Capitolo Cinque

Тот уже входил в комнаты. Он вошел с таким видом, как будто изо всей силы сдерживался, чтобы не прыснуть как-нибудь со смеху. За ним, с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией, красный, как пион, долговязо и неловко, вошел стыдящийся Разумихин. Лицо его и вся фигура действительно были в эту минуту смешны и оправдывали смех Раскольникова. Раскольников, еще не представленный, поклонился стоявшему посреди комнаты и вопросительно глядевшему на них хозяину, протянул и пожал ему руку все еще с видимым чрезвычайным усилием подавить свою веселость и, по крайней мере, хоть два-три слова выговорить, чтоб отрекомендовать себя. Но едва только он успел принять серьезный вид и что-то пробормотать – вдруг, как бы невольно, взглянул опять на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался тем неудержимее, чем сильнее до сих пор сдерживался. Необыкновенная свирепость, с которою принимал этот «задушевный» смех Разумихин, придавала всей этой сцене вид самой искренней веселости и, главное, натуральности. Разумихин, как нарочно, еще помог делу.
– Фу черт! – заревел он, махнув рукой, и как раз ударил ее об маленький круглый столик, на котором стоял допитый стакан чаю. Все полетело и зазвенело.
– Да зачем же стулья-то ломать, господа, казне ведь убыток! – весело закричал Порфирий Петрович.
Сцена представлялась таким образом: Раскольников досмеивался, забыв свою руку в руке хозяина, но, зная мерку, выжидал мгновения поскорее и натуральнее кончить. Разумихин, сконфуженный окончательно падением столика и разбившимся стаканом, мрачно поглядел на осколки, плюнул и круто повернул к окну, где и стал спиной к публике, с страшно нахмуренным лицом, смотря в окно и ничего не видя. Порфирий Петрович смеялся и желал смеяться, но очевидно было, что ему надо объяснений. В углу на стуле сидел Заметов, привставший при входе гостей и стоявший в ожидании, раздвинув в улыбку рот, но с недоумением и даже как будто с недоверчивостью смотря на всю сцену, а на Раскольникова даже с каким-то замешательством. Неожиданное присутствие Заметова неприятно поразило Раскольникова.
«Это еще надо сообразить!» – подумал он.
– Извините, пожалуйста, – начал он, усиленно законфузившись, – Раскольников…
– Помилуйте, очень приятно-с, да и приятно вы так вошли… Что ж, он и здороваться уж не хочет? – кивнул Порфирий Петрович на Разумихина.
– Ей-богу, не знаю, чего он на меня взбесился. Я сказал ему только дорогой, что он на Ромео похож, и… и доказал, и больше ничего, кажется, не было.
– Свинья! – отозвался, не оборачиваясь, Разумихин.
– Значит, очень серьезные причины имел, чтобы за одно словечко так рассердиться, – рассмеялся Порфирий.
– Ну, ты! следователь!.. Ну, да черт с вами со всеми! – отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чем не бывало, подошел к Порфирию Петровичу.
– Шабаш! Все дураки; к делу: вот приятель, Родион Романыч Раскольников, во-первых, наслышан и познакомиться пожелал, а во-вторых, дельце малое до тебя имеет. Ба! Заметов! Ты здесь каким образом? Да разве вы знакомы? Давно ль сошлись?
«Это что еще!» – тревожно подумал Раскольников.
Заметов как будто законфузился, но не очень.
– Вчера у тебя же познакомились, – сказал он развязно.
– Значит, от убытка бог избавил: на прошлой неделе ужасно просил меня, чтобы как-нибудь тебе, Порфирий, отрекомендоваться, а вы и без меня снюхались… Где у тебя табак?
Порфирий Петрович был по-домашнему, в халате, в весьма чистом белье и в стоптанных туфлях. Это был человек лет тридцати пяти, росту пониже среднего, полный и даже с брюшком, выбритый, без усов и без бакенбард, с плотно выстриженными волосами на большой круглой голове, как-то особенно выпукло закругленной на затылке. Пухлое, круглое и немного курносое лицо его было цвета больного, темно-желтого, но довольно бодрое и даже насмешливое. Оно было бы даже и добродушное, если бы не мешало выражение глаз, с каким-то жидким водянистым блеском, прикрытых почти белыми, моргающими, точно подмигивая кому, ресницами. Взгляд этих глаз как-то странно не гармонировал со всею фигурой, имевшею в себе даже что-то бабье, и придавал ей нечто гораздо более серьезное, чем с первого взгляда можно было от нее ожидать.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием. Но Раскольников в коротких и связных словах, ясно и точно изъяснил свое дело и собой остался доволен так, что даже успел довольно хорошо осмотреть Порфирия. Порфирий Петрович тоже ни разу не свел с него глаз во все время. Разумихин, поместившись напротив, за тем же столом, горячо и нетерпеливо следил за изложением дела, поминутно переводя глаза с того на другого и обратно, что уже выходило немного из мерки.
«Дурак!» – ругнул про себя Раскольников.
– Вам следует подать объявление в полицию, – с самым деловым видом отвечал Порфирий, – о том-с, что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом убийстве, – вы просите, в свою очередь, уведомить следователя, которому поручено дело, что такие-то вещи принадлежат вам и что вы желаете их выкупить… или там… да вам, впрочем, напишут.
– То-то и дело, что я, в настоящую минуту, – как можно больше постарался законфузиться Раскольников, – не совсем при деньгах… и даже такой мелочи не могу… я, вот видите ли, желал бы теперь только заявить, что эти вещи мои, но что когда будут деньги…
– Это все равно-с, – ответил Порфирий Петрович, холодно принимая разъяснение о финансах, – а впрочем, можно вам и прямо, если захотите, написать ко мне, в том же смысле, что вот, известясь о том-то и объявляя о таких-то моих вещах, прошу…
– Это ведь на простой бумаге? – поспешил перебить Раскольников, опять интересуясь финансовой частью дела.
– О, на самой простейшей-с! – и вдруг Порфирий Петрович как-то явно насмешливо посмотрел на него, прищурившись и как бы ему подмигнув. Впрочем, это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому что продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было. Раскольников побожился бы, что он ему подмигнул, черт знает для чего.
«Знает!» – промелькнуло в нем как молния.
– Извините, что такими пустяками беспокоил, – продолжал он, несколько сбившись, – вещи мои стоят всего пять рублей, но они мне особенно дороги, как память тех, от кого достались, и, признаюсь, я, как узнал, очень испугался…
– То-то ты так вспорхнулся вчера, когда я Зосимову сболтнул, что Порфирий закладчиков опрашивает! – ввернул Разумихин, с видимым намерением.
Это уже было невыносимо. Раскольников не вытерпел и злобно сверкнул на него загоревшимися гневом черными своими глазами. Тотчас же и опомнился.
– Ты, брат, кажется, надо мной подсмеиваешься? – обратился он к нему с ловко выделанным раздражением. – Я согласен, что, может быть, уже слишком забочусь об этакой дряни, на твои глаза; но нельзя же считать меня за это ни эгоистом, ни жадным, и на мои глаза эти две ничтожные вещицы могут быть вовсе не дрянь. Я тебе уже говорил сейчас, что эти серебряные часы, которым грош цена, единственная вещь, что после отца осталась. Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, – повернулся он вдруг к Порфирию, – и если б она узнала, – отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, – что эти часы пропали, то, клянусь, она была бы в отчаянии! Женщины!
– Да вовсе же нет! Я вовсе не в том смысле! Я совершенно напротив! – кричал огорченный Разумихин.
«Хорошо ли? Натурально ли? Нe преувеличил ли? – трепетал про себя Раскольников. – Зачем сказал: „женщины“?»
– А к вам матушка приехала? – осведомился для чего-то Порфирий Петрович.
– Да.
– Когда же это-с?
– Вчера вечером.
Порфирий помолчал, как бы соображая.
– Вещи ваши ни в каком случае и не могли пропасть, – спокойно и холодно продолжал он. – Ведь я уже давно вас здесь поджидаю.
И как ни в чем не бывало, он заботливо стал подставлять пепельницу Разумихину, беспощадно сорившему на ковер папироской. Раскольников вздрогнул, но Порфирий как будто и не глядел, все еще озабоченный папироской Разумихина.
– Что-о? Поджидал! Да ты разве знал, что и он там закладывал? – крикнул Разумихин.
Порфирий Петрович прямо обратился к Раскольникову:
– Ваши обе вещи, кольцо и часы, были у ней под одну бумажку завернуты, а на бумажке ваше имя карандашом четко обозначено, равно как и число месяца, когда она их от вас получила…
– Как это вы так заметливы?.. – неловко усмехнулся было Раскольников, особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза: но не смог утерпеть и вдруг прибавил: – Я потому так заметил сейчас, что, вероятно, очень много было закладчиков… так что вам трудно было бы их всех помнить… А вы, напротив, так отчетливо всех их помните, и… и…
«Глупо! Слабо! Зачем я это прибавил!»
– А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и не изволили пожаловать, – ответил Порфирий с чуть приметным оттенком насмешливости.
– Я не совсем был здоров.
– И об этом слышал-с. Слышал даже, что уж очень были чем-то расстроены. Вы и теперь как будто бледны?
– Совсем не бледен… напротив, совсем здоров! – грубо и злобно отрезал Раскольников, вдруг переменяя тон. Злоба в нем накипала, и он не мог подавить ее. «А в злобе-то и проговорюсь! – промелькнуло в нем опять. – А зачем они меня мучают!..»
– Не совсем здоров! – подхватил Разумихин. – Эвона сморозил! До вчерашнего дня чуть не без памяти бредил… Ну, веришь, Порфирий, сам едва на ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись – оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть не до полночи, и это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты это представить! Замечательнейший случай!
– И неужели в совершеннейшем бреду? Скажите пожалуйста! – с каким-то бабьим жестом покачал головою Порфирий.
