Capitolo Sette

Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:
– Экой грех! Господи, грех-то какой!
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал, наконец, предмет всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный лошадьми человек, без чувств, по-видимому, очень худо одетый, но в «благородном» платье, весь в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
– Батюшки! – причитал кучер, – как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит – известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, – крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, – дернули, а он вскричал – они пуще… вот и беда.
– Это так как есть! – раздался чей-то свидетельский отзыв в толпе.
– Кричал-то он, это правда, три раза ему прокричал, – отозвался другой голос.
– В аккурат три раза, все слышали! – крикнул третий.
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь его прибытия; полицейские уж, конечно, немало заботились, как уладить это последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать в часть и в больницу. Никто не знал его имени.
Между тем Раскольников протеснился и нагнулся еще ближе. Вдруг фонарик ярко осветил лицо несчастного; он узнал его.
– Я его знаю, знаю! – закричал он, протискиваясь совсем вперед, – это чиновник, отставной, титулярный советник, Мармеладов! Он здесь живет, подле, в доме Козеля… Доктора поскорее! Я заплачу, вот! – Он вытащил из кармана деньги и показывал полицейскому. Он был в удивительном волнении.
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его квартиру.
– Вот тут, через три дома, – хлопотал он, – дом Козеля, немца, богатого… Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю… Он пьяница… Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор есть! Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход будет свой, помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то…
Он даже успел сунуть неприметно в руку; дело, впрочем, было ясное и законное, и, во всяком случае, тут помощь ближе была. Раздавленного подняли и понесли; нашлись помощники. Дом Козеля был шагах в тридцати. Раскольников шел сзади, осторожно поддерживал голову и показывал дорогу.
– Сюда, сюда! На лестницу надо вверх головой вносить; оборачивайте… вот так! Я заплачу, я поблагодарю, – бормотал он.
Катерина Ивановна, как и всегда, чуть только выпадала свободная минута, тотчас же принималась ходить взад и вперед по своей маленькой комнате, от окна до печки и обратно, плотно скрестив руки на груди, говоря сама с собой и кашляя. В последнее время она стала все чаще и больше разговаривать с своею старшей девочкой, десятилетнею Поленькой, которая хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и всеми силами хитрила, чтобы представиться все понимающею. В этот раз Поленька раздевала маленького брата, которому весь день нездоровилось, чтоб уложить его спать. В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую предстояло ночью же вымыть, мальчик сидел на стуле молча, с серьезною миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь. Он слушал, что говорила мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и не шевелясь, точь-в-точь как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб идти спать. Еще меньше его девочка, в совершенных лохмотьях, стояла у ширм и ждала своей очереди. Дверь на лестницу была отворена, чтобы хоть сколько-нибудь защититься от волн табачного дыма, врывавшихся из других комнат и поминутно заставлявших долго и мучительно кашлять бедную чахоточную. Катерина Ивановна как будто еще больше похудела в эту неделю, и красные пятна на щеках ее горели еще ярче, чем прежде.
– Ты не поверишь, ты и вообразить себе не можешь, Поленька, – говорила она, ходя по комнате, – до какой степени мы весело и пышно жили в доме у папеньки и как этот пьяница погубил меня и вас всех погубит! Папаша был статский полковник и уже почти губернатор; ему только оставался всего один какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили и говорили: «Мы вас уж так и считаем, Иван Михайлыч, за нашего губернатора». Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! – вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, – когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, – которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, – то тотчас спросила: «Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и заштопала, как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! – крикнула она надрываясь…)… Тогда еще из Петербурга только что приехал камер-юнкер князь Щегольской… протанцевал со мной мазурку и на другой же день хотел приехать с предложением; но я сама отблагодарила в лестных выражениях и сказала, что сердце мое принадлежит давно другому. Этот другой был твой отец, Поля; папенька ужасно сердился… А вода готова? Ну, давай рубашечку; а чулочки?.. Лида, – обратилась она к маленькой дочери, – ты уж так, без рубашки, эту ночь поспи; как-нибудь… да чулочки выложи подле… Заодно вымыть… Что этот лохмотник нейдет, пьяница! Рубашку заносил, как обтирку какую-нибудь, изорвал всю… Все бы уж заодно, чтобы сряду двух ночей не мучиться! Господи! Кхе-кхе-кхе-кхе! Опять! Что это? – вскрикнула она, взглянув на толпу в сенях и на людей, протеснявшихся с какою-то ношей в ее комнату. – Что это? Что это несут? Господи!
– Куда ж тут положить? – спрашивал полицейский, осматриваясь кругом, когда уже втащили в комнату окровавленного и бесчувственного Мармеладова.
– На диван! Кладите прямо на диван, вот сюда головой, – показывал Раскольников.
– Раздавили на улице! Пьяного! – крикнул кто-то из сеней.
Катерина Ивановна стояла вся бледная и трудно дышала. Дети перепугались. Маленькая Лидочка вскрикнула, бросилась к Поленьке, обхватила ее и вся затряслась.
Уложив Мармеладова, Раскольников бросился к Катерине Ивановне:
– Ради бога, успокойтесь, не пугайтесь! – говорил он скороговоркой, – он переходил улицу, его раздавила коляска, не беспокойтесь, он очнется, я велел сюда нести… я у вас был, помните… Он очнется, я заплачу!
– Добился! – отчаянно вскрикнула Катерина Ивановна и бросилась к мужу.
Раскольников скоро заметил, что эта женщина не из тех, которые тотчас же падают в обмороки. Мигом под головою несчастного очутилась подушка – о которой никто еще не подумал; Катерина Ивановна стала раздевать его, осматривать, суетилась и не терялась, забыв о себе самой, закусив свои дрожавшие губы и подавляя крики, готовые вырваться из груди.
Раскольников уговорил меж тем кого-то сбегать за доктором. Доктор, как оказалось, жил через дом.
– Я послал за доктором, – твердил он Катерине Ивановне, – не беспокойтесь, я заплачу. Нет ли воды?.. и дайте салфетку, полотенце, что-нибудь, поскорее; неизвестно еще, как он ранен… Он ранен, а не убит, будьте уверены… Что скажет доктор!
Катерина Ивановна бросилась к окну; там, на продавленном стуле, в углу, установлен был большой глиняный таз с водой, приготовленный для ночного мытья детского и мужниного белья. Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме. Она схватилась было за таз, чтобы нести его по требованию Раскольникова, но чуть не упала с ношей. Но тот уже успел найти полотенце, намочил его водою и стал обмывать залитое кровью лицо Мармеладова. Катерина Ивановна стояла тут же, с болью переводя дух и держась руками за грудь. Ей самой нужна была помощь. Раскольников начал понимать, что он, может быть, плохо сделал, уговорив перенести сюда раздавленного. Городовой тоже стоял в недоумении.
– Поля! – крикнула Катерина Ивановна, – беги к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи, что отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же шла сюда… как воротится. Скорей, Поля! На, закройся платком!
– Сто есь духу беги! – крикнул вдруг мальчик со стула и, сказав это, погрузился опять в прежнее безмолвное прямое сиденье на стуле, выпуча глазки, пятками вперед и носками врозь.
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который оставался на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только в дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату. Катерина Ивановна пришла в исступление.
– Хоть бы умереть-то дали спокойно! – закричала она на всю толпу, – что за спектакль нашли! С папиросами! Кхе-кхе-кхе! В шляпах войдите еще!.. И то в шляпе один… Вон! К мертвому телу хоть уважение имейте!
Кашель задушил ее, но острастка пригодилась. Катерины Ивановны, очевидно, даже побаивались; жильцы, один за другим, протеснились обратно к двери с тем странным внутренним ощущением довольства, которое всегда замечается, даже в самых близких людях, при внезапном несчастии с их ближним, и от которого не избавлен ни один человек, без исключения, несмотря даже на самое искреннее чувство сожаления и участия.
За дверью послышались, впрочем, голоса про больницу и что здесь не след беспокоить напрасно.
– Умирать-то не след! – крикнула Катерина Ивановна и уже бросилась было растворить дверь, чтобы разразиться на них целым громом, но столкнулась в дверях с самою г-жой Липпевехзель, которая только что успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок. Это была чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
– Ах, бог мой! – всплеснула она руками, – ваш муж пьян лошадь изтопталь. В больниц его! Я хозяйка!
– Амалия Людвиговна! Прошу вас вспомнить о том, что вы говорите, – высокомерно начала было Катерина Ивановна (с хозяйкой она всегда говорила высокомерным тоном, чтобы та «помнила свое место» и даже теперь не могла отказать себе в этом удовольствии), – Амалия Людвиговна…
– Я вам сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель говориль мне Амаль Людвиговна; я Амаль-Иван!
– Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я не принадлежу к вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь за дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: «сцепились!»), то и буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу понять, почему вам это название не нравится. Вы видите сами, что случилось с Семеном Захаровичем; он умирает. Прошу вас сейчас запереть эту дверь и не впускать сюда никого. Дайте хоть умереть спокойно! Иначе, уверяю вас, завтра же поступок ваш будет известен самому генерал-губернатору. Князь знал меня еще в девицах и очень хорошо помнит Семена Захаровича, которому много раз благодетельствовал. Всем известно, что у Семена Захаровича было много друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала на Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий средства и связи, и которого Семен Захарович знал еще в детстве, и будьте уверены, Амалия Людвиговна…
Все это произнесено было чрезвычайною скороговоркой, чем дальше, тем быстрей, но кашель разом перервал красноречие Катерины Ивановны. В эту минуту умирающий очнулся и простонал, и она побежала к нему. Больной открыл глаза и, еще не узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним Раскольникова. Он дышал тяжело, глубоко и редко; на окраинах губ выдавилась кровь; пот выступил на лбу. Не узнав Раскольникова, он беспокойно начал обводить глазами. Катерина Ивановна смотрела на него грустным, но строгим взглядом, а из глаз ее текли слезы.
