будем завтра; ложитесь, сейчас, непременно! – скрепил Разумихин, уходя с Зосимовым. – Завтра, как можно раньше, я у вас с рапортом.
– Однако какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! – заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба вышли на улицу.
– Восхитительная? Ты сказал восхитительная! – заревел Разумихин и вдруг бросился на Зосимова и схватил его за горло. – Если ты когда-нибудь осмелишься… Понимаешь? Понимаешь? – кричал он, потрясая его за воротник и прижав к стене, – слышал?
– Да пусти, пьяный черт! – отбивался Зосимов и потом, когда уже тот его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху. Разумихин стоял перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.
– Разумеется, я осел, – проговорил он, мрачный, как туча, – но ведь… и ты тоже.
– Ну нет, брат, совсем не тоже. Я о глупостях не мечтаю.
Они пошли молча, и, только подходя к квартире Раскольникова, Разумихин, сильно озабоченный, прервал молчание.
– Слушай, – сказал он Зосимову, – ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных. Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не можешь, – а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи. Ты до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь быть при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем. На перине спит (доктор-то!), а по ночам встает для больного! Года через три ты уж не будешь вставать для больного… Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне: вот вам случай познакомиться покороче! Не то, что ты думаешь! Тут, брат, и тени этого нет…
– Да я вовсе и не думаю.
– Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие ожесточенное, и при всем этом – вздохи, и тает, как воск, так и тает! Избавь ты меня от нее, ради всех чертей в мире! Преавенантненькая!.. Заслужу, головой заслужу!
Зосимов захохотал пуще прежнего.
– Ишь тебя разобрало! Да зачем мне ее?
– Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, – ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
– Да что ты ей, обещаний каких надавал, что ли? Подписку по форме? Жениться обещал, может быть…
– Ничего, ничего, ровно ничего этого нет! Да она и не такая совсем; к ней было Чебаров…
– Ну, так брось ее!
– Да нельзя так бросить!
– Да почему же нельзя?
– Ну да, как-то так нельзя, да и только! Тут, брат, втягивающее начало есть.
– Так зачем же ты ее завлекал?
– Да я вовсе не завлекал, я, может, даже сам завлечен, по глупости моей, а ей решительно все равно будет, ты или я, только бы подле кто-нибудь сидел и вздыхал. Тут, брат… Не могу я это тебе выразить, тут, – ну вот ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю… ну, начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду. Я ей, между прочим, очень долго, дня два сряду, про прусскую палату господ говорил (потому что о чем же с ней говорить?), – только вздыхала да прела! О любви только не заговаривай, – застенчива до судорог, – но и вид показывай, что отойти не можешь, ну, и довольно. Комфортно ужасно; совершенно как дома, – читай, сиди, лежи, пиши… Поцеловать даже можно с осторожностью…
– Да на что мне она?
– Эх, не могу я тебе разъяснить никак! Видишь: вы оба совершенно друг к другу подходите! Я и прежде о тебе думал… Ведь ты кончишь же этим! Так не все ли тебе равно – раньше или позже? Тут, брат, этакое перинное начало лежит, – эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, – ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом! Ну, брат, черт, заврался, пора спать! Слушай: я ночью иногда просыпаюсь, ну, и схожу к нему посмотреть. Только ничего, вздор, все хорошо. Не тревожься и ты особенно, а если хочешь, сходи тоже разик. Но чуть что приметишь, бред, например, али жар, али что, тотчас же разбуди меня. Впрочем, быть не может…

Raskolnikov si alzò e si sedette sul divano.
Fece un cenno debole a Razumichin per interrompere il flusso delle sue consolazioni sconnesse e appassionate rivolte alla madre e alla sorella, prese entrambe per mano e per un paio di minuti le guardò in silenzio, prima l'una e poi l'altra. La madre si spaventò di quello sguardo. In quello sguardo traspariva un sentimento così forte da far soffrire, ma allo stesso tempo c'era qualcosa di immobile, quasi folle. Pulcheria Alexandrovna scoppiò in lacrime.
Avdotja Romanovna era pallida; la sua mano tremava nella mano del fratello.
– Andate a casa… con lui – disse con voce spezzata, indicando Razumichin – a domani, domani tutto… Da quanto siete arrivati?
– Ieri sera, Rodja, – rispose Pulcheria Alexandrovna, – il treno era terribilmente in ritardo. Ma, Rodja, ora non mi allontanerò da te per nessun motivo! Passerò la notte qui vicino…
– Non mi tormenti! – disse lui, agitando la mano con irritazione.
– Rimarrò con lui! – esclamò Razumichin – Non lo lascerò nemmeno per un istante, e al diavolo tutti i miei, che si arrampichino pure sui muri! Lì mio zio è il presidente.