– Э, вздор! Не верьте! А впрочем, ведь вы и без того не верите! – слишком уж со зла сорвалось у Раскольникова. Но Порфирий Петрович как будто не расслышал этих странных слов.
– Да как же мог ты выйти, коли не в бреду? – разгорячился вдруг Разумихин. – Зачем вышел? Для чего?.. И почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
– Надоели они мне очень вчера, – обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, – я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня не сыскали, и денег кучу с собой захватил. Вон господин Заметов видел деньги-то. А что, господин Заметов, умен я был вчера али в бреду, разрешите-ка спор!
Он бы, кажется, так и задушил в эту минуту Заметова. Слишком уж взгляд его и молчание ему не нравились.
– По-моему, вы говорили весьма разумно-с и даже хитро-с, только раздражительны были уж слишком, – сухо заявил Заметов.
– А сегодня сказывал мне Никодим Фомич, – ввернул Порфирий Петрович, – что встретил вас вчера уж очень поздно, в квартире одного, раздавленного лошадьми, чиновника…
– Ну вот хоть бы этот чиновник! – подхватил Разумихин, – ну, не сумасшедший ли был ты у чиновника? Последние деньги на похороны вдове отдал! Ну, захотел помочь – дай пятнадцать, дай двадцать, ну да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!
– А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера и расщедрился… Вон господин Заметов знает, что я клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, – обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, – что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
– Помилуйте-с, напротив, на-а-против! Если бы вы знали, как вы меня интересуете! Любопытно и смотреть и слушать… и я, признаюсь, так рад, что вы изволили, наконец, пожаловать…
– Да дай хоть чаю-то! Горло пересохло! – вскричал Разумихин.
– Прекрасная идея! Может, и все компанию сделают. А не хочешь ли… посущественнее, перед чаем-то?
– Убирайся!
Порфирий Петрович вышел приказать чаю.
Мысли крутились, как вихрь, в голове Раскольникова. Он был ужасно раздражен.
«Главное, даже и не скрываются и церемониться не хотят! А по какому случаю, коль меня совсем не знаешь, говорил ты обо мне с Никодимом Фомичом? Стало быть, уж и скрывать не хотят, что следят за мной, как стая собак! Так откровенно в рожу и плюют! – дрожал он от бешенства. – Ну, бейте прямо, а не играйте, как кошка с мышью. Это ведь невежливо, Порфирий Петрович, ведь я еще, может быть, не позволю-с!.. Встану, да и брякну всем в рожу всю правду; и увидите, как я вас презираю!.. – Он с трудом перевел дыхание. – А что, если мне так только кажется? Что, если это мираж и я во всем ошибаюсь, по неопытности злюсь, подлой роли моей не выдерживаю? Может быть, это все без намерения? Все слова их обыкновенные, но что-то в них есть… Все это всегда можно сказать, но что-то есть. Почему он сказал прямо „у ней“? Почему Заметов прибавил, что я хитро говорил? Почему они говорят таким тоном? Да… тон… Разумихин тут же сидел, почему ж ему ничего не кажется? Этому невинному болвану никогда ничего не кажется! Опять лихорадка!.. Подмигнул мне давеча Порфирий аль нет? Верно, вздор; для чего бы подмигивать? Нервы, что ль, хотят мои раздражить али дразнят меня? Или все мираж, или знают!.. Даже Заметов дерзок… Дерзок ли Заметов? Заметов передумал за ночь. Я и предчувствовал, что передумает! Он здесь как свой, а сам в первый раз. Порфирий его за гостя не считает, к нему задом сидит. Снюхались! Непременно из-за меня снюхались! Непременно до нас обо мне говорили!.. Знают ли про квартиру-то? Поскорей бы уж… Когда я сказал, что квартиру нанять вчера убежал, он пропустил, не поднял… А это я ловко про квартиру ввернул: потом пригодится!.. В бреду, дескать!.. Ха, ха, ха! Он про весь вечер вчерашний знает! Про приезд матери не знал!.. А ведьма и число прописала карандашом!.. Врете, не дамся! Ведь это еще не факты, это только мираж! Нет, вы давайте-ка фактов! И квартира не факт, а бред; я знаю, что им говорить… Знают ли про квартиру-то? Не уйду, не узнав! Зачем я пришел? А вот что я злюсь теперь, так это, пожалуй, и факт! Фу, как я раздражителен! А может, и хорошо; болезненная роль… Он меня ощупывает. Сбивать будет. Зачем я пришел?»
Все это, как молния, пронеслось в его голове.
Порфирий Петрович мигом воротился. Он вдруг как-то повеселел.
– У меня, брат, со вчерашнего твоего голова… Да и весь я как-то развинтился, – начал он совсем другим тоном, смеясь, к Разумихину.
– А что, интересно было? Я ведь вас вчера на самом интересном пункте бросил? Кто победил?
– Да никто, разумеется. На вековечные вопросы съехали, на воздусех парили.
– Вообрази, Родя, на что вчера съехали: есть или нет преступление? Говорил, что до чертиков доврались!
– Что ж удивительного? Обыкновенный социальный вопрос, – рассеянно ответил Раскольников.
– Вопрос был не так формулирован, – заметил Порфирий.
– Не совсем так, это правда, – тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь, по обыкновению. – Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства – и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, – и ничего!..
– Вот и соврал! – крикнул Порфирий Петрович. Он, видимо, оживлялся и поминутно смеялся, смотря на Разумихина, чем еще более поджигал его.
– Н-ничего не допускается! – с жаром перебил Разумихин, – не вру!.. Я тебе книжки ихние покажу: все у них потому, что «среда заела», – и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: «безобразия одни в ней да глупости» – и все одною только глупостью объясняется! Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, – зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется! И выходит в результате, что всё на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере[40] свели! фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище! С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести! Самое легкое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо! Главное – думать не надо! Вся жизненная тайна на двух печатных листках умещается!
– Ведь вот прорвался, барабанит! За руки держать надо, – смеялся Порфирий. – Вообразите, – обернулся он к Раскольникову, – вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, – можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
– И сам знаю, что много, да ты вот что скажи: сорокалетний бесчестит десятилетнюю девочку, – среда, что ль, его на это понудила?
– А что ж, оно в строгом смысле, пожалуй, что и среда, – с удивительною важностью заметил Порфирий, – преступление над девочкой очень и очень даже можно «средой» объяснить.
Разумихин чуть в бешенство не пришел.
– Ну, да хочешь я тебе сейчас выведу, – заревел он, – что у тебя белые ресницы единственно оттого только, что в Иване Великом тридцать пять сажен[41] высоты, и выведу ясно, точно, прогрессивно и даже с либеральным оттенком? Берусь! Ну, хочешь пари!
– Принимаю! Послушаем, пожалуйста, как он выведет!
– Да ведь все притворяется, черт! – вскричал Разумихин, вскочил и махнул рукой. – Ну стоит ли с тобой говорить! Ведь он это все нарочно, ты еще не знаешь его, Родион! И вчера их сторону принял, только чтобы всех одурачить. И что ж он говорил вчера, господи! А они-то ему обрадовались!.. Ведь он по две недели таким образом выдерживает. Прошлого года уверил нас для чего-то, что в монахи идет: два месяца стоял на своем! Недавно вздумал уверять, что женится, что все уж готово к венцу. Платье даже новое сшил. Мы уж стали его поздравлять. Ни невесты, ничего не бывало: все мираж!
– А вот соврал! Я платье сшил прежде. Мне по поводу нового платья и пришло в голову вас всех поднадуть.
– В самом деле вы такой притворщик? – спросил небрежно Раскольников.
– А вы думали нет? Подождите, я и вас проведу, – ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу. По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, – а впрочем, и всегда интересовала меня, – одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название, не помню. Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
– Моя статья? В «Периодической речи»? – с удивлением спросил Раскольников, – я действительно написал полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной книги одну статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».
– А попала в «Периодическую».
– Да ведь «Еженедельная речь» перестала существовать, потому тогда и не напечатали…
– Это правда-с; но, переставая существовать, «Еженедельная речь» соединилась с «Периодической речью», а потому и статейка ваша, два месяца назад, явилась в «Периодической речи». А вы не знали?
Раскольников действительно ничего не знал.
– Помилуйте, да вы деньги можете с них спросить за статью! Какой, однако ж, у вас характер! Живете так уединенно, что таких вещей, до вас прямо касающихся, не ведаете. Это ведь факт-с.
– Браво, Родька! И я тоже не знал! – вскричал Разумихин. – Сегодня же в читальню забегу и нумер спрошу! Два месяца назад? Которого числа? Все равно разыщу! Вот штука-то! И не скажет!
– А вы почему узнали, что статья моя? Она буквой подписана.
– А случайно, и то на днях. Через редактора; я знаком… Весьма заинтересовался.
– Я рассматривал, помнится, психологическое состояние преступника в продолжение всего хода преступления.
– Да-с, и настаиваете, что акт исполнения преступления сопровождается всегда болезнию. Очень, очень оригинально, но… меня, собственно, не эта часть вашей статейки заинтересовала, а некоторая мысль, пропущенная в конце статьи, но которую вы, к сожалению, проводите только намеком, неясно… Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан.
Раскольников усмехнулся усиленному и умышленному искажению своей идеи.
– Как? Что такое? Право на преступление? Но ведь не потому, что «заела среда»? – с каким-то даже испугом осведомился Разумихин.
– Нет, нет, не совсем потому, – ответил Порфирий. – Все дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных» и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется, если только не ошибаюсь?
– Да как же это? Быть не может, чтобы так! – в недоумении бормотал Разумихин.
Раскольников усмехнулся опять. Он разом понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью. Он решился принять вызов.