– Боже мой! У него вся грудь раздавлена! Крови-то, крови! – проговорила она в отчаянии. – Надо снять с него все верхнее платье! Повернись немного, Семен Захарович, если можешь, – крикнула она ему.
Мармеладов узнал ее.
– Священника! – проговорил он хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с отчаянием воскликнула:
– О, треклятая жизнь!
– Священника! – проговорил опять умирающий после минутного молчания.
– Пошли-и-и! – крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался окрика и замолчал. Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она опять воротилась к нему и стала у изголовья. Он несколько успокоился, но ненадолго. Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его любимице), дрожавшей в углу, как в припадке, и смотревшей на него своими удивленными детски пристальными глазами.
– А… а… – указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось сказать.
– Чего еще? – крикнула Катерина Ивановна.
– Босенькая! Босенькая! – бормотал он, полоумным взглядом указывая на босые ножки девочки.
– Молчи-и-и! – раздражительно крикнула Катерина Ивановна, – сам знаешь, почему босенькая!
– Слава богу, доктор! – крикнул обрадованный Раскольников.
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым видом; подошел к больному, взял пульс, внимательно ощупал голову и с помощью Катерины Ивановны отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил грудь больного. Вся грудь была исковеркана, измята и истерзана; несколько ребер с правой стороны изломано. С левой стороны, на самом сердце, было зловещее, большое, желтовато-черное пятно, жестокий удар копытом. Доктор нахмурился. Полицейский рассказал ему, что раздавленного захватило в колесо и тащило, вертя, шагов тридцать по мостовой.
– Удивительно, как он еще очнулся, – шепнул потихоньку доктор Раскольникову.
– Что вы скажете? – спросил тот.
– Сейчас умрет.
– Неужели никакой надежды?
– Ни малейшей! При последнем издыхании… К тому же голова очень опасно ранена… Гм. Пожалуй, можно кровь отворить… но это будет бесполезно. Через пять или десять минут умрет непременно.
– Так уж отворите лучше кровь!
– Пожалуй… Впрочем, я вас предупреждаю, это будет совершенно бесполезно.
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко. Тот пожал плечами и остался.
Все отступили. Исповедь длилась очень недолго. Умирающий вряд ли хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные звуки. Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в угол к печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой. Девочка только дрожала; мальчик же, стоя на голых коленочках, размеренно подымал ручонку, крестился полным крестом и кланялся в землю, стукаясь лбом, что, по-видимому, доставляло ему особенное удовольствие. Катерина Ивановна закусывала губы и сдерживала слезы; она тоже молилась, изредка оправляя рубашечку на ребенке и успев набросить на слишком обнаженные плечи девочки косынку, которую достала с комода, не вставая с колен и молясь. Между тем двери из внутренних комнат стали опять отворяться любопытными. В сенях же все плотнее и плотнее стеснялись зрители, жильцы со всей лестницы, не переступая, впрочем, за порог комнаты. Один только огарок освещал всю сцену.
В эту минуту из сеней, сквозь толпу, быстро протеснилась Поленька, бегавшая за сестрой. Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с себя платок, отыскала глазами мать, подошла к ней и сказала: «Идет! на улице встретила!» Мать пригнула ее на колени и поставила подле себя. Из толпы, неслышно и робко, протеснилась девушка, и странно было ее внезапное появление в этой комнате, среди нищеты, лохмотьев, смерти и отчаяния. Она была тоже в лохмотьях; наряд ее был грошовый, но разукрашенный по-уличному, под вкус и правила, сложившиеся в своем особом мире, с ярко и позорно выдающеюся целью. Соня остановилась в сенях у самого порога, но не переходила за порог и глядела как потерянная, не сознавая, казалось, ничего, забыв о своем перекупленном из четвертых рук шелковом, неприличном здесь, цветном платье с длиннейшим и смешным хвостом, и необъятном кринолине, загородившем всю дверь, и о светлых ботинках, и об омбрельке,[36] ненужной ночью, но которую она взяла с собой, и о смешной соломенной круглой шляпке с ярким огненного цвета пером. Из-под этой надетой мальчишески набекрень шляпки выглядывало худое, бледное и испуганное личико с раскрытым ртом и с неподвижными от ужаса глазами. Соня была малого роста, лет восемнадцати, худенькая, но довольно хорошенькая блондинка, с замечательными голубыми глазами. Она пристально смотрела на постель, на священника; она тоже задыхалась от скорой ходьбы. Наконец, шушуканье, некоторые слова в толпе, вероятно, до нее долетели. Она потупилась, переступила шаг через порог и стала в комнате, но опять-таки в самых дверях.
Исповедь и причащение кончились. Катерина Ивановна снова подошла к постели мужа. Священник отступил и, уходя, обратился было сказать два слова в напутствие и утешение Катерине Ивановне.
– А куда я этих-то дену? – резко и раздражительно перебила она, указывая на малюток.
– Бог милостив; надейтесь на помощь всевышнего, – начал было священник.
– Э-эх! Милостив, да не до нас!
– Это грех, грех, сударыня, – заметил священник, качая головой.
– А это не грех? – крикнула Катерина Ивановна, показывая на умирающего.
– Быть может, те, которые были невольною причиной, согласятся вознаградить вас, хоть бы в потере доходов…
– Не понимаете вы меня! – раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. – Да и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке извел! И слава богу, что помирает! Убытку меньше!
– Простить бы надо в предсмертный час, а это грех, сударыня, таковые чувства большой грех!
Катерина Ивановна суетилась около больного, она подавала ему пить, обтирая пот и кровь с головы, оправляла подушки и разговаривала с священником, изредка успевая оборотиться к нему, между делом. Теперь же она вдруг набросилась на него почти в исступлении:
– Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, – вот моя и ночь!.. Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
Глубокий, страшный кашель прервал ее слова. Она отхаркнулась в платок и сунула его напоказ священнику, с болью придерживая другой рукою грудь. Платок был весь в крови…
Священник поник головой и не сказал ничего.
Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним. Ему все хотелось что-то ей сказать; он было и начал, с усилием шевеля языком и неясно выговаривая слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения, тотчас же повелительно крикнула на него:
– Молчи-и-и! Не надо!.. Знаю, что хочешь сказать!.. – И больной умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню…
До сих пор он не замечал ее: она стояла в углу и в тени.
– Кто это? Кто это? – проговорил он вдруг хриплым задыхающимся голосом, весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла дочь, и усиливаясь приподняться.
– Лежи! Лежи-и-и! – крикнула было Катерина Ивановна.
Но он с неестественным усилием успел опереться на руке. Он дико и неподвижно смотрел некоторое время на дочь, как бы не узнавая ее. Да и ни разу еще он не видал ее в таком костюме. Вдруг он узнал ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую своей очереди проститься с умирающим отцом. Бесконечное страдание изобразилось в лице его.
– Соня! Дочь! Прости! – крикнул он и хотел было протянуть к ней руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у нее в руках.
– Добился своего! – крикнула Катерина Ивановна, увидав труп мужа, – ну, что теперь делать! Чем я похороню его! А чем их-то, их-то завтра чем накормлю?
Раскольников подошел к Катерине Ивановне.
– Катерина Ивановна, – начал он ей, – на прошлой неделе ваш покойный муж рассказал мне всю свою жизнь и все обстоятельства… Будьте уверены, что он говорил об вас с восторженным уважением. С этого вечера, когда я узнал, как он всем вам был предан и как особенно вас, Катерина Ивановна, уважал и любил, несмотря на свою несчастную слабость, с этого вечера мы и стали друзьями… Позвольте же мне теперь…способствовать… к отданию долга моему покойному другу. Вот тут… двадцать рублей, кажется, – и если это может послужить вам в помощь, то… я… одним словом, я зайду, – я непременно зайду… я, может быть, еще завтра зайду… Прощайте!
И он быстро вышел из комнаты, поскорей протесняясь через толпу на лестницу; но в толпе вдруг столкнулся с Никодимом Фомичом, узнавшим о несчастии и пожелавшим распорядиться лично. Со времени сцены в конторе они не видались, но Никодим Фомич мигом узнал его.
– А, это вы? – спросил он его.
– Умер, – отвечал Раскольников. – Был доктор, был священник, все в порядке. Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее, если чем можете… Ведь вы добрый человек, я знаю… – прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
– А как вы, однако ж, кровью замочились, – заметил Никодим Фомич, разглядев при свете фонаря несколько свежих пятен на жилете Раскольникова.
– Да, замочился… я весь в крови! – проговорил с каким-то особенным видом Раскольников, затем улыбнулся, кивнул головой и пошел вниз по лестнице.
Он сходил тихо, не торопясь, весь в лихорадке, и, не сознавая того, полный одного, нового, необъятного ощущения вдруг прихлынувшей полной и могучей жизни. Это ощущение могло походить на ощущение приговоренного к смертной казни, которому вдруг и неожиданно объявляют прощение. На половине лестницы нагнал его возвращавшийся домой священник; Раскольников молча пропустил его вперед, разменявшись с ним безмолвным поклоном. Но уже сходя последние ступени, он услышал вдруг поспешные шаги за собою. Кто-то догонял его. Это была Поленька; она бежала за ним и звала его: «Послушайте! Послушайте!»
Он обернулся к ней. Та сбежала последнюю лестницу и остановилась вплоть перед ним, ступенькой выше его. Тусклый свет проходил со двора. Раскольников разглядел худенькое, но милое личико девочки, улыбавшееся ему и весело, по-детски, на него смотревшее. Она прибежала с поручением, которое, видимо, ей самой очень нравилось.
– Послушайте, как вас зовут?.. а еще: где вы живете? – спросила она торопясь, задыхающимся голоском.