– Come, come potrò ringraziarvi! – cominciò Pulcheria Alexandrovna, stringendo di nuovo le mani di Razumichin, ma Raskolnikov la interruppe ancora una volta.
– Non posso, non posso – ripeteva irritato – non mi tormenti! Basta, se ne vada… Non posso!
– Andiamo, mammina, usciamo almeno dalla stanza per un minuto – sussurrò Dunya spaventata – lo stiamo uccidendo, si vede.
– Ma come, non posso nemmeno guardarlo, dopo tre anni! – piagnucolò Pulcheria Alexandrovna.
– Aspettate! – li fermò di nuovo, – mi interrompete continuamente e mi si confondono le idee… Avete visto Luzhin?
– No, Rodja, ma lui sa già del nostro arrivo. Abbiamo sentito, Rodja, che Petr Petrovich è stato così gentile da farti visita oggi – aggiunse con una certa timidezza Pulcheria Alexandrovna.
– Sì… è stato così gentile… Dunya, poco fa ho detto a Luzhin che l’avrei buttato giù dalle scale e l’ho mandato al diavolo…
– Rodja, ma cosa dici! Tu, sicuramente… non vorrai dire che… – iniziò a dire spaventata Pulcheria Alexandrovna, ma si fermò, guardando Dunya.
Avdotja Romanovna fissava intensamente il fratello e aspettava il seguito. Entrambe erano già state informate della lite da Nastasia, per quanto questa fosse riuscita a capire e a riferire, e soffrivano nell’incertezza e nell’attesa.
– Dunya, – continuò Raskolnikov con sforzo, – non desidero questo matrimonio, e per questo tu devi, domani stesso, alla prima occasione, rifiutare Luzhin, affinché non ne rimanga nemmeno l'ombra.
– Mio Dio! – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
– Fratello, pensa a quello che dici! – esordì con veemenza Avdotja Romanovna, ma subito dopo si trattenne. – Forse ora non sei in grado, sei stanco – disse con dolcezza.
– Delirare? No… Tu stai sposando Luzhin per me. E io non accetto sacrifici. E quindi, entro domani, scrivi una lettera… di rifiuto… Domattina fammela leggere, e basta!
– Non posso farlo! – esclamò la ragazza offesa. – Con quale diritto…
– Dunetchka, anche tu sei irascibile, smettila, domani… Non vedi… – si spaventò la madre, gettandosi verso Duna. – Ah, andiamo via, è meglio!
– Delira! – gridò Razumichin, un po’ brillo, – altrimenti come avrebbe osato! Domani tutta questa sciocchezza verrà fuori… E oggi l’ha davvero cacciato. È andata proprio così. Beh, e lui si è arrabbiato… Ha tenuto qui un discorso, ha sfoggiato le sue conoscenze, e se n’è andato, con la coda tra le gambe…
– Ma è vero? – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
– A domani, fratello, – disse Dunya con compassione, – andiamo, mammina… Addio, Rodja!
– Senti, sorella, – ripeté lui al loro passaggio, raccogliendo le ultime forze, – non sto delirando; questo matrimonio è una viltà. Che io sia un mascalzone, ma tu non devi… qualcuno… e io, anche se sono un mascalzone, non considererò una sorella una sorella del genere. O io, o Luzhin! Andatevene…
– Ma sei impazzito! Despota! – ruggì Razumichin, ma Raskolnikov non rispose più, o forse non era in grado di farlo. Si sdraiò sul divano e si voltò verso il muro, completamente sfinito. Avdotja Romanovna guardò Razumichin con curiosità; i suoi occhi neri lampeggiarono: Razumichin sussultò persino sotto quello sguardo. Pulcheria Aleksandrovna rimase lì come paralizzata.
– Non posso andarmene per nessun motivo! – sussurrò a Razumichin quasi disperata, – resterò qui, da qualche parte… accompagni Dunya.
– E rovinerete tutto! – sussurrò a sua volta, fuori di sé, Razumichin, – usciamo almeno sulle scale. Nastasia, accendi la luce! Vi giuro – continuò a mezza voce, già sulle scale – che poco fa ha quasi ucciso noi, me e il dottore! Capite cosa intendo! Proprio il dottore! E lui ha ceduto, per non irritarlo, e se n’è andato, mentre io sono rimasto di guardia al piano di sotto, e lui qui si è vestito ed è scappato. E ora scapperà di nuovo, se lo irriterete, di notte, e farà qualcosa di grave…
– Ah, ma cosa state dicendo!