– Это не совсем так у меня, – начал он просто и скромно. – Впрочем, признаюсь, вы почти верно ее изложили, даже, если хотите, и совершенно верно… (Ему точно приятно было согласиться, что совершенно верно.) Разница единственно в том, что я вовсе не настаиваю, чтобы необыкновенные люди непременно должны и обязаны были творить всегда всякие бесчинства, как вы говорите. Мне кажется даже, что такую статью и в печать бы не пропустили. Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует. Вы изволите говорить, что статья моя неясна; я готов ее вам разъяснить, по возможности. Я, может быть, не ошибусь, предполагая, что вам, кажется, того и хочется; извольте-с. По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству. Из этого, впрочем, вовсе не следует, чтобы Ньютон имел право убивать кого вздумается, встречных и поперечных, или воровать каждый день на базаре. Далее, помнится мне, я развиваю в моей статье, что все… ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами,[42] Наполеонами и так далее, все до единого были преступниками, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь. Замечательно даже, что большая часть этих благодетелей и установителей человечества были особенно страшные кровопроливцы. Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками, – более или менее, разумеется. Иначе трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее они, конечно, не могут согласиться, опять-таки по природе своей, а по-моему, так даже и обязаны не соглашаться. Одним словом, вы видите, что до сих пор тут нет ничего особенно нового. Это тысячу раз было напечатано и прочитано. Что же касается до моего деления людей на обыкновенных и необыкновенных, то я согласен, что оно несколько произвольно, но ведь я же на точных цифрах и не настаиваю. Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По-моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, – смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, – это заметьте. В этом только смысле я и говорю в моей статье об их праве на преступление. (Вы припомните, у нас ведь с юридического вопроса началось.) Впрочем, тревожиться много нечего: масса никогда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется (более или менее). Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели. И те и другие имеют совершенно одинаковое право существовать. Одним словом, у меня все равносильное право имеют, и – vive la guerre éternélle,[43] – до Нового Иерусалима, разумеется!
– Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?
– Верую, – твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.
– И-и-и в бога веруете? Извините, что так любопытствую.
– Верую, – повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.
– И-и в воскресение Лазаря веруете?
– Ве-верую. Зачем вам все это?
– Буквально веруете?
– Буквально.
– Вот как-с… так полюбопытствовал. Извините-с. Но позвольте, – обращаюсь к давешнему, – ведь их не всегда же казнят; иные напротив…
– Торжествуют при жизни? О да, иные достигают и при жизни, и тогда…
– Сами начинают казнить?
– Если надо и, знаете, даже большею частию. Вообще замечание ваше остроумно.
– Благодарю-с. Но вот что скажите: чем же бы отличить этих необыкновенных-то от обыкновенных? При рождении, что ль, знаки такие есть? Я в том смысле, что тут надо бы поболее точности, так сказать, более наружной определенности: извините во мне естественное беспокойство практического и благонамеренного человека, но нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы там, что ли, какие?.. Потому, согласитесь, если произойдет путаница и один из одного разряда вообразит, что он принадлежит к другому разряду, и начнет «устранять все препятствия», как вы весьма счастливо выразились, так ведь тут…
– О, это весьма часто бывает! Это замечание ваше еще даже остроумнее давешнего…
– Благодарю-с…
– Не стоит-с; но примите в соображение, что ошибка возможна ведь только со стороны первого разряда, то есть «обыкновенных» людей, (как я, может быть, очень неудачно, их назвал). Несмотря на врожденную склонность их к послушанию, по некоторой игривости природы, в которой не отказано даже и корове, весьма многие из них любят воображать себя передовыми людьми, «разрушителями» и лезть в «новое слово», и это совершенно искренно-с. Действительно же новых они в то же время весьма часто не замечают и даже презирают, как отсталых и унизительно думающих людей. Но, по-моему, тут не может быть значительной опасности, и вам, право, нечего беспокоиться, потому что они никогда далеко не шагают. За увлечение, конечно, их можно иногда бы посечь, чтобы напомнить им свое место, но не более; тут и исполнителя даже не надо: они сами себя посекут, потому что очень благонравны; иные друг дружке эту услугу оказывают, а другие сами себя собственноручно… Покаяния разные публичные при сем на себя налагают, – выходит красиво и назидательно, одним словом, вам беспокоиться нечего… Такой закон есть.
– Ну, по крайней мере, с этой стороны вы меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, «необыкновенных-то» этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?
– О, не беспокойтесь и в этом, – тем же тоном продолжал Раскольников. – Вообще людей с новою мыслию, даже чуть-чуть только способных сказать хоть что-нибудь новое, необыкновенно мало рождается, даже до странности мало. Ясно только одно, что порядок зарождения людей, всех этих разрядов и подразделений, должно быть весьма верно и точно определен каким-нибудь законом природы. Закон этот, разумеется, теперь неизвестен, но я верю, что он существует и впоследствии может стать и известным. Огромная масса людей, материал, для того только и существует на свете, чтобы, наконец, чрез какое-то усилие, каким-то таинственным до сих пор процессом, посредством какого-нибудь перекрещивания родов и пород, понатужиться и породить, наконец, на свет, ну хоть из тысячи одного, хотя сколько-нибудь самостоятельного человека. Еще с более широкою самостоятельностию рождается, может быть, из десяти тысяч один (я говорю примерно, наглядно). Еще с более широкою – из ста тысяч один. Гениальные люди из миллионов, а великие гении, завершители человечества, может быть, по истечении многих тысячей миллионов людей на земле. Одним словом, в реторту, в которой все это происходит, я не заглядывал. Но определенный закон непременно есть и должен быть; тут не может быть случая.
– Да что вы оба, шутите, что ль? – вскричал наконец Разумихин. – Морочите вы друг друга иль нет? Сидят и один над другим подшучивают! Ты серьезно, Родя?
Раскольников молча поднял на него свое бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия.
– Ну, брат, если действительно это серьезно, то… Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, – и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, – это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…
– Совершенно справедливо, страшнее-с, – отозвался Порфирий.
– Нет, ты как-нибудь да увлекся! Тут ошибка. Я прочту… Ты увлекся! Ты не можешь так думать… Прочту.
– В статье всего этого нет, там только намеки, – проговорил Раскольников.
– Так-с, так-с, – не сиделось Порфирию, – мне почти стало ясно теперь, как вы на преступление изволите смотреть-с, но… уж извините меня за мою назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!) – видите ли-с: успокоили вы меня давеча очень-с насчет ошибочных-то случаев смешения обоих разрядов, но… меня все тут практические разные случаи опять беспокоят! Ну как иной какой-нибудь муж али юноша вообразит, что он Ликург али Магомет… – будущий, разумеется, – да и давай устранять к тому все препятствия… Предстоит, дескать, далекий поход, а в поход деньги нужны… ну и начнет добывать себе для похода… знаете?
Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже глаз на него не поднял.
– Я должен согласиться, – спокойно отвечал он, – что такие случаи действительно должны быть. Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку попадаются; молодежь в особенности.
– Вот видите-с. Ну так как же-с?
– Да и так же, – усмехнулся Раскольников, – не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, – чего же беспокоиться? И ищите вора!..
– Ну, а коль сыщем?
– Туда ему и дорога.
– Вы таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
– Да какое вам до нее дело?
– Да так уж, по гуманности-с.
– У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, – опричь каторги.
– Ну, а действительно-то гениальные, – нахмурясь, спросил Разумихин, – вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?
– Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть, – прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора.
Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся и взял фуражку. Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как вошел давеча, и чувствовал это. Все встали.
– Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть, – заключил опять Порфирий Петрович, – позвольте еще вопросик один (очень уж я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить, единственно только, чтобы не забыть-с…
– Хорошо, скажите вашу идейку, – серьезный и бледный стоял перед ним в ожидании Раскольников.
– Ведь вот-с… право, не знаю, как бы удачнее выразиться… идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с… Ведь вот-с, когда вы вашу статейку-то сочиняли, – ведь уж быть того не может, хе, хе! чтобы вы сами себя не считали, – ну хоть на капельку, – тоже человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово, – в вашем то есть смысле-с… Ведь так-с?
– Очень может быть, – презрительно ответил Раскольников.
Разумихин сделал движение.
– А коль так-с, то неужели вы бы сами решились, – ну там, ввиду житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования как-нибудь всему человечеству, – перешагнуть через препятствие-то?.. Ну, например, убить и ограбить?..
И он как-то вдруг опять подмигнул ему левым глазом и рассмеялся неслышно, – точь-в-точь как давеча.
– Если б я и перешагнул, то уж, конечно бы, вам не сказал, – с вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников.
– Нет-с, это ведь я так только интересуюсь, собственно для уразумения вашей статьи, в литературном только одном отношении-с…
«Фу, как это явно и нагло!» – с отвращением подумал Раскольников.
– Позвольте вам заметить, – отвечал он сухо, – что Магометом иль Наполеоном я себя не считаю… ни кем бы то ни было из подобных лиц, следственно, и не могу, не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения о том, как бы я поступил.
– Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает? – с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий. Даже в интонации его голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.
– Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором укокошил? – брякнул вдруг из угла Заметов.
Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия. Разумихин мрачно нахмурился. Ему уж и прежде стало как будто что-то казаться. Он гневно посмотрел кругом. Прошла минута мрачного молчания. Раскольников повернулся уходить.
– Вы уж уходите! – ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку. – Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра. Я буду там часов этак в одиннадцать, наверно. Все и устроим… поговорим… Вы же, как один из последних, там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли… – прибавил он с добродушнейшим видом.
– Вы хотите меня официально допрашивать, со всею обстановкой? – резко спросил Раскольников.
– Зачем же-с? Покамест это вовсе не требуется. Вы не так поняли. Я, видите ли, не упускаю случая и… и со всеми закладчиками уже разговаривал… от иных отбирал показания… а вы, как последний… Да вот, кстати же! – вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, – кстати вспомнил, что ж это я!.. – повернулся он к Разумихину, – вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил… ну, ведь и сам знаю, сам знаю, – повернулся он к Раскольникову, – что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
– В восьмом, – отвечал Раскольников, неприятно почувствовав в ту же секунду, что мог бы этого и не говорить.