Он положил ей обе руки на плечи и с каким-то счастьем глядел на нее. Ему так приятно было на нее смотреть, – он сам не знал почему.
– А кто вас прислал?
– А меня прислала сестрица Соня, – отвечала девочка, еще веселее улыбаясь.
– Я так и знал, что вас прислала сестрица Соня.
– Меня и мамаша тоже прислала. Когда сестрица Соня стала посылать, мамаша тоже подошла и сказала: «Поскорей беги, Поленька!»
– Любите вы сестрицу Соню?
– Я ее больше всех люблю! – с какой-то особенною твердостию проговорила Поленька, и улыбка ее стала вдруг серьезнее.
– А меня любить будете?
Вместо ответа он увидел приближающееся к нему личико девочки и пухленькие губки, наивно протянувшиеся поцеловать его. Вдруг тоненькие, как спички, руки ее обхватили его крепко-крепко, голова склонилась к его плечу, и девочка тихо заплакала, прижимаясь лицом к нему все крепче и крепче.
– Папочку жалко! – проговорила она через минуту, поднимая свое заплаканное личико и вытирая руками слезы, – все такие теперь несчастия пошли, – прибавила она неожиданно, с тем особенно солидным видом, который усиленно принимают дети, когда захотят вдруг говорить, как «большие».
– А папаша вас любил?
– Он Лидочку больше всех нас любил, – продолжала она очень серьезно и не улыбаясь, уже совершенно как говорят большие, – потому любил, что она маленькая, и оттого еще, что больная, и ей всегда гостинцу носил, а нас он читать учил, а меня грамматике и закону божию, – прибавила она с достоинством, – а мамочка ничего не говорила, а только мы знали, что она это любит, и папочка знал, а мамочка меня хочет по-французски учить, потому что мне уже пора получить образование.
– А молиться вы умеете?
– О, как же, умеем! Давно уже; я как уж большая, то молюсь сама про себя, а Коля с Лидочкой вместе с мамашей вслух; сперва «Богородицу» прочитают, а потом еще одну молитву: «Боже, спаси и благослови сестрицу Соню», а потом еще: «Боже, прости и благослови нашего другого папашу», потому что наш старший папаша уже умер, а этот ведь нам другой, а мы и об том тоже молимся.
– Полечка, меня зовут Родион; помолитесь когда-нибудь и обо мне: «и раба Родиона» – больше ничего.
– Всю мою будущую жизнь буду об вас молиться, – горячо проговорила девочка и вдруг опять засмеялась, – бросилась к нему и крепко опять обняла его.
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти. Девочка ушла в совершенном от него восторге. Был час одиннадцатый, когда он вышел на улицу. Через пять минут он стоял на мосту, ровно на том самом месте, с которого давеча бросилась женщина.
«Довольно! – произнес он решительно и торжественно, – прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!.. Есть жизнь! Разве я сейчас не жил? Не умерла еще моя жизнь вместе с старою старухой! Царство ей небесное и – довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь и… и воли, и силы… и посмотрим теперь! Померяемся теперь! – прибавил он заносчиво, как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее. – А ведь я уже соглашался жить на аршине пространства!
…Слаб я очень в эту минуту, но… кажется, вся болезнь прошла. Я и знал, что пройдет, когда вышел давеча. Кстати: дом Починкова, это два шага. Уж непременно к Разумихину, хоть бы и не два шага… пусть выиграет заклад!.. Пусть и он потешится – ничего, пусть!.. Сила, сила нужна: без силы ничего не возьмешь; а силу надо добывать силой же, вот этого-то они и не знают», – прибавил он гордо и самоуверенно и пошел, едва переводя ноги, с моста. Гордость и самоуверенность нарастали в нем каждую минуту; уже в следующую минуту это становился не тот человек, что был в предыдущую. Что же, однако, случилось такого особенного, что так перевернуло его? Да он и сам не знал; ему, как хватавшемуся за соломинку, вдруг показалось, что и ему «можно жить, что есть еще жизнь, что не умерла его жизнь вместе с старой старухой». Может быть, он слишком поспешил заключением, но он об этом не думал.
«А раба-то Родиона попросил, однако, помянуть, – мелькнуло вдруг в его голове, – ну да это… на всякий случай!» – прибавил он, и сам тут же засмеялся над своею мальчишескою выходкой. Он был в превосходнейшем расположении духа.
Он легко отыскал Разумихина; в доме Починкова нового жильца уже знали, и дворник тотчас указал ему дорогу. Уже с половины лестницы можно было различить шум и оживленный говор большого собрания. Дверь на лестницу была отворена настежь; слышались крики и споры. Комната Разумихина была довольно большая, собрание же было человек в пятнадцать. Раскольников остановился в прихожей. Тут, за перегородкой, две хозяйские служанки хлопотали около двух больших самоваров, около бутылок, тарелок и блюд с пирогом и закусками, принесенных с хозяйской кухни. Раскольников послал за Разумихиным. Тот прибежал в восторге. С первого взгляда заметно было, что он необыкновенно много выпил, и хотя Разумихин почти никогда не мог напиться допьяна, но на этот раз что-то было заметно.
– Слушай, – поспешил Раскольников, – я пришел только сказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто не знает, что с ним может случиться. Войти же я не могу: я так слаб, что сейчас упаду. И потому здравствуй и прощай! А завтра ко мне приходи…
– Знаешь что, провожу я тебя домой! Уж когда ты сам говоришь, что слаб, то…
– А гости? Кто этот курчавый, вот что сейчас сюда заглянул?
– Этот? А черт его знает! Дядин знакомый, должно быть, а может, и сам пришел… С ними я оставлю дядю; это драгоценнейший человек; жаль, что ты не можешь теперь познакомиться. А впрочем, черт с ними со всеми! Им теперь не до меня, да и мне надо освежиться, потому, брат, ты кстати пришел; еще две минуты, и я бы там подрался, ей-богу! Врут такую дичь… Ты представить себе не можешь, до какой степени может изовраться, наконец, человек! Впрочем, как не представить? Мы-то сами разве не врем? Да и пусть врут: зато потом врать не будут… Посиди минутку, я приведу Зосимова.
Зосимов с какою-то даже жадностию накинулся на Раскольникова; в нем заметно было какое-то особенное любопытство; скоро лицо его прояснилось.
– Немедленно спать, – решил он, осмотрев, по возможности, пациента, – а на ночь принять бы одну штучку. Примете? Я еще давеча заготовил… порошочек один.
– Хоть два, – отвечал Раскольников.
Порошок был тут же принят.
– Это очень хорошо, что ты сам его поведешь, – заметил Зосимов Разумихину, – что завтра будет, увидим, а сегодня очень даже недурно: значительная перемена с давешнего. Век живи, век учись…
– Знаешь, что мне сейчас Зосимов шепнул, как мы выходили, – брякнул Разумихин, только что они вышли на улицу. – Я, брат, тебе все прямо скажу, потому что они дураки. Зосимов велел мне болтать с тобою дорогой и тебя заставить болтать и потом ему рассказать, потому что у него идея… что ты… сумасшедший или близок к тому. Вообрази ты это себе! Во-первых, ты втрое его умнее, во-вторых, если ты не помешанный, так тебе наплевать на то, что у него такая дичь в голове, а в-третьих, этот кусок мяса, и по специальности своей – хирург, помешался теперь на душевных болезнях, а насчет тебя повернул его окончательно сегодняшний разговор твой с Заметовым.
– Заметов все тебе рассказал?
– Все, и отлично сделал. Я теперь всю подноготную понял, и Заметов понял… Ну да, одним словом, Родя… дело в том… Я теперь пьян капельку… Но это ничего… дело в том, что эта мысль… понимаешь? действительно у них наклевывалась… понимаешь? То есть они никто не смели ее вслух высказывать, потому дичь нелепейшая, и особенно когда этого красильщика взяли, все это лопнуло и погасло навеки. Но зачем же они дураки? Я тогда Заметова немного поколотил, – это между нами, брат; пожалуйста, и намека не подавай, что знаешь; я заметил, что он щекотлив; у Лавизы было, – но сегодня, сегодня все стало ясно. Главное, этот Илья Петрович! Он тогда воспользовался твоим обмороком в конторе, да и самому потом стыдно стало; я ведь знаю…
Раскольников жадно слушал. Разумихин спьяну пробалтывался.
– Я в обморок оттого тогда упал, что было душно и краской масляною пахло, – сказал Раскольников.
– Еще объясняет! Да и не одна краска: воспаление весь месяц приготовлялось; Зосимов-то налицо! А только как этот мальчишка теперь убит, так ты себе представить не можешь! «Мизинца, говорит, этого человека не стою!» Твоего то есть. У него иногда, брат, добрые чувства. Но урок, урок ему сегодняшний в «Хрустальном дворце», это верх совершенства! Ведь ты его испугал сначала, до судорог довел! Ты ведь почти заставил его опять убедиться во всей этой безобразной бессмыслице и потом, вдруг, – язык ему выставил: «На, дескать, что, взял!» Совершенство! Раздавлен, уничтожен теперь! Мастер ты, ей-богу, так их и надо. Эх, не было меня там! Ждал он тебя теперь ужасно. Порфирий тоже желает с тобой познакомиться…
– А… уж и этот… А в сумасшедшие-то меня почему записали?
– То есть не в сумасшедшие. Я, брат, кажется, слишком тебе разболтался… Поразило, видишь ли, его давеча то, что тебя один только этот пункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… и как это тебя раздражило тогда и вместе с болезнью сплелось… Я, брат, пьян немного, только черт его знает, у него какая-то есть своя идея… Я тебе говорю: на душевных болезнях помешался. А только ты плюнь…
С полминуты оба помолчали.