– E Avdotja Romanovna non può stare nelle stanze da sola senza di voi! Pensate a dove vi trovate! Dopotutto, quel mascalzone di Petr Petrovich non poteva certo trovare un alloggio migliore per voi… Ma comunque, sapete, sono un po’ ubriaco e per questo… l’ho insultata; non ci fate caso…
– Ma io andrò dalla padrona di casa, – insisteva Pulcheria Alexandrovna, – la supplicherò di dare a me e a Duna un angolo per questa notte. Non posso lasciarlo così, non posso!
Mentre parlavano, si trovavano sulle scale, sul pianerottolo, proprio davanti alla porta della padrona di casa. Nastasia li illuminava dal gradino più basso. Razumichin era in uno stato di insolita eccitazione. Solo mezz'ora prima, mentre accompagnava a casa Raskolnikov, era stato sì eccessivamente loquace, cosa di cui era consapevole, ma del tutto vigile e quasi fresco, nonostante l'enorme quantità di vino bevuta quella sera. Ora invece il suo stato somigliava a una sorta di estasi, e allo stesso tempo era come se tutto il vino bevuto gli fosse tornato in testa, tutto d’un colpo e con doppia forza. Stava lì con entrambe le signore, afferrandole per le mani, cercando di convincerle e presentando loro le ragioni con sorprendente franchezza e, probabilmente, per maggiore convinzione, quasi ad ogni sua parola, stringeva loro entrambe le mani con forza, come in una morsa, fino a farle male e, a quanto pareva, divorava con gli occhi Avdotja Romanovna, senza provarne il minimo imbarazzo. Per il dolore a volte strappavano le mani dalla sua enorme e ossuta morsa, ma lui non solo non si accorgeva di nulla, ma le attirava a sé ancora più forte. Se gli avessero ordinato in quel momento, per un loro capriccio, di gettarsi giù dalle scale a testa in giù, lo avrebbe fatto immediatamente, senza ragionare né esitare. Pulcheria Alexandrovna, tutta in ansia per il pensiero del proprio Rod, pur sentendo che il giovane era davvero molto eccentrico e le stringeva la mano con troppa forza, ma poiché allo stesso tempo lui era per lei una manna dal cielo, non voleva notare tutti quei particolari eccentrici. Ma, nonostante quella stessa inquietudine, Avdotja Romanovna, pur non essendo di indole timorosa, guardava con stupore e quasi con spavento gli sguardi del fratello del suo amico, che brillavano di un fuoco selvaggio, e solo la fiducia illimitata, ispirata dai racconti di Nastasia su quello strano uomo, la trattenne dal tentare di fuggire da lui e di trascinarsi dietro la madre. Capiva anche che, probabilmente, ormai non era più possibile fuggire da lui. Del resto, dopo una decina di minuti si era notevolmente tranquillizzata: Razumichin aveva l'abitudine di sfogarsi in un attimo, qualunque fosse il suo umore, così che tutti capivano molto presto con chi avevano a che fare.
– È impossibile andare dalla padrona, ed è una sciocchezza terribile! – esclamò lui, cercando di convincere Pulcheria Alexandrovna. – Anche se siete sua madre, se restate lo farete impazzire, e allora chissà cosa succederà! Ascoltate, ecco cosa farò: ora Nastasja starà con lui, e io vi accompagnerò entrambe a casa vostra, perché non potete andare per le strade da sole; da noi a Pietroburgo, a questo proposito… Beh, chi se ne frega! Poi da voi corro subito qui e tra un quarto d’ora, parola d’onore, vi porterò un resoconto: com’è? Dorme o no? E tutto il resto. Poi, sentite! Poi da voi in un attimo a casa mia – lì ho degli ospiti, tutti ubriachi – prendo Zosim – è il dottore che lo cura, ora è da me, non è ubriaco; questo non è ubriaco, questo non è mai ubriaco! Lo trascino da Rodka e poi subito da voi, quindi tra un'ora avrete due notizie su di lui, – e dal dottore, capite, dal dottore stesso; non è certo come se venissero da me! Se sta male, lo giuro, vi porterò qui io stesso, se sta bene, allora andate a dormire. E io passerò tutta la notte qui, nell’atrio, lui non mi sentirà nemmeno, e dirò a Zosimovo di passare la notte dalla padrona di casa, così sarà a portata di mano. Beh, cosa è meglio per lui adesso, voi o il dottore? Il dottore è più utile, più utile. Beh, allora andate a casa! E dalla padrona di casa è impossibile; per me è possibile, ma per voi è impossibile: non vi lascerà entrare, perché… perché è una sciocca. Mi gelerà per Avdotja Romanovna, volete saperlo, e anche per voi... E per Avdotja Romanovna sicuramente. È un carattere assolutamente, assolutamente inaspettato! Del resto, anch'io sono uno sciocco... Che importa! Andiamo! Mi credete? Beh, mi credete o no?