– Так проходя-то в восьмом часу-с, по лестнице-то, не видали ль хоть вы, во втором-то этаже, в квартире-то отворенной – помните? двух работников или хоть одного из них? Они красили там, не заметили ли? Это очень, очень важно для них!..
– Красильщиков? Нет, не видал… – медленно и как бы роясь в воспоминаниях отвечал Раскольников, в тот же миг напрягаясь всем существом своим и замирая от муки поскорей бы отгадать, в чем именно ловушка, и не просмотреть бы чего? – Нет, не видал, да и квартиры такой, отпертой, что-то не заметил… а вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и торжествовал) – так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню… это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили и меня к стене прижали… а красильщиков – нет, не помню, чтобы красильщики были… да и квартиры отпертой нигде, кажется, не было. Да: не было…
– Да ты что же! – крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись и сообразив, – да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня там был? Ты что спрашиваешь-то?
– Фу! перемешал! – хлопнул себя по лбу Порфирий. – Черт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит! – обратился он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, – нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто их, в восьмом часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
– Так надо быть внимательнее, – угрюмо заметил Разумихин.
Последние слова были сказаны уже в передней. Порфирий Петрович проводил их до самой двери чрезвычайно любезно. Оба вышли мрачные и хмурые на улицу и несколько шагов не говорили ни слова. Раскольников глубоко перевел дыхание…

Quest'ultimo stava già entrando nelle stanze. Entrò con un'aria tale, come se si trattenesse con tutte le sue forze per non scoppiare in qualche modo a ridere. Dietro di lui, con un'espressione completamente stravolta e feroce, rosso come una peonia, allampanato e goffo, entrò Razumichin, pieno di vergogna. Il suo volto e tutta la sua figura erano davvero ridicoli in quel momento e giustificavano la risata di Raskolnikov. Raskolnikov, non ancora presentato, si inchinò al padrone di casa che stava in mezzo alla stanza e li guardava interrogativamente, gli porse la mano e la strinse, ancora con evidente sforzo per reprimere la sua allegria e, almeno, pronunciare due o tre parole per presentarsi. Ma non appena riuscì ad assumere un'aria seria e a mormorare qualcosa, improvvisamente, quasi involontariamente, guardò di nuovo Razumichin e a quel punto non riuscì più a trattenersi: la risata soffocata esplose con tanto più impeto quanto più si era trattenuta fino a quel momento. La straordinaria ferocia con cui Razumichin accoglieva quella risata «sincera» conferiva all’intera scena un’aria di allegria sincerissima e, soprattutto, di naturalezza. Razumichin, come se volesse, contribuì ancora di più alla situazione.
– Al diavolo! – ruggì, agitando la mano, e proprio in quel momento la sbatté contro un tavolino rotondo su cui era posato un bicchiere di tè ormai vuoto. Tutto volò via e tintinnò.
– Ma perché rompere le sedie, signori, è un danno per le casse! – gridò allegramente Porfirij Petrovich.
La scena si presentava così: Raskolnikov rideva, dimenticandosi della propria mano in quella del padrone, ma, sapendo come comportarsi, aspettava il momento giusto per concludere il tutto il più presto e il più naturalmente possibile. Razumichin, definitivamente sconcertato dalla caduta del tavolino e dal bicchiere in frantumi, guardò cupamente i cocci, sputò e si voltò bruscamente verso la finestra, dove rimase di spalle al pubblico, con il volto terribilmente accigliato, guardando fuori senza vedere nulla. Porfirij Petrovich rideva e voleva ridere, ma era evidente che aveva bisogno di spiegazioni. In un angolo, su una sedia, sedeva Zametov, che si era alzato all'ingresso degli ospiti e stava in piedi in attesa, con la bocca aperta in un sorriso, ma guardando l'intera scena con perplessità e persino con una sorta di scetticismo, e Raskolnikov addirittura con un certo imbarazzo. La presenza inaspettata di Zametov colpì sgradevolmente Raskolnikov.
«E ora che faccio?» pensò.
– Mi scusi, per favore – esordì, visibilmente imbarazzato – Raskolnikov…
– Ma figurati, è un vero piacere, e che bel modo di entrare... Ebbene, non vuole nemmeno salutarmi? – disse Porfirij Petrovich indicando Razumichin.
– Giuro su Dio, non so perché si sia arrabbiato con me. Gli ho solo detto che assomiglia a Romeo, e… e gliel’ho dimostrato, e non credo ci sia stato nient’altro.
– Maiale! – rispose Razumichin senza voltarsi.
– Allora aveva motivi molto seri per arrabbiarsi così tanto per una sola parola – rise Porfirij.
– Ma dai, investigatore!… Beh, al diavolo tutti voi! – sbottò Razumichin e improvvisamente, ridendo lui stesso, con un’espressione allegra, come se nulla fosse, si avvicinò a Porfirij Petrovich.
– Che confusione! Sono tutti degli sciocchi; veniamo al sodo: ecco qui un amico, Rodion Romanovich Raskolnikov, che, in primo luogo, ha sentito parlare di te e ha voluto farti la conoscenza, e in secondo luogo, ha una piccola faccenda da affidarti. Ma dai! Zametov! Che ci fai qui? Ma vi conoscete? Da quanto tempo vi frequentate?
«Ma che succede!» – pensò Raskolnikov con apprensione.
Zametov sembrò un po' confuso, ma non troppo.
– Ci siamo conosciuti ieri da te – disse con disinvoltura.
– Allora, Dio mi ha risparmiato una seccatura: la settimana scorsa mi hai pregato tantissimo di presentarti in qualche modo a te, Porfirij, e voi vi siete già conosciuti senza di me… Dove hai il tabacco?
Porfirij Petrovich era in abiti da casa, in vestaglia, con biancheria molto pulita e scarpe consumate. Era un uomo di trentacinque anni, di statura inferiore alla media, corpulento e persino con la pancia, rasato, senza baffi né basette, con i capelli tagliati cortissimi su una grande testa rotonda, in qualche modo particolarmente bombata sulla nuca. Il suo viso paffuto, rotondo e un po' camuso aveva il colorito di un malato, giallo scuro, ma piuttosto vivace e persino beffardo. Sarebbe stato persino bonario, se non fosse stato per l'espressione degli occhi, con una sorta di luccichio liquido e acquoso, coperti da ciglia quasi bianche, che sbattono come se strizzassero l'occhio a qualcuno. Lo sguardo di quegli occhi non si armonizzava in qualche modo stranamente con l'intera figura, che aveva in sé persino qualcosa di femminile, e le conferiva un'aria molto più seria di quanto ci si potesse aspettare a prima vista.
Non appena Porfirij Petrovich sentì che l'ospite aveva «una faccenda» da discutere con lui, lo invitò subito a sedersi sul divano, si accomodò all'altra estremità e fissò l'ospite, in trepidante attesa che esponga la questione, con quell’attenzione intensificata e fin troppo seria che a prima vista risulta persino opprimente e imbarazzante, soprattutto tra estranei, e soprattutto se ciò che si sta esponendo, a proprio giudizio, è ben lungi dall’essere all’altezza di un’attenzione così straordinariamente importante che vi viene prestata. Ma Raskolnikov, con parole brevi e concise, espose la sua questione in modo chiaro e preciso e rimase così soddisfatto di sé che riuscì persino a osservare abbastanza bene Porfirij. Anche Porfirij Petrovich non distolse mai lo sguardo da lui per tutto il tempo. Razumichin, seduto di fronte a lui allo stesso tavolo, seguiva con fervore e impazienza l'esposizione del caso, spostando lo sguardo da uno all'altro ogni istante, cosa che già superava un po' il limite.
«Idiota!» imprecò tra sé e sé Raskolnikov.
– Dovete sporgere denuncia alla polizia – rispose Porfirij con aria molto professionale – dicendo, cioè, che, essendo venuto a conoscenza di tale evento, cioè di questo omicidio, chiedete, a vostra volta, di informare l’investigatore incaricato del caso che tali oggetti vi appartengono e che desiderate riscattarli… o qualcosa del genere… ma, del resto, le scriveranno.
– Il fatto è che io, in questo preciso momento – cercò di confondersi il più possibile Raskolnikov – non sono proprio a posto con i soldi… e non posso nemmeno permettermi una tale sciocchezza… vedete, vorrei solo dichiarare che questi oggetti sono miei, ma che quando avrò i soldi…
– Non importa, – rispose Porfirij Petrovich, accogliendo con freddezza le spiegazioni finanziarie, – ma, se volete, potete anche scrivermi direttamente, nel senso che, informandomi di questo e comunicandomi quelle mie cose, vi prego…
– Ma è su carta semplice? – si affrettò a interrompere Raskolnikov, interessandosi di nuovo alla parte finanziaria della questione.
– Oh, sulla più semplice che ci sia! – e all’improvviso Porfirij Petrovič lo guardò in modo chiaramente beffardo, socchiudendo gli occhi e come se gli facesse l’occhiolino. Del resto, forse a Raskolnikov era solo sembrato così, perché durò un istante. Per lo meno, qualcosa del genere ci fu. Raskolnikov avrebbe giurato che gli avesse fatto l'occhiolino, chissà per quale motivo.
«Lo sa!» – gli balenò nella mente come un lampo.
– Mi scusi se l'ho disturbata per queste sciocchezze – continuò, un po' sconcertato – le mie cose valgono solo cinque rubli, ma mi sono particolarmente care, come ricordo di coloro da cui le ho ricevute, e, lo confesso, quando l'ho saputo mi sono spaventato molto...
– Ecco perché ieri ti sei agitato così tanto quando ho detto a Zosim che Porfirij sta interrogando i prestatori! – intervenne Razumichin, con evidente intenzione.