– Слушай, Разумихин, – заговорил Раскольников, – я тебе хочу сказать прямо: я сейчас у мертвого был, один чиновник умер… я там все мои деньги отдал… и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое, если б я и убил кого-нибудь, тоже бы… одним словом, я там видел еще другое одно существо…. с огненным пером… а впрочем, я завираюсь; я очень слаб, поддержи меня… сейчас ведь и лестница…
– Что с тобой? Что с тобой? – спрашивал встревоженный Разумихин.
– Голова немного кружится, только не в том дело, а в том, что мне так грустно, так грустно! точно женщине… право! Смотри, это что? Смотри! смотри!
– Что такое?
– Разве не видишь? Свет в моей комнате, видишь? В щель…
Они уже стояли перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиною дверью, и действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
– Странно! Настасья, может быть, – заметил Разумихин.
– Никогда ее в это время у меня не бывает, да и спит она давно, но… мне все равно! Прощай!
– Что ты? Да я провожу тебя, вместе войдем!
– Знаю, что вместе войдем, но мне хочется здесь пожать тебе руку и здесь с тобой проститься. Ну, давай руку, прощай!
– Что с тобой, Родя?
– Ничего; пойдем; ты будешь свидетелем…
Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что Зосимов-то, может быть, прав. «Эх! Расстроил я его моей болтовней!» – пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнате голоса.
– Да что тут такое? – вскричал Разумихин.
Раскольников первый взялся за дверь и отворил ее настежь, отворил и стал на пороге как вкопанный.
Мать и сестра его сидели у него на диване и ждали уже полтора часа. Почему же он всего менее их ожидал и всего менее о них думал, несмотря на повторившееся даже сегодня известие, что они выезжают, едут, сейчас прибудут? Все эти полтора часа они наперебив расспрашивали Настасью, стоявшую и теперь перед ними и уже успевшую рассказать им всю подноготную. Они себя не помнили от испуга, когда услышали, что он «сегодня сбежал», больной и, как видно из рассказа, непременно в бреду! «Боже, что с ним!» Обе плакали, обе вынесли крестную муку в эти полтора часа ожидания.
Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание ударило в него, как громом. Да и руки его не поднимались обнять их: не могли. Мать и сестра сжимали его в объятиях, целовали его, смеялись, плакали… Он ступил шаг, покачнулся и рухнулся на пол в обмороке.
Тревога, крики ужаса, стоны… Разумихин, стоявший на пороге, влетел в комнату, схватил больного в свои мощные руки, и тот мигом очутился на диване.
– Ничего, ничего! – кричал он матери и сестре, – это обморок, это дрянь! Сейчас только доктор сказал, что ему гораздо лучше, что он совершенно здоров! Воды! Ну, вот уж он и приходит в себя, ну, вот и очнулся!..
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.

In mezzo alla strada c'era una carrozza, elegante e signorile, trainata da una coppia di cavalli grigi in fermento; non c'erano passeggeri e lo stesso cocchiere, sceso dal sedile, se ne stava lì vicino; i cavalli erano tenuti per le briglie. Intorno si accalcava una folla numerosa, con i poliziotti in prima fila. Uno di loro aveva in mano una lanterna accesa, con la quale, chinandosi, illuminava qualcosa sul selciato, proprio vicino alle ruote. Tutti parlavano, gridavano, esclamavano; il cocchiere sembrava perplesso e di tanto in tanto ripeteva:
– Che peccato! Dio mio, che peccato!
Raskolnikov si fece strada, per quanto possibile, e vide finalmente l'oggetto di tutto quel trambusto e di quella curiosità. A terra giaceva un uomo appena travolto dai cavalli, privo di sensi, apparentemente molto mal vestito, ma con un abito «nobile», tutto insanguinato. Il sangue scorreva dal viso e dalla testa; il viso era tutto contuso, lacerato, sfigurato. Si vedeva che era stato travolto senza pietà.
– Santo cielo! – si lamentò il cocchiere – come si fa a capirci qualcosa! Se avessi spinto o gli avessi gridato, ma invece procedevo senza fretta, con andamento regolare. Tutti l’hanno visto: la gente mente, e anch’io. Un ubriaco non ci vede a un palmo, si sa!.. Lo vedo attraversare la strada, barcollare, quasi cadere – ho gridato una volta, poi un’altra, poi un’altra ancora, e ho tirato le redini; e lui è caduto proprio ai loro piedi! Forse l'ha fatto apposta, o forse era davvero molto ubriaco... I cavalli sono giovani, paurosi, – hanno sussultato, e lui ha gridato – loro ancora di più... ecco il guaio.
– È proprio così! – si sentì dire da qualcuno tra la folla.
– Ha gridato, è vero, ha gridato tre volte – rispose un'altra voce.
– Esattamente tre volte, l’hanno sentito tutti! – gridò un terzo.
Del resto, il cocchiere non era molto abbattuto né spaventato. Si vedeva che la carrozza apparteneva a un proprietario ricco e importante, che da qualche parte ne attendeva l’arrivo; i poliziotti, naturalmente, si preoccupavano non poco di come sistemare quest’ultima circostanza. Il ferito doveva essere portato alla stazione di polizia e all’ospedale. Nessuno conosceva il suo nome.
Nel frattempo Raskolnikov si fece strada e si chinò ancora più vicino. Improvvisamente la torcia illuminò vividamente il volto dello sventurato; lo riconobbe.
– Lo conosco, lo conosco! – gridò, facendosi strada fino in prima fila – È un funzionario in pensione, un consigliere titolare, Marmeladov! Abita qui vicino, nella casa di Kozel… Chiamate subito un medico! Vi pagherò, ecco! – Tirò fuori i soldi dalla tasca e li mostrò al poliziotto. Era in uno stato di agitazione incredibile.
I poliziotti erano contenti di aver scoperto chi fosse la vittima. Raskolnikov si presentò, diede il suo indirizzo e con tutte le sue forze, come se si trattasse del proprio padre, insistette affinché portassero al più presto il privo di sensi Marmeladov nel suo appartamento.
– È qui, tre case più in là – si affrettò a dire – la casa di Kozel, un tedesco, un riccone… Adesso, di sicuro, è ubriaco, stava tornando a casa. Lo conosco… È un ubriacone… Lì ha la famiglia, la moglie, i figli, ha una figlia. Non c’è bisogno di portarlo in ospedale, qui, di sicuro, in casa c’è un dottore! Pagherò, pagherò!... Almeno avrà cure adeguate, lo aiuteranno subito, altrimenti morirà prima di arrivare in ospedale...
Riusse persino a infilargli discretamente qualcosa in mano; la cosa, del resto, era chiara e lecita, e, in ogni caso, lì l’aiuto era più vicino. Lo sollevarono e lo trasportarono; si trovarono degli aiutanti. La casa di Kozel era a una trentina di passi. Raskolnikov camminava dietro, gli sosteneva con cautela la testa e indicava la strada.
– Da questa parte, da questa parte! Bisogna portarlo su per le scale a testa in giù; giratelo… ecco così! Pagherò, ringrazierò, – mormorava.
Katerina Ivanovna, come sempre, non appena aveva un attimo libero, cominciava subito a camminare avanti e indietro nella sua stanzetta, dalla finestra alla stufa e viceversa, con le braccia incrociate sul petto, parlando tra sé e sé e tossendo. Ultimamente aveva iniziato a parlare sempre più spesso con la sua figlia maggiore, la piccola Poljenka di dieci anni, che, pur non capendo ancora molte cose, aveva però capito molto bene di essere necessaria alla madre e per questo la seguiva sempre con i suoi grandi occhi intelligenti e faceva di tutto per fingersi comprensiva. Questa volta Poljenka stava spogliando il fratellino, che non si era sentito bene per tutto il giorno, per metterlo a letto. In attesa che gli cambiassero la camicia, che avrebbe dovuto essere lavata quella stessa notte, il bambino sedeva in silenzio su una sedia, con un'espressione seria, dritto e immobile, con le gambette protese in avanti, ben serrate l'una contro l'altra, i talloni rivolti verso il pubblico e le punte dei piedi divaricate. Ascoltava ciò che dicevano la mamma e la sorellina, con le labbra increspate, gli occhi sgranati e immobile, esattamente come dovrebbero sedersi di solito tutti i ragazzini intelligenti quando vengono spogliati per andare a dormire. Ancora più piccola di lui, la bambina, in brandelli, stava in piedi vicino al paravento e aspettava il suo turno. La porta che dava sulle scale era aperta, per proteggersi almeno un po' dalle ondate di fumo di tabacco che irrompevano dalle altre stanze e costringevano ogni minuto la povera malata di tisi a una tosse lunga e straziante. Katerina Ivanovna sembrava essere dimagrita ancora di più in quella settimana, e le macchie rosse sulle sue guance ardevano ancora più intensamente di prima.