– Andiamo, mammina – disse Avdotja Romanovna – sicuramente farà come promette. Ha già resuscitato mio fratello, e se è vero che il dottore accetterà di passare la notte qui, cosa c’è di meglio?
– Ecco, tu… tu… mi capisci, perché sei un angelo! – esclamò Razumichin entusiasta. – Andiamo! Nastasia! Sali subito di sopra e resta lì con lui, accendi il fuoco; io arrivo tra un quarto d’ora…
Pulcheria Alexandrovna, pur non essendo del tutto convinta, non oppose più resistenza. Razumichin le prese entrambe sottobraccio e le trascinò giù per le scale. Tuttavia, lei era preoccupata: «Per quanto sia intraprendente e gentile, sarà in grado di mantenere ciò che promette? Visto in che stato si trova...!»
– Ah, capisco, pensate che io sia in quello stato! – la interruppe Razumichin, indovinandone i pensieri e avanzando a passi enormi sul marciapiede, tanto che entrambe le signore riuscivano a malapena a stargli dietro, cosa di cui, del resto, lui non si accorgeva. – Sciocchezze! Cioè… sono ubriaco fradicio, ma non è questo il punto; non sono ubriaco di vino. È solo che, appena vi ho viste, mi è venuto in mente… Ma al diavolo me! Non fateci caso: sto mentendo; non sono degno di voi… Non sono affatto degno di voi!.. E se vi portassi via, in un attimo, proprio qui nel fosso, mi verserei in testa due secchi d’acqua, e il gioco è fatto… Se solo sapeste quanto vi amo entrambe!.. Non ridete e non arrabbiatevi!.. Arrabbiatevi con tutti, ma non con me! Sono suo amico, e quindi anche vostro amico. Lo voglio così… Lo avevo presentimentato… l’anno scorso, c’è stato un momento simile… Del resto, non l’avevo affatto presentimentato, perché voi siete piombata dal cielo. E io, credo, non dormirò per tutta la notte… Questo Zosimovo poco fa temeva di impazzire… Ecco perché non bisogna irritarlo…
– Ma cosa sta dicendo! – esclamò la madre.
– Davvero il dottore stesso ha detto così? – chiese Avdotja Romanovna, spaventata.
– Me l'aveva detto, ma non è così, per niente. Mi ha anche dato una medicina, una polvere, l'ho vista, e voi siete arrivati proprio in quel momento… Ah!.. Fareste meglio a venire domani! È un bene che ce ne siamo andati. E tra un’ora Zosimov vi riferirà tutto lui stesso. Ecco, lui non è ubriaco! E nemmeno io sarò ubriaco… E perché mi sono ubriacato così? Perché mi hanno coinvolto in una discussione, maledetti! Avevo giurato di non discutere!.. Che sciocchezze raccontano! Ho rischiato di azzuffarmi! Ho lasciato mio zio lì, come presidente... Beh, ci credete: esigono la totale impersonalità e trovano proprio in questo il massimo piacere! Come non essere se stessi, come assomigliare il meno possibile a se stessi! Questo per loro è considerato il massimo progresso. E se almeno mentissero a modo loro, invece...
– Ascoltate, – lo interruppe timidamente Pulcheria Alexandrovna, ma questo non fece che alimentare la discussione.
– Ma cosa vi viene in mente? – gridava Razumichin, alzando ancora di più la voce – pensate che io sia d’accordo sul fatto che mentano? Sciocchezze! Adoro quando mentono! La menzogna è l'unico privilegio dell'uomo rispetto a tutti gli altri organismi. Menti e arrivi alla verità! È proprio perché mento che sono un uomo. Non si è mai arrivati a nessuna verità senza aver mentito prima quattordici volte, o forse centquattordici, e questo è un onore a modo suo; beh, e noi non sappiamo nemmeno mentire con la nostra testa! Mentimi, ma mentimi a modo tuo, e allora ti bacerò. Mentire a modo proprio – dopotutto è quasi meglio della verità a modo di qualcun altro; nel primo caso sei un uomo, nel secondo sei solo un uccello! La verità non se ne andrà, ma la vita si può distruggere; ci sono stati esempi. Ebbene, cosa siamo ora? Tutti noi, tutti senza eccezioni, per quanto riguarda la scienza, lo sviluppo, il pensiero, le invenzioni, gli ideali, i desideri, il liberalismo, la ragione, l’esperienza e tutto, tutto, tutto, tutto, tutto, siamo ancora nella prima classe preparatoria del liceo! Vi è piaciuto arrangiarvi con l'ingegno altrui – ci siete rimasti incastrati! È così? Dico bene? – gridava Razumichin, scuotendo e stringendo le mani di entrambe le signore – è così?
– Oh mio Dio, non lo so – mormorò la povera Pulcheria Alexandrovna.