Era ormai insopportabile. Raskolnikov non riuscì a trattenersi e lo fulminò con i suoi occhi neri infuocati dalla rabbia. Immediatamente si riprese.
– Fratel mio, mi sembra che tu mi stia prendendo in giro? – gli disse con finta irritazione. – Sono d’accordo che, forse, mi preoccupo troppo di queste sciocchezze, ai tuoi occhi; ma non puoi certo considerarmi né egoista né avido per questo, e ai miei occhi queste due insignificanti cosette potrebbero non essere affatto sciocchezze. Ti ho già detto poco fa che questo orologio d'argento, che non vale un fico secco, è l'unica cosa che mi è rimasta di mio padre. Ridete pure di me, ma mia madre è venuta a trovarmi – si voltò improvvisamente verso Porfirij – e se venisse a sapere – si voltò di nuovo in fretta verso Razumichin, sforzandosi in modo particolare di far tremare la voce – che questo orologio è sparito, vi giuro che sarebbe disperata! Le donne!
– Ma no, affatto! Non intendevo affatto questo! Al contrario! – gridò Razumichin, mortificato.
«Va bene? È naturale? Non ho esagerato? – tremava dentro di sé Raskolnikov. – Perché ho detto: “le donne”?»
– Sua madre è venuta a trovarla? – chiese Porfirij Petrovich, senza un motivo preciso.
– Sì.
– E quando?
– Ieri sera.
Porfirij rimase in silenzio, come se stesse riflettendo.
– Le tue cose non potevano assolutamente sparire – continuò con calma e freddezza. – Dopotutto, ti sto aspettando qui da un bel po'.
E come se nulla fosse, cominciò premurosamente a porgere il posacenere a Razumichin, che aveva spento senza pietà la sigaretta sul tappeto. Raskolnikov trasalì, ma Porfirij sembrava non guardarlo, ancora preoccupato per la sigaretta di Razumichin.
– Cosaaaa? Lo stava aspettando! Ma come facevi a sapere che anche lui era lì? – gridò Razumichin.
Porfirij Petrovič si rivolse direttamente a Raskolnikov:
– I suoi due oggetti, l’anello e l’orologio, erano avvolti in un unico foglio di carta, sul quale era chiaramente indicato a matita il suo nome, così come la data del mese in cui li aveva ricevuti da lei…
– Come mai è così perspicace?.. – sorrise imbarazzato Raskolnikov, sforzandosi in particolare di guardarlo dritto negli occhi: ma non riuscì a trattenersi e aggiunse improvvisamente: – L’ho notato solo ora perché probabilmente c’erano molti clienti… quindi le sarebbe stato difficile ricordarli tutti… E lei, al contrario, li ricorda tutti così chiaramente, e... e...
«Che sciocchezza! Che debolezza! Perché l'ho aggiunto!»
– E quasi tutti i prestatori sono ormai noti, quindi solo voi non avete voluto venire, – rispose Porfirio con una sfumatura appena percettibile di scherno.
– Non stavo molto bene.
– Ne ho sentito parlare. Ho sentito persino che eravate molto turbato da qualcosa. E anche adesso mi sembrate pallido?
– Non sono affatto pallido… al contrario, sono in perfetta salute! – ribatté bruscamente e con rabbia Raskolnikov, cambiando improvvisamente tono. La rabbia in lui stava montando e non riusciva a reprimerla. «E nella rabbia mi sfuggirà qualcosa! – gli balenò di nuovo nella mente. – Ma perché mi tormentano!..»
– Non è del tutto in salute! – intervenne Razumichin. – Ha detto una sciocchezza! Fino a ieri delirava quasi senza memoria… Beh, credici, Porfirij, lui stesso a malapena in piedi, e non appena noi, io e Zosimov, ieri ci siamo voltati – si è vestito ed è scappato di soppiatto e ha bighellonato da qualche parte fino a quasi mezzanotte, e questo in un delirio totale, te lo dico io, riesci a immaginarlo! Un caso straordinario!
– E davvero in un delirio totale? Mi dica, la prego! – Porfirij scosse la testa con un gesto un po’ da donna.
– Ehi, sciocchezze! Non ci creda! Del resto, lei non ci crede comunque! – sbottò Raskolnikov con troppa rabbia. Ma Porfirij Petrovich sembrò non aver sentito quelle strane parole.
– Ma come hai potuto uscire, se non in preda a un delirio? – si infuriò all’improvviso Razumichin. – Perché sei uscito? A che scopo?.. E perché proprio di nascosto? Beh, avevi un po’ di buon senso allora? Ora che ogni pericolo è passato, te lo dico chiaramente!
– Ieri mi avevano davvero stufato – disse all’improvviso Raskolnikov rivolgendosi a Porfirij con un sorrisetto sfacciato e provocatorio – e sono scappato da loro per affittare un appartamento, in modo che non mi trovassero, e ho portato con me un sacco di soldi. Ecco, il signor Zametov ha visto i soldi. E allora, signor Zametov, ieri ero lucido o in preda al delirio? Mi aiuti a risolvere la questione!
Sembrava che in quel momento avrebbe potuto strangolare Zametov. Il suo sguardo e il suo silenzio gli davano davvero fastidio.
– Secondo me, lei ha parlato in modo molto sensato e persino astuto, solo che era un po' troppo irritabile – disse seccamente Zametov.
– E oggi Nicodimo Fomich mi ha detto – intervenne Porfirij Petrovich – che ieri l’ha incontrato molto tardi, nell’appartamento di un funzionario, schiacciato dai cavalli…
– Beh, almeno questo funzionario! – intervenne Razumichin, – beh, non era forse pazzo quel funzionario? Ha dato gli ultimi soldi alla vedova per il funerale! Beh, se voleva aiutare, che gli desse quindici, venti, ma che se ne tenesse almeno tre zecchini, invece ha sborsato tutti e venticinque!
– E se avessi trovato un tesoro da qualche parte e tu non lo sapessi? Ecco perché ieri mi sono lasciato andare… Il signor Zametov sa che ho trovato un tesoro!… – Vi chiedo scusa, per favore – si rivolse a Porfirij con le labbra tremanti – per avervi disturbato per mezz’ora con queste sciocchezze. Vi ho stufato, vero?
– Ma no, al contrario, al-con-trario! Se sapeste quanto mi interessate! È curioso sia guardare che ascoltare… e, lo confesso, sono così felice che abbiate finalmente deciso di venire…
– Ma dateci almeno un po' di tè! Ho la gola secca! – esclamò Razumichin.
– Ottima idea! Magari ci unirà tutta la compagnia. E non vorresti... qualcosa di più sostanzioso, prima del tè?
– Vattene!
Porfirij Petrovich uscì per ordinare il tè.
I pensieri turbinavano come un vortice nella testa di Raskolnikov. Era terribilmente irritato.
«La cosa peggiore è che non si nascondono nemmeno e non vogliono nemmeno fare le cerimonie! E in che occasione, visto che non mi conosci affatto, hai parlato di me con Nicodimo Fomich? A quanto pare, non vogliono nemmeno nascondere che mi seguono come un branco di cani! Mi sputano in faccia con tutta questa franchezza!» – tremava di rabbia. – Beh, colpitemi di petto, invece di giocare come un gatto con un topo. È scortese, Porfirij Petrovich, perché forse non ve lo permetterò... Mi alzerò e sbatterò in faccia a tutti la verità; e vedrete quanto vi disprezzo! – Riprese fiato a fatica. – E se fosse solo una mia impressione? E se fosse un miraggio e mi sbagliassi su tutto, se mi arrabbiassi per inesperienza, se non riuscissi a sopportare il mio ruolo meschino? Forse è tutto involontario? Le loro parole sono banali, ma c’è qualcosa in esse… Si può sempre dire tutto questo, ma c’è qualcosa. Perché ha detto proprio «da lei»? Perché Zametov ha aggiunto che parlavo con astuzia? Perché parlano con quel tono? Sì… il tono… Razumichin era seduto proprio lì, perché a lui non sembra nulla? A quell’innocente sciocco non sembra mai nulla! Di nuovo la febbre!.. Porfirij mi ha fatto l’occhiolino poco fa, o no? Certo, sciocchezze; perché avrebbe dovuto farmi l’occhiolino? I miei nervi vogliono irritarmi o mi prendono in giro? O è tutto un miraggio, oppure lo sanno!... Anche Zametov è sfacciato... Zametov è sfacciato? Zametov ha cambiato idea durante la notte. Me lo sentivo che avrebbe cambiato idea! Lui qui è di casa, mentre io sono qui per la prima volta. Porfirij non lo considera un ospite, gli volta le spalle. Si sono accordati! Sicuramente si sono accordati a causa mia! Sicuramente hanno parlato di me prima che arrivassimo... Sanno forse dell'appartamento? Che si sbrighino... Quando ieri ho detto che sarei scappato per affittare un appartamento, lui ha lasciato correre, non ha approfondito... E io ho abilmente infilato la questione dell'appartamento: tornerà utile... Nel delirio, si direbbe... Ah, ah, ah! Lui sa tutto della serata di ieri! Non sapeva dell’arrivo di mia madre!... Eppure la strega ha scritto la data a matita!... Mentite, non me la faccio fare! Dopotutto questi non sono ancora fatti, è solo un miraggio! No, datemi dei fatti! E l’appartamento non è un fatto, ma un delirio; so cosa dire loro… Sanno dell’appartamento? Non me ne andrò senza averlo scoperto! Perché sono venuto? E se c’è una cosa che mi fa arrabbiare adesso, beh, questo forse è un fatto! Che irritabile che sono! Ma forse va bene così; un ruolo doloroso… Mi sta sondando. Cercherà di farmi sbilanciare. Perché sono venuto?»
Tutto questo gli balenò nella mente come un lampo.
Porfirij Petrovič si riprese all’istante. Improvvisamente sembrò rallegrarsi.