– Non ci crederai, non riesci nemmeno a immaginarlo, Polenkia – diceva lei, camminando per la stanza – quanto vivessimo allegramente e in grande stile a casa di papà e come quell’ubriacone abbia rovinato me e rovinerà tutti voi! Papà era colonnello civile e ormai quasi governatore; gli mancava solo un passo, così tutti andavano da lui e dicevano: «Noi la consideriamo già, Ivan Michajlвич, come il nostro governatore». Quando io… ehm! Quando io… ehm-ehm-ehm… oh, maledetta vita! – esclamò lei, espellendo il catarro e stringendosi il petto, – quando io… ah, quando all’ultimo ballo… dal capobanda… mi vide la principessa Bezzemelnaya, – che poi mi benedisse quando sposai tuo padre, Polya, – e subito mi chiese: «Non è forse quella graziosa fanciulla che ballava con lo scialle al ballo di fine anno?..» (Bisogna ricucire quel buco; se avessi un ago lo rattopperei subito, come ti ho insegnato, altrimenti domani… ehm!.. domani… ehm-ehm-ehm!.. si strapperà ancora di più! – gridò lei con voce stridula…)… Allora era appena arrivato da San Pietroburgo il cameriere di sala, il principe Shchegolskij… ballò con me una mazurka e il giorno dopo voleva venire a farmi la proposta; ma io stessa lo ringraziai con parole lusinghiere e gli dissi che il mio cuore apparteneva da tempo a un altro. Quest’altro era tuo padre, Polya; papà si arrabbiò terribilmente… E l’acqua è pronta? Dai, dammi la camicetta; e le calze?.. Lida, – si rivolse alla figlia piccola, – dormi così, senza camicia, stanotte; in qualche modo… ma metti le calze lì vicino… Così le lavo… Perché non se ne va questo straccione, ubriacone! Ha portato la camicia come se fosse uno straccio, l'ha strappata tutta... Che sia fatta una volta per tutte, così non dovrò tormentarmi per due notti di fila! Dio mio! Ehi-ehi-ehi-ehi! Di nuovo! Che cos'è? – esclamò lei, guardando la folla nell'atrio e le persone che si accalcavano con un qualche fardello nella sua stanza. – Che cos'è? Che cosa stanno portando? Dio mio!
– Ma dove lo mettiamo? – chiese il poliziotto guardandosi intorno, mentre avevano già trascinato nella stanza Marmeladov, insanguinato e privo di sensi.
– Sul divano! Mettetelo direttamente sul divano, con la testa da questa parte – indicò Raskolnikov.
– L'hanno investito per strada! Un ubriaco! – gridò qualcuno dall'ingresso.
Katerina Ivanovna era pallida e respirava a fatica. I bambini erano spaventati. La piccola Lidochka gridò, si precipitò da Polenk, la abbracciò e tremò tutta.
Dopo aver adagiato Marmeladov, Raskolnikov si precipitò da Katerina Ivanovna:
– Per l'amor di Dio, calmatevi, non abbiate paura! – disse in fretta, – stava attraversando la strada, è stato investito da una carrozza, non preoccupatevi, si riprenderà, ho detto di portarlo qui… sono stato da voi, ricordate… Si riprenderà, lo giuro!
– Ce l'ha fatta! – gridò disperatamente Katerina Ivanovna e si precipitò verso il marito.
Raskolnikov si accorse subito che quella donna non era di quelle che svenivano all’istante. In un attimo sotto la testa dello sventurato si trovò un cuscino – a cui nessuno aveva ancora pensato; Katerina Ivanovna cominciò a spogliarlo, a esaminarlo, si affaccendava senza perdere tempo, dimenticandosi di sé stessa, mordendosi le labbra tremanti e soffocando le grida pronte a sfuggirle dal petto.
Nel frattempo, Raskolnikov convinse qualcuno ad andare a chiamare il medico. Il medico, a quanto pareva, abitava nella casa di fronte.
– Ho mandato a chiamare il medico – ripeteva a Katerina Ivanovna – non si preoccupi, pagherò io. C'è dell'acqua?.. e mi dia un tovagliolo, un asciugamano, qualcosa, sbrigatevi; non si sa ancora come sia ferito… È ferito, non ucciso, stia tranquilla… Cosa dirà il medico!
Katerina Ivanovna si precipitò alla finestra; lì, su una sedia consumata nell'angolo, era sistemata una grande bacinella di terracotta piena d'acqua, preparata per il lavaggio notturno della biancheria dei bambini e di suo marito. Questo lavaggio notturno veniva effettuato da Katerina Ivanovna stessa, di proprio pugno, almeno due volte alla settimana, e talvolta anche più spesso, poiché si era arrivati al punto che la biancheria di ricambio era ormai quasi del tutto esaurita, e ogni membro della famiglia ne possedeva un solo esemplare, e Katerina Ivanovna non sopportava lo sporco e preferiva tormentarsi di notte, al di là delle proprie forze, mentre tutti dormivano, pur di riuscire ad asciugare entro il mattino la biancheria bagnata stesa sul filo e di fornire quella pulita, piuttosto che vedere lo sporco in casa. Stava per afferrare la bacinella per portarla, come richiesto da Raskolnikov, ma quasi cadde sotto il peso del carico. Ma lui era già riuscito a trovare un asciugamano, lo aveva bagnato con l'acqua e aveva iniziato a lavare il volto di Marmeladov, inondato di sangue. Katerina Ivanovna se ne stava lì, ansimando dolorosamente e tenendosi il petto con le mani. Era lei stessa ad aver bisogno di aiuto. Raskolnikov cominciò a rendersi conto che forse aveva sbagliato a convincerli a portare lì il corpo schiacciato. Anche il poliziotto se ne stava lì perplesso.
– Polya! – gridò Katerina Ivanovna, – corri da Sonya, sbrigati. Se non la trovi a casa, non importa, dille che i cavalli hanno schiacciato tuo padre e che venga qui immediatamente… appena torna. Sbrigati, Polya! Ecco, copriti con il fazzoletto!
– Corri a perdifiato! – gridò all’improvviso il ragazzo dalla sedia e, detto questo, si rituffò nella sua precedente posizione seduta, immobile e eretta, con gli occhi sgranati, i talloni in avanti e le punte dei piedi divaricate.
Nel frattempo la stanza si era riempita a tal punto che non c'era più spazio per far cadere una mela. I poliziotti se ne erano andati, tranne uno, che era rimasto per un po' e cercava di rimandare sulla scala la folla che si era radunata sulle scale. In compenso, dalle stanze interne si riversarono quasi tutti gli inquilini della signora Lippevechzel e all'inizio si accalcavano solo sulla porta, ma poi si riversarono in massa nella stanza stessa. Katerina Ivanovna era in preda alla frenesia.
– Almeno lasciatemi morire in pace! – gridò rivolgendosi a tutta la folla – Che spettacolo vi siete inventati! Con le sigarette! Ehm-ehm-ehm! Entrate pure con i cappelli... E poi c'è solo uno con il cappello... Ehi! Abbiate almeno un po' di rispetto per un cadavere!
La tosse la soffocò, ma l'ammonimento fu utile. Di Katerina Ivanovna, evidentemente, avevano persino un po' di timore; gli inquilini, uno dopo l’altro, si fecero strada verso la porta con quella strana sensazione interiore di soddisfazione che si nota sempre, anche nelle persone più vicine, di fronte a un’improvvisa disgrazia che colpisce un loro prossimo, e dalla quale nessuno, senza eccezioni, è immune, nonostante anche il più sincero sentimento di rammarico e di compassione.
Dietro la porta si udirono, tuttavia, voci che parlavano dell’ospedale e del fatto che non bisognava disturbare inutilmente.
– Non si deve morire! – gridò Katerina Ivanovna e stava già per precipitarsi a spalancare la porta per scagliarsi contro di loro con un vero e proprio tuono, ma si scontrò sulla soglia con la stessa signora Lippewechsel, che era appena riuscita a venire a sapere della disgrazia ed era accorsa per dare ordini. Era una tedesca estremamente stravagante e disordinata.
– Ah, mio Dio! – esclamò battendo le mani, – vostro marito è ubriaco fradicio. Portatelo in ospedale! Sono io la padrona di casa!
– Amalia Ludvigovna! La prego di ricordarsi di ciò che dice – esordì con tono altezzoso Katerina Ivanovna (con la padrona parlava sempre con tono altezzoso, affinché questa «ricordasse il proprio posto», e anche ora non poteva negarsi questo piacere), – Amalia Ludvigovna…
– Le ho già detto una volta che non osi mai chiamarmi Amal Ludvigovna; io sono Amal-Ivan!
– Lei non è Amal-Ivan, ma Amalia Ludvigovna, e poiché io non faccio parte dei suoi vili adulatori, come il signor Lebezatnikov, che ora ride dietro la porta (dietro la porta si udirono davvero una risata e un grido: «si sono azzuffati!»), la chiamerò sempre Amalia Ludvigovna, anche se non riesco proprio a capire perché questo nome non le piaccia. Vede lei stessa cosa è successo a Semen Zakharovich; sta morendo. La prego di chiudere subito questa porta e di non far entrare nessuno. Lasciatelo almeno morire in pace! Altrimenti, vi assicuro, domani stesso il vostro gesto sarà noto al governatore generale in persona. Il principe mi conosceva già da quando ero nubile e ricorda molto bene Semen Zakharovich, al quale ha fatto molte volte del bene. Tutti sanno che Semen Zakharovich aveva molti amici e protettori, che lui stesso aveva allontanato per nobile orgoglio, sentendo la sua infelice debolezza, ma ora (indicò Raskolnikov) ci aiuta un giovane generoso, che ha mezzi e conoscenze, e che Semen Zakharovich conosceva fin dall’infanzia, e state certa, Amalia Ludvigovna…
Tutto questo fu pronunciato con estrema rapidità, sempre più veloce man mano che andava avanti, ma un colpo di tosse interruppe di colpo l’eloquenza di Katerina Ivanovna. In quel momento il moribondo si svegliò e gemette, e lei corse da lui. Il malato aprì gli occhi e, senza ancora riconoscere né capire, cominciò a scrutare Raskolnikov che gli stava davanti. Respirava affannosamente, profondamente e a intervalli lunghi; agli angoli delle labbra era spuntato del sangue; il sudore gli imperlava la fronte. Non riconoscendo Raskolnikov, cominciò a guardarsi intorno con aria inquieta. Katerina Ivanovna lo guardava con uno sguardo triste ma severo, e dalle sue occhi scorrevano lacrime.
– Mio Dio! Ha il petto completamente schiacciato! C'è sangue, sangue! – esclamò lei disperata. – Bisogna togliergli tutti i vestiti di sopra! Girati un po', Semen Zakharovich, se ci riesci – gli gridò.
Marmeladov la riconobbe.
– Il prete! – disse con voce roca.