– Sì, sì… anche se non sono d’accordo con voi su tutto – aggiunse seriamente Avdotja Romanovna e subito dopo gridò, tanto le aveva stretto la mano con forza questa volta.
– Davvero? Lo dice davvero? E allora, dopo tutto questo lei… lei… – esclamò entusiasta – lei è una fonte di bontà, purezza, saggezza e… perfezione! Mi dia la mano, mi dia… mi dia anche l’altra, voglio baciarle le mani qui, adesso, in ginocchio!
E si inginocchiò in mezzo al marciapiede, fortunatamente questa volta deserto.
– La smetta, la prego, cosa sta facendo? – esclamò Pulcheria Aleksandrovna, estremamente allarmata.
– Alzati, alzati! – rideva e si preoccupava anche Dunya.
– Non se ne parla, prima che mi diate le mani! Ecco, basta così, mi sono alzato, andiamo! Sono uno sciocco sventurato, non sono degno di voi, sono ubriaco e mi vergogno… Non sono degno di amarvi, ma inchinarmi davanti a voi è un dovere di chiunque, a meno che non sia un perfetto animale! E mi inchinai. – Ecco le vostre stanze, e Rodion ha ragione solo per questo, per aver cacciato poco fa il vostro Pietro Petrovich! Come ha osato sistemarvi in stanze del genere! È uno scandalo! Sapete chi lasciano entrare qui? Eppure voi siete una sposa! Siete una sposa, vero? Beh, allora vi dirò che il vostro fidanzato è un mascalzone dopo questo!
– Ascolti, signor Razumichin, lei ha dimenticato… – cominciò Pulcheria Alexandrovna.
– Sì, sì, ha ragione, mi sono lasciato trasportare, mi vergogno! – si riprese Razumichin – ma… ma… non può arrabbiarsi con me per aver parlato così! Perché parlo sinceramente, e non perché… ehm! sarebbe meschino; in una parola, non perché io in lei… ehm! beh, va bene, non serve, non dirò perché, non oso!.. E noi tutti, poco fa, quando è entrato, abbiamo capito che quest’uomo non appartiene alla nostra cerchia. Non perché è entrato con i capelli arricciati dal parrucchiere, non perché si affrettava a mettere in mostra la sua intelligenza, ma perché è una spia e uno speculatore; perché è un ebreo e un buffone, e questo si vede. Pensate che sia intelligente? No, è uno sciocco, uno sciocco! Beh, è alla vostra altezza? Oh mio Dio! Vedete, signore, – si fermò all’improvviso, mentre saliva le scale verso la stanza – anche se da me sono tutti ubriachi, sono però tutti onesti, e anche se mentiamo, perché anch’io mento, alla fine arriveremo alla verità, perché siamo sulla retta via, mentre Pietro Petrovich… non si trova sulla retta via. Anche se ora li ho rimproverati aspramente, li rispetto tutti; persino Zametov, anche se non lo rispetto, lo amo, perché è un cucciolo! Persino quel bestiaccio di Zosim, perché è onesto e sa il fatto suo… Ma basta, è stato detto tutto ed è perdonato. Perdonato? Davvero? Beh, andiamo. Conosco questo corridoio, ci sono stato; proprio qui, nella terza stanza, c’è stato uno scandalo… Beh, dove siete qui? Qual è la stanza? L’ottava? Beh, allora chiudetevi dentro per la notte, non fate entrare nessuno. Tra un quarto d’ora tornerò con notizie, e poi tra un’altra mezz’ora con Zosimovo, vedrete! Arrivederci, corro!
– Mio Dio, Dunyochka, che cosa succederà? – disse Pulcheria Aleksandrovna, rivolgendosi alla figlia con tono preoccupato e timoroso.
– Si calmi, mammina – rispose Dunya, togliendosi il cappellino e la mantiglia – è stato Dio stesso a mandarci questo signore, anche se sembra appena uscito da una bevuta. Ci si può fidare di lui, glielo assicuro. E tutto quello che ha già fatto per mio fratello…
– Ah, Dunyochka, Dio solo sa se tornerà! E come ho potuto decidere di lasciare Rodya!.. Non immaginavo affatto, per niente, di ritrovarlo così! Com'era severo, come se non fosse contento di noi…
Le lacrime le salirono agli occhi.
– No, non è così, mammina. Non hai guardato bene, hai pianto tutto il tempo. È molto turbato per la grave malattia, ecco la ragione di tutto.
– Ah, questa malattia! Qualcosa succederà, qualcosa succederà! E come ti ha parlato, Dunya! – disse la madre, guardando timidamente negli occhi la figlia per leggerle nei pensieri e già per metà consolata dal fatto che Dunya difendesse Rodja, e quindi lo avesse perdonato. – Sono sicura che domani ci ripenserà – aggiunse, cercando di carpire ogni dettaglio.