– Amico mio, da ieri ho in testa la tua storia… E mi sento tutto un po’ sballato – esordì con tono completamente diverso, ridendo, rivolgendosi a Razumichin.
– E allora, è stato interessante? Ti ho lasciato proprio nel momento più interessante ieri, no? Chi ha vinto?
– Nessuno, ovviamente. Si sono scontrati sulle domande eterne, hanno volato nell’aria.
– Immagina, Rodja, su cosa siamo finiti ieri: il crimine esiste o no? Ti dicevo che ci siamo spinti fino all’inverosimile!
– Che c'è di strano? Una normale questione sociale, – rispose distrattamente Raskolnikov.
– La questione non era formulata in questi termini, – osservò Porfirij.
– Non proprio, è vero, – concordò subito Razumichin, affrettandosi e infiammandosi, come al solito. – Vedi, Rodion: ascolta e di' la tua opinione. Voglio farlo. Ieri mi sono dato da fare con loro e ti ho aspettato; ho parlato di te anche a loro, dicendo che saresti venuto… Si è iniziato con la visione dei socialisti. È nota la visione: il crimine è una protesta contro l’anormalità dell’assetto sociale – e solo questo, e nient’altro, e non si ammettono altre ragioni – e nient’altro!
– Ecco che hai mentito! – gridò Porfirij Petrovich. A quanto pare si stava rianimando e rideva di tanto in tanto, guardando Razumichin, il che lo infuriava ancora di più.
– N-niente di tutto questo è ammissibile! – lo interruppe con veemenza Razumichin, – non sto mentendo!… Ti mostrerò i loro libri: secondo loro è tutta colpa dell’«ambiente», e nient’altro! La loro frase preferita! Da qui ne consegue che se si organizza la società in modo normale, allora tutti i crimini scompariranno in un colpo solo, poiché non ci sarà motivo di protestare, e tutti diventeranno virtuosi in un istante. La natura non viene presa in considerazione, la natura viene bandita, non ci si affida alla natura! Per loro non è l’umanità che, sviluppandosi per via storica e viva fino in fondo, si convertirà da sé, alla fine, in una società normale, ma, al contrario, un sistema sociale, uscito da qualche mente matematica, sistemerà immediatamente tutta l’umanità e in un istante la renderà virtuosa e senza peccato, prima di qualsiasi processo vitale, senza alcun percorso storico e vivo! Ecco perché odiano così istintivamente la storia: «non ci sono che orrori e sciocchezze» – e tutto si spiega solo con la sciocchezza! Ecco perché non amano il processo vitale della vita: non serve un’anima viva! L'anima viva della vita esige, l'anima viva non obbedisce alla meccanica, l'anima viva è sospettosa, l'anima viva è retrograda! E qui, anche se puzza un po' di cadavere, si può fare di gomma – ma non è viva, non ha volontà, è schiava, non si ribellerà! E il risultato è che tutto è stato ridotto alla sola posa dei mattoni e alla disposizione dei corridoi e delle stanze nel falansterio[40] ! Il falansterio è pronto, ma la vostra natura non è ancora pronta per il falansterio, vuole la vita, non ha ancora completato il processo vitale, è troppo presto per il cimitero! Con una sola logica non si può saltare la natura! La logica prevede tre casi, ma ce ne sono un milione! Tagliare via tutto il milione e ridurre tutto a un'unica questione di comfort! La soluzione più facile del problema! Seducentemente chiara, e non c'è bisogno di pensare! L'importante è non pensare! Tutto il mistero della vita sta in due fogli stampati!
– Ma guarda, si è sbilanciato, sta tamburellando! Bisogna tenergli le mani, – rise Porfirij. – Immaginate, – si rivolse a Raskolnikov, – proprio così ieri sera, in una stanza, in sei, e dopo avergli fatto bere del punch, – riuscite a immaginarlo? No, fratello, menti: «l’ambiente» conta molto in un crimine; te lo confermo io.
– Lo so anch’io che conta molto, ma dimmi una cosa: un quarantenne disonora una bambina di dieci anni – è forse il contesto che lo ha spinto a farlo?
– Ebbene, in senso stretto, forse sì, l’ambiente – osservò Porfirij con sorprendente importanza – il crimine contro la bambina si può benissimo spiegare con l’«ambiente».
Razumikhin andò quasi su tutte le furie.
– Beh, vuoi che ti dimostri subito – ruggì – che le tue ciglia bianche sono dovute esclusivamente al fatto che a Ivan il Grande ci sono trentacinque sažen[41] di altezza, e te lo dimostrerò in modo chiaro, preciso, progressivo e persino con una sfumatura liberale? Ci sto! Beh, vuoi scommettere!
– Accetto! Ascoltiamo, per favore, come lo dimostrerà!
– Ma è tutto finto, diamine! – esclamò Razumichin, balzando in piedi e agitando la mano. – Ma che senso ha discutere con te! Lo fa apposta, tu ancora non lo conosci, Rodion! E ieri si è schierato dalla loro parte solo per ingannare tutti. E cosa ha detto ieri, santo cielo! E loro ne erano così contenti!. Dopotutto, resiste così per due settimane. L’anno scorso ci ha convinto per qualche motivo che sarebbe entrato in convento: per due mesi ha tenuto duro! Di recente si è messo in testa di assicurarci che si sarebbe sposato, che tutto era già pronto per le nozze. Si è persino fatto cucire un abito nuovo. Avevamo già iniziato a fargli gli auguri. Niente sposa, non c’era nulla: tutto un miraggio!
– E invece ho mentito! Ho cucito l'abito prima. È proprio a causa del vestito nuovo che mi è venuto in mente di prendervi tutti in giro.
– Davvero sei un tale simulatore? – chiese con nonchalance Raskolnikov.
– E pensava che non lo fossi? Aspetti, la prenderò in giro anch’io, – ah, ah, ah! No, vede, le dirò tutta la verità. A proposito di tutte queste questioni, dei crimini, dell’ambiente, delle ragazze, mi è venuto in mente ora – e del resto mi ha sempre interessato – un suo articolo. «Sul crimine»… o come si chiama, ho dimenticato il titolo, non ricordo. Due mesi fa ho avuto il piacere di leggerlo su «Periodicheskaya Rech».
– Il mio articolo? Su «Periodicheskaya Rech»? – chiese con stupore Raskolnikov, – in effetti ne ho scritto uno sei mesi fa, quando sono uscito dall’università, a proposito di un libro, ma l’ho portato allora al giornale «Ezhenedelnaya Rech», non a «Periodicheskaya».
– E invece è finita su «Periodicheskaya».
– Ma “Parola settimanale” ha cessato di esistere, ecco perché allora non l’hanno pubblicato…
– È vero; ma, cessando di esistere, «La Parola Settimanale» si è fusa con «La Parola Periodica», ed è per questo che il suo breve articolo, pubblicato due mesi fa, è apparso su «La Parola Periodica». Non lo sapeva?
Raskolnikov non ne sapeva davvero nulla.
– Ma scusi, può chiedere loro dei soldi per l’articolo! Che carattere ha, però! Vive in modo così isolato che non sa cose che la riguardano direttamente. È un dato di fatto.
– Bravo, Rodka! Neanch’io lo sapevo! – esclamò Razumichin. – Oggi stesso farò un salto in biblioteca e chiederò il numero! Due mesi fa? Di che giorno? Lo troverò comunque! Che cosa strana! E non lo dice!
– E come ha fatto a sapere che l’articolo era mio? È firmato con le iniziali.
– Per caso, proprio qualche giorno fa. Tramite il redattore; lo conosco… Mi ha molto interessato.
– Se ricordo bene, ho esaminato lo stato psicologico del criminale durante l'intero svolgimento del crimine.
– Sì, e lei insiste sul fatto che l’atto di commettere il crimine sia sempre accompagnato da una malattia. Molto, molto originale, ma… in realtà non è questa parte del suo articolo ad avermi interessato, bensì una certa idea accennata alla fine dell’articolo, ma che lei, purtroppo, sviluppa solo con un accenno, in modo poco chiaro… In una parola, se ricorda, viene fatto un accenno al fatto che al mondo esisterebbero alcune persone che potrebbero… cioè non tanto che potrebbero, quanto che avrebbero il pieno diritto di commettere ogni sorta di misfatti e crimini, e che per loro la legge non varrebbe.
Raskolnikov sorrise di fronte alla distorsione forzata e intenzionale della sua idea.
– Come? Che cosa significa? Il diritto di commettere un crimine? Ma non sarà mica perché «l'ambiente è diventato opprimente»? – chiese Razumichin con una certa apprensione.
– No, no, non proprio per questo – rispose Porfirij. – Il fatto è che nel loro articolo tutte le persone vengono in qualche modo divise in «ordinarie» e «straordinarie». Quelli normali devono vivere in obbedienza e non hanno il diritto di trasgredire la legge, perché, vedete, sono normali. E quelli straordinari hanno il diritto di commettere ogni sorta di crimini e di trasgredire la legge in ogni modo, proprio perché sono straordinari. È così da voi, mi sembra, se non mi sbaglio?
– Ma come? Non può essere così! – mormorò Razumichin perplesso.
Raskolnikov sorrise di nuovo. Capì subito di cosa si trattasse e dove volevano spingerlo; ricordava il suo articolo. Decise di accettare la sfida.