Katerina Ivanovna si avvicinò alla finestra, appoggiò la fronte al telaio e esclamò con disperazione:
– Oh, maledetta vita!
– Un prete! – disse di nuovo il moribondo dopo un attimo di silenzio.
– Andiamo! – gli gridò Katerina Ivanovna; lui obbedì al richiamo e tacque. Con uno sguardo timido e malinconico la cercò con gli occhi; lei tornò di nuovo da lui e si fermò al capezzale. Lui si calmò un po’, ma non per molto. Ben presto i suoi occhi si posarono sulla piccola Lidochka (la sua preferita), che tremava in un angolo come in preda a una crisi e lo guardava con i suoi occhi infantili, stupiti e fissi.
– E... e... – indicò lei con inquietudine. Voleva dire qualcosa.
– Che c'è ancora? – gridò Katerina Ivanovna.
– È scalza! È scalza! – mormorò lui, indicando con sguardo confuso le gambine nude della bambina.
– Stai zitto! – gridò irritata Katerina Ivanovna, – lo sai bene perché è scalza!
– Grazie a Dio, dottore! – gridò Raskolnikov, rallegrato.
Entrò il medico, un vecchietto ordinato, tedesco, guardandosi intorno con aria diffidente; si avvicinò al malato, gli prese il polso, gli palpò attentamente la testa e, con l'aiuto di Katerina Ivanovna, slacciò tutta la camicia imbevuta di sangue e scoprì il petto del malato. Tutto il petto era sfigurato, accartocciato e lacerato; alcune costole sul lato destro erano fratturate. Sul lato sinistro, proprio sul cuore, c'era una macchia minacciosa, grande, giallastra e nera, il segno di un colpo violento di zoccolo. Il dottore aggrottò le sopracciglia. Il poliziotto gli raccontò che l'uomo schiacciato era stato trascinato dalla ruota e trascinato, ruotando, per una trentina di passi sul selciato.
– È incredibile che si sia ancora ripreso – sussurrò il dottore a Raskolnikov.
– Cosa ne pensa? – chiese lui.
– Morirà da un momento all’altro.
– Non c'è davvero alcuna speranza?
– Neanche la minima! È in fin di vita… Inoltre, ha una ferita molto grave alla testa… Ehm. Forse si potrebbe praticare un’emorragia… ma sarebbe inutile. Morirà sicuramente tra cinque o dieci minuti.
– Allora è meglio che gli facciate un salasso!
– Va bene… Tuttavia, la avverto, sarà del tutto inutile.
In quel momento si udirono altri passi, la folla nell'anticamera si aprì e sulla soglia apparve un prete con i doni di riserva, un vecchietto dai capelli bianchi. Dietro di lui c'era un poliziotto, ancora dalla strada. Il dottore gli cedette immediatamente il posto e si scambiò con lui uno sguardo significativo. Raskolnikov pregò il dottore di aspettare almeno un po'. Questi alzò le spalle e rimase.
Tutti si fecero da parte. La confessione durò pochissimo. Il morente capiva a malapena qualcosa; riusciva a pronunciare solo suoni spezzati e indistinti. Katerina Ivanovna prese Lidochka, sollevò il bambino dalla sedia e, ritirandosi in un angolo vicino alla stufa, si inginocchiò, mettendo i bambini sulle ginocchia davanti a sé. La bambina tremava soltanto; il ragazzo invece, in piedi sulle ginocchia nude, alzava ritmicamente la manina, si faceva il segno della croce e si inchinava a terra, battendo la fronte, cosa che, a quanto pare, gli procurava un piacere particolare. Katerina Ivanovna si mordeva le labbra e tratteneva le lacrime; anche lei pregava, sistemando di tanto in tanto la camicetta del bambino e riuscendo a gettare sulle spalle troppo nude della bambina un foulard che aveva preso dal comò, senza alzarsi dalle ginocchia e continuando a pregare. Nel frattempo, le porte delle stanze interne cominciarono di nuovo ad aprirsi per la curiosità. Nell'anticamera gli spettatori si accalcavano sempre più, gli inquilini di tutto il pianerottolo, senza però varcare la soglia della stanza. Un unico fiammifero illuminava l'intera scena.
In quel momento, dall'ingresso, facendosi rapidamente strada tra la folla, entrò Poljenka, che era andata a cercare la sorella. Entrò senza quasi riprendere fiato dopo la corsa, si tolse il foulard, cercò con lo sguardo la madre, le si avvicinò e disse: «Sta arrivando! L'ho incontrata per strada!» La madre la fece sedere sulle sue ginocchia e la mise accanto a sé. Dalla folla, silenziosa e timida, si fece strada una ragazza, e la sua improvvisa apparizione in quella stanza, tra miseria, stracci, morte e disperazione, era strana. Anche lei era in stracci; il suo abbigliamento era da quattro soldi, ma abbellito alla maniera della strada, secondo il gusto e le regole consolidate nel suo mondo particolare, con uno scopo che spiccava in modo vistoso e vergognoso. Sonia si fermò nell’anticamera proprio sulla soglia, ma non oltrepassò la soglia e guardava come smarrita, senza rendersi conto, a quanto pareva, di nulla, dimenticando il suo abito di seta comprato di seconda mano, qui fuori luogo, colorato, con una coda lunghissima e ridicola, e dell’immensa crinolina che ostruiva tutta la porta, e degli stivaletti chiari, e dell’ombrello,[36] inutile di notte, ma che aveva portato con sé, e del buffo cappellino rotondo di paglia con un piumino dal colore vivace e infuocato. Da sotto quel cappellino indossato alla maschietta, di traverso, spuntava un visino magro, pallido e spaventato, con la bocca aperta e gli occhi immobili per l’orrore. Sonya era di bassa statura, sui diciotto anni, magra, ma piuttosto carina, bionda, con meravigliosi occhi azzurri. Guardava intensamente il letto, il prete; anche lei ansimava per aver camminato in fretta. Finalmente, dei bisbigli, alcune parole tra la folla, probabilmente le giunsero alle orecchie. Abbassò lo sguardo, varcò la soglia e si fermò nella stanza, ma sempre proprio sulla soglia.
La confessione e la comunione erano terminate. Katerina Ivanovna si avvicinò di nuovo al letto del marito. Il sacerdote fece un passo indietro e, mentre si allontanava, stava per rivolgere a Katerina Ivanovna alcune parole di incoraggiamento e conforto.
«E dove le metto queste?» lo interruppe bruscamente e con tono irritato, indicando le bambine.
«Dio è misericordioso; riponi la tua speranza nell'aiuto dell'Onnipotente», iniziò a dire il sacerdote.
«Eh! Misericordioso, sì, ma non con noi!»
– Questo è un peccato, un peccato, signora, – osservò il sacerdote, scuotendo la testa.
– E questo non è un peccato? – gridò Katerina Ivanovna, indicando il moribondo.
– Forse coloro che ne sono stati la causa involontaria accetteranno di ricompensarla, almeno per la perdita di reddito…
– Voi non mi capite! – gridò irritata Katerina Ivanovna, agitando la mano. – E poi, per cosa dovrei essere ricompensata? Dopotutto è stato lui stesso, ubriaco, a infilarsi sotto i cavalli! Quali entrate? Da lui non c'erano entrate, ma solo sofferenza. Dopotutto, quell'ubriacone beveva tutto. Ci derubava e portava tutto al bar, ha rovinato la vita sua e la mia al bar! E grazie a Dio che sta morendo! Meno perdite!
– Bisognerebbe perdonare nell'ora della morte, e questo è un peccato, signora, tali sentimenti sono un grande peccato!
Katerina Ivanovna si affaccendava intorno al malato, gli portava da bere, gli asciugava il sudore e il sangue dalla testa, sistemava i cuscini e parlava con il prete, riuscendo di tanto in tanto a voltarsi verso di lui, tra una cosa e l’altra. Ora invece si scagliò improvvisamente contro di lui quasi in preda alla frenesia:
– Ah, padre! Sono tutte chiacchiere! Perdonami! Se oggi fosse tornato ubriaco, chissà se non l'avrebbero investito; indossa solo una camicia, tutta logora e a brandelli, e si sarebbe buttato a dormire, e io mi sarei lavata nell'acqua fino all'alba, avrei lavato i suoi stracci e i saponi dei bambini, poi li avrei stesi ad asciugare fuori dalla finestra, e appena fosse spuntato l'alba mi sarei messa a rammendare – ecco la mia notte!… Allora perché parlare di perdono! E l'ho già perdonato!
Una tosse profonda e spaventosa interruppe le sue parole. Lei si schiarì la gola in un fazzoletto e lo mostrò ostentatamente al prete, tenendosi dolorosamente il petto con l'altra mano. Il fazzoletto era tutto insanguinato...
Il prete chinò il capo e non disse nulla.
Marmeľadov era in agonia; non distoglieva lo sguardo dal volto di Katerina Ivanovna, che si era chinata di nuovo su di lui. Avrebbe voluto dirle qualcosa; aveva quasi iniziato, muovendo con sforzo la lingua e pronunciando parole indistinte, ma Katerina Ivanovna, capendo che voleva chiederle perdono, gli gridò subito in tono imperioso:
– Taci-i-i! Non serve!.. So cosa vuoi dire!.. – E il malato tacque; ma in quel preciso istante il suo sguardo vagante cadde sulla porta, e vide Sonya…
Fino a quel momento non l'aveva notata: era in piedi in un angolo, nell'ombra.
– Chi è? Chi è? – disse improvvisamente con voce rauca e affannosa, tutto in preda all’ansia, indicando con gli occhi, in preda al terrore, la porta dove si trovava sua figlia, e sforzandosi di sollevarsi.
– Stai giù! Stai giùuu! – gridò Katerina Ivanovna.