– E io sono così sicura che domani dirà la stessa cosa… su questo, – ribatté Avdotja Romanovna, e naturalmente quello era il punto cruciale, perché si trattava di un argomento di cui Pulcheria Aleksandrovna ora aveva troppa paura di parlare. Dunya si avvicinò e baciò la madre. Quella la abbracciò forte, in silenzio. Poi si sedette in trepidante attesa del ritorno di Razumichin e cominciò timidamente a osservare la figlia, la quale, incrociando le braccia e anch’essa in attesa, cominciò a camminare avanti e indietro per la stanza, riflettendo tra sé e sé. Camminare così da un angolo all'altro, immersa nei propri pensieri, era un'abitudine comune di Avdotja Romanovna, e la madre aveva sempre un po' paura di disturbare la sua meditazione in quei momenti.
Razumichin, ovviamente, era ridicolo con la sua improvvisa passione per Avdotja Romanovna, nata sotto l'effetto dell'alcol; ma, guardando Avdotja Romanovna, specialmente ora che camminava per la stanza con le braccia incrociate, triste e pensierosa, forse molti lo avrebbero perdonato, per non parlare del suo stato eccentrico. Avdotja Romanovna era straordinariamente bella: alta, sorprendentemente snella, forte, sicura di sé, – cosa che traspariva da ogni suo gesto e che, del resto, non toglieva nulla alla morbidezza e alla grazia dei suoi movimenti. Il viso le somigliava a quello del fratello, ma si poteva addirittura definirla una bellezza. I suoi capelli erano castano-chiari, un po' più chiari di quelli del fratello; gli occhi quasi neri, scintillanti, fieri e allo stesso tempo, a volte, per qualche istante, straordinariamente gentili. Era pallida, ma non in modo malaticcio; il suo viso risplendeva di freschezza e salute. La bocca era un po' piccola, mentre il labbro inferiore, fresco e rubino, sporgeva leggermente in avanti, insieme al mento: l'unica imperfezione in quel bel viso, ma che gli conferiva una particolare personalità e, tra l'altro, una sorta di alterigia. L'espressione del suo viso era sempre più seria che allegra, pensierosa; ma quanto le donava il sorriso, quanto le donava la risata, allegra, giovane, spensierata! È comprensibile che Razumichin, appassionato, schietto, un po’ rozzo, onesto, forte come un eroe e ubriaco, non avendo mai visto nulla di simile, perdesse la testa a prima vista. Inoltre, il caso, come per caso, gli mostrò Dunya per la prima volta in un momento meraviglioso di amore e gioia per il ricongiungimento con il fratello. Vide poi come il suo labbro inferiore tremasse di indignazione in risposta agli ordini sfacciati e ingrati del fratello, e non poté resistere.
In realtà, aveva detto il vero quando, poco prima, ubriaco, si era lasciato sfuggire sulle scale che l'eccentrica padrona di casa di Raskolnikov, Praskovja Pavlovna, lo gelava non solo per Avdotja Romanovna, ma, a quanto pare, anche per la stessa Pulcheria Aleksandrovna. Nonostante Pulcheria Alexandrovna avesse già quarantatré anni, il suo viso conservava ancora tracce della bellezza di un tempo e, per di più, sembrava molto più giovane della sua età, cosa che accade quasi sempre alle donne che hanno conservato fino alla vecchiaia la lucidità dello spirito, la freschezza delle impressioni e l’onesto, puro ardore del cuore. Diciamo tra parentesi che conservare tutto questo è l'unico modo per non perdere la propria bellezza nemmeno in età avanzata. I suoi capelli cominciavano già a ingrigirsi e a diradarsi, piccole rughe radiosi erano apparse già da tempo intorno agli occhi, le guance erano incavate e secche per le preoccupazioni e il dolore, eppure quel viso era bellissimo. Era il ritratto del viso di Dunechkina, solo vent'anni dopo, tranne che per l'espressione del labbro inferiore, che in lei non sporgeva in avanti. Pulcheria Alexandrovna era sensibile, ma non fino alla stucchevolezza, timida e accomodante, ma entro certi limiti: poteva cedere su molte cose, poteva accettare molte cose, anche quelle che contraddicevano le sue convinzioni, ma c'era sempre quel tratto di onestà, di regole e di convinzioni estreme, che nessuna circostanza poteva costringerla a oltrepassare.
Esattamente venti minuti dopo la partenza di Razumichin si udirono due colpi alla porta, non forti ma frettolosi; era tornato.