– Non è proprio così nel mio caso – esordì con semplicità e modestia. – Tuttavia, lo ammetto, l’ha descritta quasi correttamente, anzi, se vuole, in modo del tutto corretto… (Gli faceva sicuramente piacere concordare sul fatto che fosse del tutto corretto.) L'unica differenza è che io non insisto affatto sul fatto che le persone straordinarie debbano necessariamente e obbligatoriamente compiere sempre ogni sorta di sconsideratezza, come lei dice. Mi sembra addirittura che un articolo del genere non verrebbe nemmeno pubblicato. Ho semplicemente accennato al fatto che una persona «straordinaria» ha il diritto… cioè non un diritto ufficiale, ma il diritto di permettere alla propria coscienza di scavalcare… altri ostacoli, e solo nel caso in cui la realizzazione della sua idea (a volte salvifica, forse, per l’intera umanità) lo richieda. Voi dite che il mio articolo è poco chiaro; sono pronto a spiegarvelo, per quanto possibile. Forse non sbaglio nel supporre che sia proprio questo ciò che desiderate; prego. A mio avviso, se le scoperte di Keplero e di Newton, a causa di qualche combinazione, non potessero in alcun modo diventare note agli uomini se non con il sacrificio della vita di una, dieci, cento e così via persone, che ostacolassero tale scoperta o si ponessero sulla strada come un ostacolo, allora Newton avrebbe il diritto, e sarebbe persino obbligato… eliminare queste dieci o cento persone, per rendere note le sue scoperte a tutta l'umanità. Da ciò, tuttavia, non ne consegue affatto che Newton avesse il diritto di uccidere chiunque gli capitasse a tiro, o di rubare ogni giorno al mercato. Inoltre, mi sembra di ricordare di aver sviluppato nel mio articolo che tutti… beh, ad esempio, anche i legislatori e i fondatori dell’umanità, a partire dai più antichi, passando per Licurgo, Solone, Maometto, l’[42] i Napoleoni e così via, tutti, senza eccezioni, erano criminali, già solo per il fatto che, emanando una nuova legge, violavano così quella antica, venerata dalla società e tramandata dai padri, e, naturalmente, non si fermavano nemmeno davanti al sangue, se solo il sangue (a volte del tutto innocente e versato valorosamente per la legge antica) potesse aiutarli. È persino notevole che la maggior parte di questi benefattori e fondatori dell'umanità fossero particolarmente terribili spargitori di sangue. In una parola, deduco che tutti, non solo i grandi, ma anche le persone che escono un po' dai binari, cioè anche solo un po' capaci di dire qualcosa di nuovo, devono, per loro stessa natura, essere necessariamente dei criminali – più o meno, naturalmente. Altrimenti è difficile per loro uscire dai binari, e rimanere nei binari, naturalmente, non possono accettare, sempre per loro stessa natura, e secondo me sono addirittura obbligati a non accettare. In una parola, vedete che finora non c’è nulla di particolarmente nuovo. Questo è stato mille volte stampato e letto. Per quanto riguarda la mia divisione delle persone in ordinarie e straordinarie, sono d'accordo che sia un po' arbitraria, ma d'altronde non insisto su cifre precise. Credo solo nella mia idea principale. Essa consiste proprio nel fatto che le persone, per legge di natura, si dividono in generale in due categorie: quella inferiore (gli ordinari), cioè, per così dire, il materiale che serve unicamente a generare simili a sé, e quella propriamente delle persone, cioè di coloro che hanno il dono o il talento di dire una parola nuova nel proprio ambiente. Le suddivisioni qui, naturalmente, sono infinite, ma i tratti distintivi di entrambe le categorie sono piuttosto netti: la prima categoria, cioè il materiale, in generale, è costituita da persone per natura conservatrici, ordinate, che vivono nell’obbedienza e amano essere obbedienti. A mio avviso, esse sono tenute ad essere obbedienti, perché questa è la loro vocazione, e in questo non c’è assolutamente nulla di umiliante per loro. La seconda categoria è costituita da coloro che trasgrediscono la legge, i distruttori, o che sono inclini a farlo, a giudicare dalle loro capacità. I crimini di queste persone, ovviamente, sono relativi e molto vari; per la maggior parte essi esigono, in modi molto diversi, la distruzione del presente in nome di un futuro migliore. Ma se per la propria idea deve scavalcare anche solo un cadavere, del sangue, allora dentro di sé, in coscienza, può, a mio avviso, concedersi il permesso di scavalcare il sangue – a seconda, però, dell’idea e della sua portata – notatelo bene. È solo in questo senso che parlo nel mio articolo del loro diritto al crimine. (Ricorderete che da noi si è iniziato proprio con una questione giuridica.) Del resto, non c’è molto da preoccuparsi: la massa non riconosce quasi mai loro questo diritto, li giustizia e li impicca (più o meno) e così, in modo del tutto giusto, adempie al suo compito conservatore, con la differenza, tuttavia, che nelle generazioni successive questa stessa massa mette i giustiziati su un piedistallo e li venera (più o meno). La prima categoria è sempre quella dei signori del presente, la seconda quella dei signori del futuro. I primi preservano il mondo e ne aumentano il numero; i secondi muovono il mondo e lo conducono verso la meta. E gli uni e gli altri hanno lo stesso identico diritto di esistere. In una parola, per me hanno tutti lo stesso diritto, e – vive la guerre éternelle,[43] – fino alla Nuova Gerusalemme, naturalmente!
– Allora crede davvero nella Nuova Gerusalemme?
– Ci credo, – rispose con fermezza Raskolnikov; mentre diceva questo e per tutta la durata della sua lunga tirata, guardava a terra, fissando un punto sul tappeto.
– E-e-e crede in Dio? Mi scusi se sono così curioso.
– Ci credo, – ripeté Raskolnikov, alzando gli occhi su Porfirij.
– E-e crede nella resurrezione di Lazzaro?
– Ci-ci credo. Perché le interessa tutto questo?
– Ci crede letteralmente?
– Letteralmente.
– Ecco... era solo per curiosità. Mi scusi. Ma mi permetta, – mi rivolgo a colui che parlava poco fa, – dopotutto non sempre vengono giustiziati; altri, al contrario...
– Trionfano mentre sono in vita? Oh sì, alcuni raggiungono il successo mentre sono in vita, e allora…
– Cominciano a giustiziare da soli?
– Se necessario e, sa, anche nella maggior parte dei casi. In generale, la sua osservazione è arguta.
– Grazie. Ma mi dica: come si distinguono questi straordinari da quelli ordinari? Alla nascita, forse, ci sono dei segni particolari? Intendo dire che qui ci vorrebbe un po' più di precisione, per così dire, una maggiore certezza esteriore: mi scusi la naturale inquietudine di un uomo pratico e ben intenzionato, ma non si potrebbe, ad esempio, introdurre un abbigliamento speciale, indossare qualcosa, dei marchi o qualcosa del genere?.. Perché, concorderete, se si creasse confusione e uno della prima categoria immaginasse di appartenere alla seconda e cominciasse a «eliminare tutti gli ostacoli», come avete molto felicemente espresso, allora qui...
– Oh, succede molto spesso! Questa tua osservazione è ancora più spiritosa di quella di poco fa…
– Grazie mille…
– Non c'è di che; ma tenga presente che l'errore è possibile solo da parte della prima categoria, cioè delle persone «comuni» (come forse, in modo molto infelice, le ho definite). Nonostante la loro innata propensione all’obbedienza, per una certa giocosità della natura, di cui non è priva nemmeno una mucca, moltissimi di loro amano immaginarsi come persone all’avanguardia, «rivoluzionari», e lanciarsi in «nuove idee», e lo fanno in modo del tutto sincero. In realtà, però, molto spesso non si accorgono delle novità e le disprezzano addirittura, come persone arretrate e dal pensiero umiliante. Ma, a mio avviso, qui non può esserci un pericolo significativo, e voi, in verità, non avete nulla di cui preoccuparvi, perché non si allontanano mai molto. Per il loro entusiasmo, certo, a volte si potrebbero punire per ricordare loro il proprio posto, ma non di più; qui non serve nemmeno un esecutore: si puniscono da soli, perché sono molto ben educati; alcuni rendono questo servizio l’uno all’altro, mentre altri lo fanno di proprio pugno… In questo contesto si impongono diverse penitenze pubbliche – ne viene fuori qualcosa di bello e istruttivo, in una parola, non avete nulla di cui preoccuparvi… Esiste una legge del genere.
– Beh, almeno da questo punto di vista mi avete tranquillizzato un po’; ma ecco di nuovo il guaio: ditemi, per favore, quanti sono questi «fuori dal comune» che hanno il diritto di far fuori gli altri? Io, certo, sono pronto a inchinarmi, ma dovete ammettere che sarebbe spaventoso se fossero davvero tanti, eh?
– Oh, non si preoccupi nemmeno di questo – proseguì Raskolnikov con lo stesso tono. – In generale, le persone dotate di un pensiero innovativo, anche solo minimamente capaci di dire qualcosa di nuovo, nascono in numero straordinariamente esiguo, persino stranamente esiguo. Una cosa è chiara: l'ordine di nascita delle persone, di tutte queste categorie e sottocategorie, deve essere definito in modo molto preciso e accurato da una qualche legge della natura. Questa legge, ovviamente, ora è sconosciuta, ma credo che esista e che in futuro possa diventare nota. L'enorme massa di persone, il materiale, esiste al mondo solo per questo: per sforzarsi, attraverso uno sforzo, un processo finora misterioso, per mezzo di un incrocio di stirpi e razze, e dare finalmente alla luce, anche se solo uno su mille, un uomo almeno in qualche misura autonomo. Con un'autonomia ancora più ampia nasce, forse, uno su diecimila (parlo per approssimazione, per chiarire). Con un’autonomia ancora più ampia, uno su centomila. Gli uomini geniali tra milioni, e i grandi geni, i coronatori dell’umanità, forse dopo che sulla terra si saranno succeduti molti miliardi di persone. Insomma, non ho sbirciato nella provetta in cui tutto questo avviene. Ma una legge precisa c’è sicuramente e deve esserci; qui non può esserci il caso.
– Ma cosa state facendo voi due, state scherzando? – esclamò infine Razumichin. – Vi state prendendo in giro a vicenda o no? State lì seduti a scherzare l’uno con l’altro! Dici sul serio, Rodja?
Raskolnikov alzò in silenzio verso di lui il suo volto pallido e quasi triste, senza rispondere. E a Razumichin sembrò strano, accanto a quel volto tranquillo e triste, l'ironia palese, insistente, irritante e scortese di Porfirij.