Ma con uno sforzo innaturale riuscì ad appoggiarsi su un braccio. Per un po’ fissò la figlia con sguardo selvaggio e immobile, come se non la riconoscesse. Del resto, non l’aveva mai vista prima in quel vestito. All'improvviso la riconobbe, abbattuta, distrutta, sconvolta e vergognosa, che aspettava umilmente il suo turno per dire addio al padre morente. Una sofferenza infinita si dipinse sul suo volto.
– Sonja! Figlia mia! Perdonami! – gridò, e stava per tendere una mano verso di lei, ma, perdendo l’equilibrio, scivolò e cadde dal divano, proprio a faccia in giù; si precipitarono a sollevarlo, lo adagiarono, ma lui stava già morendo. Sonya lanciò un debole grido, corse da lui, lo abbracciò e rimase immobile in quell'abbraccio. Morì tra le sue braccia.
«Ha ottenuto ciò che voleva!» gridò Katerina Ivanovna, vedendo il cadavere del marito, «E ora cosa faremo! Con cosa lo seppellirò! E loro, loro cosa darò loro da mangiare domani?»
Raskolnikov si avvicinò a Katerina Ivanovna.
– Katerina Ivanovna, – le disse, – la settimana scorsa il suo defunto marito mi ha raccontato tutta la sua vita e tutte le circostanze… Stia certa che parlava di lei con grande rispetto. Da quella sera, quando ho saputo quanto fosse devoto a tutti voi e quanto, in particolare, rispettasse e amasse lei, Katerina Ivanovna, nonostante la sua infelice debolezza, da quella sera siamo diventati amici… Permettetemi ora... di contribuire... a rendere omaggio al mio defunto amico. Ecco qui... venti rubli, mi sembra – e se questo può esservi d'aiuto, allora... io... in una parola, passerò a trovarvi, – passerò sicuramente a trovarvi... forse passerò già domani... Addio!
E uscì rapidamente dalla stanza, facendosi strada in fretta tra la folla verso le scale; ma nella folla si scontrò improvvisamente con Nicodimo Fomich, che aveva saputo della disgrazia e voleva occuparsene personalmente. Non si vedevano dalla scena in ufficio, ma Nicodimo Fomich lo riconobbe all’istante.
– Ah, siete voi? – gli chiese.
– È morto – rispose Raskolnikov. – C’era il medico, c’era il prete, è andato tutto bene. Non disturbate quella poverissima donna, è già abbastanza malata di tisi. Confortatela, se potete… Dopotutto siete una persona buona, lo so… – aggiunse con un sorrisetto, guardandolo dritto negli occhi.
– Ma come mai siete tutto sporco di sangue? – osservò Nicodimo Fomich, scorgendo alla luce della lanterna alcune macchie fresche sul gilet di Raskolnikov.
– Sì, sono sporco… sono tutto insanguinato! – disse Raskolnikov con un’aria particolare, poi sorrise, annuì con la testa e scese le scale.
Scendeva silenziosamente, senza fretta, tutto in preda alla febbre e, senza rendersene conto, pieno di una sensazione nuova e immensa di vita piena e potente che lo aveva improvvisamente travolto. Quella sensazione poteva assomigliare a quella di un condannato a morte a cui, all’improvviso e inaspettatamente, viene concessa la grazia. A metà delle scale lo raggiunse il prete che tornava a casa; Raskolnikov lo lasciò passare in silenzio, scambiando con lui un cenno del capo muto. Ma già mentre scendeva gli ultimi gradini, sentì improvvisamente dei passi affrettati dietro di sé. Qualcuno lo stava raggiungendo. Era Poljenka; lei gli correva dietro e lo chiamava: «Ascolti! Ascolti!»
Si voltò verso di lei. Lei scese di corsa l'ultima rampa di scale e si fermò proprio davanti a lui, un gradino più in alto. Una luce fioca filtrava dal cortile. Raskolnikov distinse il viso magro ma grazioso della ragazzina, che gli sorrideva e lo guardava con allegria, in modo infantile. Era corsa lì con un incarico che, a quanto pareva, le piaceva molto.
– Senta, come si chiama?.. e poi: dove abita? – chiese lei in fretta, con un vocino affannato.
Le posò entrambe le mani sulle spalle e la guardò con una sorta di felicità. Gli faceva così piacere guardarla, senza nemmeno sapere perché.
– E chi vi ha mandato?
– Mi ha mandata la sorellina Sonya – rispose la bambina, sorridendo ancora più allegramente.
– Lo sapevo che era stata la sorellina Sonya a mandarti.
– Mi ha mandata anche la mamma. Quando la sorellina Sonya ha iniziato a mandarmi, anche la mamma si è avvicinata e mi ha detto: «Corri, Polenkia!»
– Vuoi bene a tua sorella Sonya?
– La amo più di tutti! – disse Poljenka con una certa fermezza, e il suo sorriso divenne improvvisamente più serio.
– E mi amerai?
Invece di una risposta, vide il visino della bambina avvicinarsi a lui e le sue labbra paffute, che si protendevano ingenuamente per baciarlo. All’improvviso le sue manine, sottili come fiammiferi, lo strinsero forte-forte, la testa si chinò sulla sua spalla e la bambina pianse silenziosamente, stringendosi a lui sempre più forte.
– Povero papà! – disse dopo un minuto, sollevando il visino piangente e asciugandosi le lacrime con le mani, – ora ci sono solo disgrazie, – aggiunse inaspettatamente, con quell'aria particolarmente seria che i bambini assumono con grande impegno quando vogliono improvvisamente parlare come i «grandi».
– E papà vi voleva bene?
– Amava Lido più di tutti noi – continuò lei molto seriamente e senza sorridere, proprio come parlano i grandi – perché era piccola, e anche perché era malata, e le portava sempre dei regali, mentre a noi insegnava a leggere, e a me la grammatica e la legge di Dio, – aggiunse con dignità, – mentre la mamma non diceva nulla, ma solo noi sapevamo che le piaceva, e papà lo sapeva, e la mamma vuole insegnarmi il francese, perché è già ora che io riceva un'istruzione.
– E sapete pregare?
– Oh, certo che sappiamo! Da un bel po’ ormai; io, visto che sono grande, prego tra me e me, mentre Kolya e Lidochka pregano ad alta voce insieme alla mamma; prima recitano l’«Ave Maria», poi un’altra preghiera: «Dio, salva e benedici la nostra sorellina Sonya», e poi ancora: “Dio, perdona e benedici il nostro altro papà”, perché il nostro papà più grande è già morto, e questo è un altro per noi, e preghiamo anche per lui.
– Polechka, mi chiamo Rodion; pregate qualche volta anche per me: “e per il servo Rodion” – nient’altro.
– Per tutta la mia vita futura pregherò per voi – disse con fervore la bambina e improvvisamente rise di nuovo, – si gettò verso di lui e lo abbracciò di nuovo con forza.
Raskolnikov le disse il suo nome, le diede l'indirizzo e promise di passare a trovarla senza fallo il giorno dopo. La bambina se ne andò completamente estasiata da lui. Era l'undicesima ora quando uscì in strada. Cinque minuti dopo era sul ponte, esattamente nello stesso punto da cui poco prima si era gettata la donna.
«Basta! – disse con tono deciso e solenne – via i miraggi, via le paure finte, via i fantasmi!.. C’è la vita! Non stavo forse vivendo in questo momento? La mia vita non è ancora morta insieme alla vecchia! Che riposi in pace e – basta, mamma, è ora di riposare! Ora regni la ragione e la luce e... e la volontà, e la forza... e vediamo ora! Mettiamoci alla prova! – aggiunse con aria spavalda, come se si rivolgesse a una qualche forza oscura e la sfidasse. – Ma io avevo già accettato di vivere in uno spazio ristretto!
…In questo momento mi sento molto debole, ma… mi sembra che la malattia sia passata. Lo sapevo già, quando sono uscito poco fa. A proposito: la casa di Pochinkov è a due passi. Devo assolutamente andare da Razumikhin, anche se non fosse a due passi… che vinca la scommessa! Che si diverta anche lui – non importa, che lo faccia!... Ci vuole forza, forza: senza forza non si ottiene nulla; e la forza bisogna conquistarla con la forza, ecco cosa non sanno», aggiunse con orgoglio e sicurezza di sé e si incamminò, trascinando appena i piedi, dal ponte. L'orgoglio e la sicurezza di sé crescevano in lui di minuto in minuto; già un attimo dopo non era più la stessa persona che era stato un attimo prima. Ma cosa era successo di così speciale da stravolgerlo a tal punto? Non lo sapeva nemmeno lui; a lui, che si aggrappava a un filo di speranza, sembrò improvvisamente che anche lui «potesse vivere, che ci fosse ancora vita, che la sua vita non fosse morta insieme alla vecchia». Forse era giunto a una conclusione troppo affrettata, ma non ci pensò.
«E Rodion ha chiesto di menzionare lo schiavo, però», gli balenò improvvisamente in mente, «beh, sì... per ogni evenienza!», aggiunse, e subito dopo rise della sua buffonata da ragazzino. Era di ottimo umore.
Trovò Razumichin senza difficoltà; a casa di Pochinkov conoscevano già il nuovo inquilino e il portiere gli indicò subito la strada. Già a metà delle scale si potevano distinguere il rumore e il vivace brusio di una grande riunione. La porta che dava sulle scale era spalancata; si sentivano grida e discussioni. La stanza di Razumichin era piuttosto grande, mentre l’assemblea contava una quindicina di persone. Raskolnikov si fermò nell’anticamera. Lì, dietro una parete divisoria, due cameriere della padrona si affaccendavano attorno a due grandi samovar, a bottiglie, piatti e vassoi con torte e stuzzichini, portati dalla cucina della padrona. Raskolnikov mandò a chiamare Razumichin. Questi accorse entusiasta. A prima vista si notava che aveva bevuto molto, e sebbene Razumichin non riuscisse quasi mai a ubriacarsi, questa volta c'era qualcosa di evidente.