– Non entro, non ho tempo! – si affrettò a dire quando gli aprirono la porta – dorme come un sasso, benissimo, tranquillamente, e Dio voglia che dorma per dieci ore. Ha con sé Nastasia; ha ordinato di non uscire finché non arrivo io. Ora vado a chiamare Zosim, lui vi riferirà tutto, e poi andate a riposarvi; vedete, siete stanchi a morte.
E si allontanò da loro lungo il corridoio.
– Che giovane intraprendente e... devoto! – esclamò Pulcheria Alexandrovna, estremamente rallegrata.
– Sembra proprio una persona perbene! – rispose con un certo entusiasmo Avdotja Romanovna, ricominciando a camminare avanti e indietro per la stanza.
Dopo quasi un'ora si udirono dei passi nel corridoio e un altro bussare alla porta. Entrambe le donne aspettavano, questa volta credendo pienamente alla promessa di Razumichin; e in effetti, lui era riuscito a trascinare lì Zosim. Zosim aveva subito accettato di abbandonare il banchetto e di andare a vedere Raskolnikov, ma si era recato dalle signore con riluttanza e con grande diffidenza, non fidandosi di Razumichin ubriaco. Ma il suo orgoglio fu subito placato e persino lusingato: capì che lo aspettavano davvero come un oracolo. Rimase lì seduto esattamente dieci minuti e riuscì perfettamente a convincere e a tranquillizzare Pulcheria Alexandrovna. Parlava con straordinaria partecipazione, ma con moderazione e in modo stranamente forzatamente serio, proprio come un medico ventisettenne durante un'importante consultazione, e con una sola parola non si discostò dall'argomento né mostrò il minimo desiderio di entrare in rapporti più personali e privati con entrambe le signore. Avendo notato già all’ingresso quanto fosse di una bellezza abbagliante Avdotja Romanovna, si sforzò immediatamente di non notarla affatto per tutta la durata della visita, rivolgendosi esclusivamente a Pulcheria Aleksandrovna. Tutto ciò gli procurava un’estrema soddisfazione interiore. Per quanto riguarda il malato, egli affermò di trovarlo in quel momento in condizioni molto soddisfacenti. Secondo le sue osservazioni, la malattia del paziente, oltre alle cattive condizioni materiali degli ultimi mesi di vita, ha anche alcune cause morali, «è, per così dire, il prodotto di molte complesse influenze morali e materiali, di ansie, timori, preoccupazioni, di alcune idee… e altro». Notando di sfuggita che Avdotja Romanovna aveva iniziato ad ascoltare con particolare attenzione, Zosim si dilungò un po’ di più su questo argomento. Alla domanda ansiosa e timida di Pulcheria Alexandrovna, riguardo a «quelli che sembravano alcuni sospetti di follia», rispose con un sorriso sereno e schietto che le sue parole erano troppo esagerate; che, naturalmente, nel malato si nota una sorta di pensiero immobile, qualcosa che denota una monomania, – poiché lui, Zosimov, ora segue con particolare attenzione questo settore estremamente interessante della medicina – ma bisogna pur ricordare che fino a oggi il malato era in preda al delirio, e… e, naturalmente, l’arrivo dei suoi cari lo rafforzerà, lo rasserenerà e avrà un effetto benefico – «purché si possano evitare nuovi particolari sconvolgimenti», aggiunse con aria significativa. Poi si alzò, si congedò con solennità e cordialità, accompagnato da benedizioni, calorosi ringraziamenti, suppliche e persino dalla mano di Avdotja Romanovna, che si protese verso di lui per stringergli la mano senza che lui lo avesse chiesto, e uscì estremamente soddisfatto della sua visita e ancora di più di se stesso.
– Ne parleremo domani; ora andate a dormire, assolutamente! – concluse Razumichin, allontanandosi con Zosim. – Domani, il prima possibile, verrò da voi con il rapporto.
– Ma che ragazza deliziosa è questa Avdotja Romanovna! – osservò Zosim, quasi sbavando, quando entrambi uscirono in strada.
– Deliziosa? Hai detto deliziosa! – ruggì Razumichin e all’improvviso si avventò su Zosimov e lo afferrò per la gola. – Se mai oserai… Capisci? Capisci? – gridava, scuotendolo per il colletto e premendolo contro il muro – hai sentito?
– Lasciami andare, diavolo ubriaco! – si difese Zosimov e poi, quando quello lo lasciò andare, lo guardò fisso e improvvisamente scoppiò a ridere. Razumichin stava davanti a lui, con le braccia abbassate, in cupo e serio raccoglimento.
– Certo, sono un asino – disse, cupo come una nuvola – ma dopotutto… anche tu lo sei.
– No, fratello, per niente. Io non sogno sciocchezze.
Camminarono in silenzio e, solo quando si avvicinarono all'appartamento di Raskolnikov, Razumichin, molto preoccupato, ruppe il silenzio.