– Beh, fratello, se davvero è una cosa seria, allora... Hai certamente ragione nel dire che non è una novità e che assomiglia a tutto ciò che abbiamo letto e sentito mille volte; ma ciò che è davvero originale in tutto questo – e che, con mio grande sgomento, appartiene davvero solo a te – è che, dopotutto, giustifichi il sangue in nome della coscienza e, perdonami, addirittura con tale fanatismo... In questo, quindi, sta il pensiero principale del tuo articolo. Perché questa autorizzazione a spargere sangue in nome della coscienza, questa… questa, secondo me, è più terribile di un’autorizzazione ufficiale a spargere sangue, legale…
– Hai perfettamente ragione, è più terribile, – rispose Porfirio.
– No, ti sei lasciato trasportare! C'è un errore. Leggerò... Ti sei lasciato trasportare! Non puoi pensarla così... Leggerò.
– Nell’articolo non c’è nulla di tutto questo, ci sono solo allusioni, – disse Raskolnikov.
– Sì, sì, – non riusciva a stare fermo Porfirij, – ora mi è quasi chiaro come lei intenda considerare il crimine, ma… mi scusi per la mia insistenza (la sto disturbando davvero troppo, me ne vergogno!) – vede, signore: mi ha tranquillizzato molto poco fa riguardo ai casi errati di confusione tra le due categorie, ma… tutti questi casi pratici diversi continuano a preoccuparmi! Beh, se un uomo o un giovane immagina di essere Licurgo o Maometto... – futuro, ovviamente – e si mette a rimuovere tutti gli ostacoli... C'è, diciamo, una lunga spedizione in vista, e per la spedizione servono soldi... e allora comincia a procurarseli per la spedizione... capite?
Zametov sbuffò improvvisamente dal suo angolo. Raskolnikov non alzò nemmeno lo sguardo verso di lui.
– Devo ammettere – rispose con calma – che casi del genere devono esserci davvero. Soprattutto gli sciocchi e i vanitosi abboccano a questa esca; i giovani in particolare.
– Ecco, vede. E allora, come si fa?
– Ebbene, è così – sorrise Raskolnikov – non è colpa mia. È così e sarà sempre così. Ecco, lui (indicò Razumichin) ha appena detto che io spargo sangue. E allora? La società è fin troppo ben fornita di esili, prigioni, investigatori giudiziari, lavori forzati – di cosa preoccuparsi? E cercate il ladro!
– Beh, e se lo troviamo?
– Che vada lì.
– Lei è davvero logico. Ebbene, e la sua coscienza?
– Che te ne importa di lei?
– Beh, solo per umanità.
– Chi la possiede, soffra, se si rende conto dell’errore. Questa è la sua punizione, oltre alla reclusione.
– Beh, ma i veri geniali – chiese Razumichin accigliandosi – proprio quelli a cui è concesso di uccidere, quelli proprio non dovrebbero soffrire affatto, nemmeno per il sangue versato?
– A che serve qui la parola «devono»? Qui non c’è né permesso né divieto. Che soffra, se prova pietà per la vittima… La sofferenza e il dolore sono sempre obbligatori per una coscienza ampia e un cuore profondo. Le persone veramente grandi, mi sembra, debbano provare una grande tristezza al mondo – aggiunse improvvisamente pensieroso, quasi fuori dal tono della conversazione.
Alzò gli occhi, guardò tutti pensieroso, sorrise e prese il berretto. Era troppo calmo rispetto a come era entrato poco prima, e se ne rendeva conto. Tutti si alzarono.
– Ebbene, rimproveratemi o no, arrabbiatevi o no, ma non posso trattenermi – concluse di nuovo Porfirij Petrovich – permettetemi ancora una domandina (vi sto davvero dando fastidio!), volevo solo sfoggiare una piccola idea, solo per non dimenticarla…
– Va bene, dica la sua idea – disse Raskolnikov, serio e pallido, in piedi davanti a lui in attesa.
– Insomma… davvero, non so come dirlo in modo più appropriato… l’idea è un po’ troppo giocosa… psicologica, insomma… Vede, quando ha scritto il suo articolo, – non può darsi, eh, eh! che lei non si considerasse, – almeno un po’, – anche lei una persona «straordinaria» e portatrice di una novità, – nel senso che intende lei… È così, vero?
– È molto probabile – rispose con disprezzo Raskolnikov.
Razumichin fece un gesto.
– E se fosse così, allora vi decidereste davvero – beh, diciamo, a causa di qualche sventura o difficoltà della vita o per aiutare in qualche modo l’umanità intera – a superare quell’ostacolo?.. Beh, per esempio, uccidere e derubare?..
E all’improvviso gli fece di nuovo l’occhiolino con l’occhio sinistro e rise silenziosamente, – proprio come poco prima.
– Se l’avessi fatto, di certo non glielo avrei detto – rispose Raskolnikov con disprezzo provocatorio e altezzoso.
– No, signore, è solo per curiosità, in realtà per comprendere il suo articolo, solo dal punto di vista letterario...
«Che cosa ovvia e sfacciata!» – pensò Raskolnikov con disgusto.
– Mi permetta di farle notare – rispose seccamente – che non mi considero né Maometto né Napoleone… né alcuno di personaggi simili; di conseguenza, non potendo essere nessuno di loro, non posso darle una spiegazione soddisfacente su come avrei agito.
– Ma dai, chi è che da noi in Russia non si crede Napoleone ormai? – esclamò all’improvviso Porfirij con una familiarità spaventosa. Anche nell’intonazione della sua voce c’era questa volta qualcosa di particolarmente chiaro.
– Non sarà mica un futuro Napoleone quello che la settimana scorsa ha fatto fuori la nostra Alena Ivanovna con un'ascia? – sbottò all'improvviso Zametov dall'angolo.
Raskolnikov taceva e guardava Porfirij con sguardo fisso e deciso. Razumichin si accigliò cupamente. Già prima gli era sembrato di intuire qualcosa. Guardò intorno con aria adirata. Passò un minuto di cupo silenzio. Raskolnikov si voltò per andarsene.
– Se ne vada pure! – disse Porfirij con tono affabile, tendendo la mano con estrema cortesia. – Sono molto, molto lieto di averla conosciuta. E per quanto riguarda la sua richiesta, non abbia alcun dubbio. Scriva proprio come le ho detto. Anzi, meglio ancora, venga lei stesso da me… uno di questi giorni… magari già domani. Sarò lì verso le undici, probabilmente. Sistemiamo tutto... parliamo... Lei, essendo stato lì tra gli ultimi, forse potrebbe dirci qualcosa... – aggiunse con aria bonaria.
– Vuole interrogarmi ufficialmente, con tutte le formalità del caso? – chiese bruscamente Raskolnikov.
– Ma perché mai? Per ora non ce n’è affatto bisogno. Lei mi ha frainteso. Vede, non perdo occasione e… e ho già parlato con tutti gli informatori… ho raccolto testimonianze da alcuni… e lei, come l’ultimo… Ma guarda un po'! – esclamò, improvvisamente rallegrato da qualcosa – mi sono appena ricordato, chi sono io... – si voltò verso Razumichin – è proprio tu che mi hai riempito le orecchie di quel Nikolashka... Beh, lo so anch’io, lo so anch’io – si voltò verso Raskolnikov – che il ragazzo è pulito, ma che ci vuoi fare, e ho dovuto disturbare anche Mitka… ecco di cosa si tratta, ecco il nocciolo della questione: mentre scendeva le scale allora… mi permetta: lei era all’ottavo piano, vero?
– Alle otto – rispose Raskolnikov, sentendo in quel preciso istante che avrebbe fatto meglio a non dirlo.
– Allora, passando alle otto, sulle scale, non ha visto forse, al secondo piano, nell’appartamento aperto – ricorda? – due operai o almeno uno di loro? Stavano dipingendo lì, non li ha notati? È molto, molto importante per loro!
– I Krasilshchikov? No, non li ho visti… – rispose Raskolnikov lentamente, come se stesse rovistando nei propri ricordi, mentre nello stesso istante si irrigidiva con tutto se stesso e si bloccava, tormentato dal desiderio di indovinare al più presto in cosa consistesse esattamente la trappola e di non lasciarsi sfuggire nulla. – No, non l’ho visto, e non ho nemmeno notato un appartamento del genere, aperto… ma al quarto piano (aveva ormai compreso appieno la trappola e trionfava) – ricordo che un funzionario si stava trasferendo dall’appartamento… di fronte a quello di Alena Ivanovna… ricordo… questo lo ricordo chiaramente… dei soldati portavano fuori un divano e mi hanno spinto contro il muro… e i tinteggiatori – no, non ricordo che ci fossero dei tinteggiatori… e mi sembra che non ci fosse nessun appartamento aperto da nessuna parte. Sì: non c’era…
– Ma che dici! – gridò all’improvviso Razumichin, come se si fosse ripreso e avesse capito – ma i tinteggiatori hanno dipinto proprio il giorno dell’omicidio, e lui era lì da tre giorni? Che cosa stai chiedendo?
– Accidenti! Ho fatto confusione! – si diede una pacca sulla fronte Porfirij. – Accidenti, questa faccenda mi fa perdere la testa! – si rivolse, quasi scusandosi, a Raskolnikov – è così importante per noi sapere se qualcuno li ha visti, alle otto, nell’appartamento, che mi è venuto in mente proprio ora che anche voi potreste dirlo… ho fatto un gran pasticcio!
– Allora bisogna stare più attenti – osservò cupamente Razumichin.
Le ultime parole furono pronunciate già nell'anticamera. Porfirij Petrovich li accompagnò fino alla porta con estrema cortesia. Entrambi uscirono cupi e accigliati in strada e per alcuni passi non dissero una parola. Raskolnikov tirò un profondo sospiro...