– Ascolta, – si affrettò a dire Raskolnikov, – sono venuto solo per dirti che hai vinto la scommessa e che davvero nessuno sa cosa possa succedergli. Non posso entrare: sono così debole che sto per cadere. E quindi ciao e arrivederci! E domani vieni da me…
– Sai una cosa, ti accompagno a casa! Visto che dici tu stesso di essere debole, allora…
– E gli ospiti? Chi è quel riccioluto che è appena entrato?
– Quello? Chi diavolo lo sa! Sarà un conoscente di mio zio, o forse è venuto di sua iniziativa… Lascio mio zio con loro; è una persona preziosissima; peccato che tu non possa conoscerlo adesso. Ma d’altronde, al diavolo tutti quanti! Adesso non hanno tempo per me, e poi anch’io ho bisogno di rinfrescarmi, quindi, fratello, sei arrivato proprio al momento giusto; ancora due minuti e mi sarei azzuffato lì, giuro su Dio! Raccontano delle assurdità del genere… Non puoi immaginare fino a che punto possa depravarsi, alla fine, un uomo! Del resto, come non immaginarlo? Non mentiamo forse anche noi? E che mentano pure: in compenso poi non mentiranno più… Aspetta un attimo, vado a chiamare Zosim.
Zosimov si avventò su Raskolnikov con una sorta di avidità; in lui si notava una curiosità particolare; ben presto il suo volto si rasserenò.
– A letto immediatamente – decise, dopo aver esaminato il paziente per quanto possibile – e per la notte sarebbe bene prendere una cosetta. La prenderà? L’ho preparata poco fa… una polverina.
– Anche due, – rispose Raskolnikov.
La polvere fu assunta immediatamente.
– È molto bene che tu lo somministri tu stesso – osservò Zosimov a Razumichin – vedremo cosa succederà domani, ma oggi va davvero molto bene: un cambiamento notevole rispetto a poco fa. Si vive e si impara…
– Sai cosa mi ha sussurrato Zosimov proprio ora, mentre uscivamo? – sbottò Razumichin, non appena furono in strada. – Ti dirò tutto chiaramente, fratello, perché loro sono degli idioti. Zosimov mi ha detto di chiacchierare con te per strada e di farti parlare, per poi riferirgli tutto, perché ha l'idea... che tu sia... pazzo o quasi. Prova a immaginartelo! In primo luogo, sei tre volte più intelligente di lui; in secondo luogo, se non sei pazzo, non te ne frega niente di quelle assurdità che gli passano per la testa; e in terzo luogo, quel pezzo di carne, che di professione fa il chirurgo, ora si è fissato sulle malattie mentali, e per quanto riguarda te, la tua conversazione di oggi con Zametov lo ha convinto definitivamente.
– Zametov ti ha raccontato tutto?
– Tutto, e ha fatto benissimo. Ora ho capito tutto il retroscena, e anche Zametov ha capito... Beh sì, insomma, Rodja... il fatto è che... Ora sono un po' ubriaco... Ma non importa... il fatto è che questo pensiero... capisci? stava davvero prendendo piede tra loro... capisci? Cioè, nessuno osava dirlo ad alta voce, perché era una cosa assurda, e soprattutto quando hanno arrestato quel tintore, tutto è saltato fuori ed è svanito per sempre. Ma perché sono degli stupidi? Allora ho picchiato un po' Zametov, – questo resta tra noi, fratello; per favore, non far capire che lo sai; ho notato che è permaloso; era così anche con Laviza, – ma oggi, oggi è diventato tutto chiaro. Il principale è questo Il'ja Petrovich! Allora ha approfittato del tuo svenimento in ufficio, e poi si è vergognato lui stesso; io lo so bene...
Raskolnikov ascoltava avidamente. Razumichin, preso dall'ebbrezza, parlava a vanvera.
– Allora sono svenuto perché c'era afa e odore di vernice a olio – disse Raskolnikov.
– E ancora cerca di spiegarsi! E non è solo una questione di colore: l’infiammazione si è preparata per tutto il mese; Zosim è proprio lì, davanti ai nostri occhi! Ma non puoi nemmeno immaginare quanto sia sconvolto ora questo ragazzino! «Non valgo nemmeno il mignolo di quest’uomo!», dice. Intende il tuo, ovviamente. A volte, fratello, ha dei sentimenti buoni. Ma la lezione, la lezione di oggi al «Palazzo di Cristallo», è il massimo della perfezione! Dopotutto, all’inizio l’hai spaventato, l’hai portato alle convulsioni! L’hai quasi costretto a convincersi di nuovo di tutta questa orribile assurdità e poi, all’improvviso, gli hai tirato fuori la lingua: «Ecco, che ne dici, l'ho fregato!» Perfetto! Ora è schiacciato, annientato! Sei un maestro, giuro, è proprio così che bisogna trattarli. Ah, se fossi stato lì! Ora ti aspettava con ansia. Anche Porfirio desidera conoscerti...
– Ah… anche lui… E perché mi hanno catalogato come pazzo?
– Cioè, non tra i pazzi. Mi sembra, fratello, di averti raccontato troppo... Vedi, poco fa lo ha colpito il fatto che ti interessasse solo questo punto; ora è chiaro perché ti interessa; conoscendo tutte le circostanze... e come questo ti abbia irritato allora e si sia intrecciato con la malattia... Fratello, sono un po' ubriaco, ma diavolo solo sa che idea ci sia nella sua testa… Te lo dico io: è ossessionato dalle malattie mentali. Basta che tu sputi…
Rimasero in silenzio per mezzo minuto.
– Senti, Razumichin, – esordì Raskolnikov, – voglio dirtelo chiaramente: sono appena stato da un defunto, è morto un funzionario… lì ho dato via tutti i miei soldi… e, inoltre, mi ha baciato proprio ora una creatura che, se avessi ucciso qualcuno, avrebbe fatto lo stesso… insomma, lì ho visto anche un’altra creatura… con una penna infuocata… ma, comunque, sto svenendo; sono molto debole, sostienimi… ora ci sono le scale…
– Che ti succede? Che ti succede? – chiedeva Razumichin allarmato.
– Mi gira un po’ la testa, ma non è questo il punto, il punto è che mi sento così triste, così triste! Proprio come una donna… davvero! Guarda, cos’è quello? Guarda! Guarda!
– Che c'è?
– Non vedi? C'è luce nella mia stanza, vedi? Da quella fessura…
Erano già davanti all'ultima rampa di scale, vicino alla porta della padrona di casa, e in effetti si vedeva dal basso che nella stanzetta di Raskolnikov c'era la luce.
– Strano! Forse è Nastasia – osservò Razumichin.
– Non viene mai da me a quest’ora, e poi dorme già da un pezzo, ma… non mi importa! Addio!
– Che dici? Ti accompagno, entriamo insieme!
– So che entreremo insieme, ma voglio stringerti la mano qui e salutarti qui. Dai, dammi la mano, addio!
– Che ti succede, Rodja?
– Niente; andiamo; tu sarai testimone…
Cominciarono a salire le scale, e a Razumichin balenò in mente che forse Zosimov aveva ragione. «Ah! L'ho turbato con le mie chiacchiere!» mormorò tra sé e sé. All'improvviso, avvicinandosi alla porta, sentirono delle voci provenire dalla stanza.
«Ma che succede qui?» esclamò Razumichin.
Raskolnikov fu il primo ad afferrare la maniglia e ad aprire la porta in pieno, poi si fermò sulla soglia come inchiodato.
Sua madre e sua sorella erano sedute sul suo divano e lo aspettavano già da un'ora e mezza. Perché mai lui era l'ultimo a aspettarle e l'ultimo a pensare a loro, nonostante la notizia, ripetutasi anche oggi, che stavano partendo, che erano in viaggio, che sarebbero arrivate da un momento all'altro? Per tutta quell'ora e mezza avevano interrogato a turno Nastasia, che ora stava in piedi davanti a loro e aveva già avuto il tempo di raccontare loro tutti i retroscena. Non si ricordavano più di sé per lo spavento quando avevano sentito che lui «oggi era scappato», malato e, a quanto pareva dal racconto, sicuramente in preda al delirio! «Dio, che cosa gli è successo!» Entrambe piangevano, entrambe avevano sofferto le pene dell’inferno in quell’ora e mezza di attesa.
Un grido gioioso ed entusiasta accolse l'arrivo di Raskolnikov. Entrambe si precipitarono verso di lui. Ma lui se ne stava lì come un morto; l'insopportabile improvvisa consapevolezza lo aveva colpito come un tuono. E le sue mani non riuscivano ad alzarsi per abbracciarle: non potevano. La madre e la sorella lo stringevano tra le braccia, lo baciavano, ridevano, piangevano… Fece un passo, vacillò e crollò a terra svenuto.
Allarme, grida di terrore, gemiti... Razumichin, che stava sulla soglia, si precipitò nella stanza, afferrò il malato con le sue braccia possenti, e questi si ritrovò in un attimo sul divano.
– Niente, niente! – gridava alla madre e alla sorella – È solo uno svenimento, una sciocchezza! Il dottore ha appena detto che sta molto meglio, che è in perfetta salute! Acqua! Ecco, sta riprendendo conoscenza, ecco, si è svegliato!..
E, afferrando Dunetchka per un braccio così forte da quasi slogarle la spalla, la chinò per farle vedere che «ecco, si è proprio svegliato». E sia la madre che la sorella guardavano Razumichin come un segno del destino, con commozione e gratitudine; avevano già sentito da Nastasia quanto fosse stato importante per il loro Rodi, durante tutta la malattia, questo «giovane intraprendente», come lo aveva definito, quella stessa sera, in una conversazione intima con Dunya, la stessa Pulcheria Aleksandrovna Raskolnikova.