– Senti, – disse a Zosimov, – sei un bravo ragazzo, ma oltre a tutti i tuoi difetti sei anche un donnaiolo, questo lo so, e per giunta uno di quelli più squallidi. Sei un essere nervoso, debole e meschino, sei dissoluto, ti sei viziato e non riesci a negarti nulla – e questo lo definisco sporcizia, perché porta direttamente alla sporcizia. Ti sei viziato a tal punto che, lo confesso, non capisco affatto come tu possa essere, nonostante tutto questo, un medico buono e persino altruista. Dorme su un materasso di piume (un medico, per giunta!), e di notte si alza per un malato! Tra tre anni non ti alzerai più per un malato... Beh, sì, al diavolo, non è questo il punto, ma ecco di cosa si tratta: oggi tu dormi nell'appartamento della padrona di casa (l'hai convinta a fatica!), mentre io sono in cucina: ecco un'occasione per conoscerci un po' meglio! Non è come pensi! Qui, fratello, non c'è nemmeno l'ombra di questo...
– Ma io non penso affatto a questo.
– Qui, fratello, pudore, silenzio, timidezza, castità feroce, e con tutto questo – sospiri, e si scioglie, come cera, proprio così! Liberami da lei, per l'amor di tutti i diavoli del mondo! Che preavvenante... Me lo merito, me lo merito con la testa!
Zosimov scoppiò a ridere più forte di prima.
– Guarda un po' come ti sei agitato! Ma a che mi serve lei?
– Ti assicuro che non c'è molto da fare, basta che tu racconti le sciocchezze che vuoi, basta che ti siedi lì vicino e parli. E poi sei un medico, inizia a curare qualcosa. Ti giuro che non te ne pentirai. Lei ha un clavicordo; io, lo sai, strimpello un po'; ho una canzoncina, russa, autentica: «Mi inonderò di lacrime amare…» Lei ama quelle autentiche, – beh, è iniziato tutto con una canzoncina; e tu sei un virtuoso del pianoforte, un maestro, Rubinstein… Ti assicuro che non te ne pentirai!
– Ma cosa le hai promesso, che tipo di promesse le hai fatto? Un impegno formale? Le hai promesso di sposarla, forse…
– Niente, niente, proprio niente di tutto questo! E poi lei non è affatto così; c'era Chebarov con lei…
– Beh, allora lasciala!
– Non si può lasciarla così!
– E perché no?
– Beh, sì, non si può fare così, e basta! Qui, fratello, c’è un inizio coinvolgente.
– Allora perché l’hai adescata?
– Ma non l’ho affatto adescata, forse sono io stesso ad essere stato adescato, per la mia stupidità, e a lei non importa proprio nulla, che sia tu o io, basta che ci sia qualcuno lì vicino a sedersi e a sospirare. Ecco, fratello… Non riesco a spiegartelo, ecco, – beh, tu conosci bene la matematica e ora la studi ancora, lo so… beh, inizia a spiegarle il calcolo integrale, giuro su Dio che non sto scherzando, parlo sul serio, a lei non importa assolutamente nulla: ti guarderà e sospirerà, e così per un anno intero. A lei, tra l'altro, ho parlato a lungo, per due giorni di fila, della Camera dei Signori prussiana (perché di cos'altro parlare con lei?), – e lei non faceva altro che sospirare e arrossire! Non parlare di amore, – è timida fino alle convulsioni, – ma fai capire che non riesci ad allontanarti, beh, e basta. Comodissimo; proprio come a casa: leggi, siediti, sdraiati, scrivi... Si può persino baciare con cautela...
– Ma a che mi serve lei?
– Ah, non riesco proprio a fartelo capire! Vedi: voi due siete perfetti l’uno per l’altra! Ci avevo già pensato prima… Dopotutto, finirai per farlo! Quindi che ti importa se prima o dopo? Qui, fratello, c’è una sorta di richiamo irresistibile, – ah! e non uno solo! Ti trascina; qui c'è la fine del mondo, l'ancora, un rifugio tranquillo, l'ombelico della terra, il fondamento del mondo a tre pesci, l'essenza dei blini, dei kulebyak grassi, del samovar serale, dei sospiri silenziosi e delle calde katzavey, dei divani riscaldati, – beh, è proprio come se fossi morto, e allo stesso tempo vivo, entrambi i vantaggi insieme! Beh, fratello, cavolo, ho parlato troppo, è ora di dormire! Ascolta: a volte di notte mi sveglio, beh, e vado a controllarlo. Ma niente, sciocchezze, va tutto bene. Non preoccuparti troppo, e se vuoi, vai anche tu una volta. Ma se noti qualcosa, del delirio, per esempio, o della febbre, o altro, svegliami subito. Comunque, non può essere...