Capitolo Tre

– Здоров, здоров! – весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении со вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка появлялось в его движениях.
Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.
Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки. Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости как бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть не в бешенство.
– Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, – сказал Раскольников, приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же просияла, – и уже не по-вчерашнему это говорю, – прибавил он, обращаясь к Разумихину и дружески пожимая его руку.
– А я так даже подивился на него сегодня, – начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. – Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? – прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
– Очень может быть, – холодно ответил Раскольников.
– Я к тому говорю, – продолжал Зосимов, разлакомившись, – что ваше совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то будет даже и хуже. Этих первоначальных причин я не знаю, но вам они должны быть известны. Вы человек умный и, уж конечно, над собой наблюдали. Мне кажется, начало вашего расстройства совпадает отчасти с выходом вашим из университета. Вам без занятий оставаться нельзя, а потому труд и твердо поставленная перед собою цель, мне кажется, очень бы могли вам помочь.
– Да, да, вы совершенно правы… вот я поскорей поступлю в университет, и тогда все пойдет… как по маслу…
Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами, был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.
– Как, он у вас был и ночью? – спросил Раскольников, как будто встревожившись. – Стало быть, и вы тоже не спали после дороги?
– Ах, Родя, ведь это все только до двух часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.
– Я тоже не знаю, чем его благодарить, – продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. – Отклонив вопрос денежный, – вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), я уж и не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю… и… и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
– Да вы не раздражайтесь, – засмеялся через силу Зосимов, – предположите, что вы мой первый пациент, ну а наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.
– Я уж не говорю про него, – прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, – а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня не видал.
– Эк ведь врет! Да ты в чувствительном настроении, что ли, сегодня? – крикнул Разумихин.
Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
– Про вас же, маменька, я и говорить не смею, – продолжал он будто заученный с утра урок, – сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь, вчера, измучиться в ожидании моего возвращения. – Сказав это, он вдруг, молча и с улыбкой, протянул руку сестре. Но в улыбке этой мелькнуло на этот раз настоящее, неподдельное чувство. Дуня тотчас же схватила и горячо пожала протянутую ей руку, обрадованная и благодарная. В первый раз обращался он к ней после вчерашней размолвки. Лицо матери осветилось восторгом и счастьем при виде этого окончательного и бессловного примирения брата с сестрой.
– Вот за это-то я его и люблю! – прошептал все преувеличивающий Разумихин, энергически повернувшись на стуле. – Есть у него эти движения!..
«И как это у него все хорошо выходит, – думала мать про себя, – какие у него благородные порывы и как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее недоумение с сестрой – тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо… И какие у него глаза прекрасные, и какое все лицо прекрасное!.. Он собой даже лучше Дунечки… Но, боже мой, какой у него костюм, как он ужасно одет! У Афанасия Ивановича в лавке Вася, рассыльный, лучше одет!.. И так бы вот, так бы, кажется, и бросилась к нему, и обняла его, и… заплакала, – а боюсь, боюсь… какой-то он, господи!.. Вот ведь и ласково говорит, а боюсь! Ну чего я боюсь?..»
– Ах, Родя, ты не поверишь, – подхватила она вдруг, спеша ответить на его замечание, – как мы с Дунечкой вчера были… несчастны! Теперь, как уж все прошло и кончилось и все мы опять счастливы, – можно рассказать. Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а эта женщина, – а, да вот она! Здравствуй, Настасья!.. Говорит она нам вдруг, что ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора, в бреду, на улицу и что тебя побежали отыскивать. Ты не поверишь, что с нами было! Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, – ты его не помнишь, Родя, – тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой только день могли вытащить. А мы, конечно, еще более преувеличили. Хотели было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть с его помощию… потому что ведь мы были одни, совершенно одни, – протянула она жалобным голосом и вдруг совсем осеклась, вспомнив, что заговаривать о Петре Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то, «что все уже опять совершенно счастливы».
– Да, да… все это, конечно, досадно… – пробормотал в ответ Раскольников, но с таким рассеянным и почти невнимательным видом, что Дунечка в изумлении на него посмотрела.
– Что бишь я еще хотел, – продолжал он, с усилием припоминая, – да: пожалуйста, маменька, и ты, Дунечка, не подумайте, что я не хотел к вам сегодня первый прийти и ждал вас первых.
– Да что это ты, Родя! – вскричала Пульхерия Александровна, тоже удивляясь.
«Что он, по обязанности, что ли, нам отвечает? – подумала Дунечка, – и мирится, и прощения просит, точно службу служит али урок затвердил».
– Я только что проснулся и хотел было идти, да меня платье задержало; забыл вчера сказать ей… Настасье… замыть эту кровь. Только что теперь успел одеться.
– Кровь! Какую кровь? – встревожилась Пульхерия Александровна.
– Это так… не беспокойтесь. Это кровь оттого, что вчера, когда я шатался несколько в бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека… чиновника одного…
– В бреду? Но ведь ты все помнишь, – прервал Разумихин.
– Это правда, – как-то особенно заботливо ответил на это Раскольников, – помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да туда ходил, да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.
– Слишком известный феномен, – ввязался Зосимов, – исполнение дела иногда мастерское, прехитрейшее, а управление поступками, начало поступков, расстроено и зависит от разных болезненных впечатлений. Похоже на сон.
«А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня почти за сумасшедшего считает», – подумал Раскольников.
– Да ведь этак, пожалуй, и здоровые так же, – заметила Дунечка, с беспокойством смотря на Зосимова.
– Довольно верное замечание, – ответил тот, – в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что «больные» несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту. А гармонического человека, это правда, совсем почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч по одному встречается, да и то в довольно слабых экземплярах…
При слове «помешанный», неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на любимую тему Зосимова, все поморщились. Раскольников сидел, как бы не обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он что-то продолжал соображать.
– Ну, так что ж этот раздавленный? Я тебя перебил! – крикнул поскорей Разумихин.
– Что? – как бы проснулся тот, – да… ну и запачкался в крови, когда помогал его переносить в квартиру… Кстати, маменька, я одну непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме. Я вчера все деньги, которые вы мне прислали, отдал… его жене… на похороны. Теперь вдова, чахоточная, жалкая женщина…. трое маленьких сирот, голодные… в доме пусто… и еще одна дочь есть… Может быть, вы бы и сами отдали, кабы видели… Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались. Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь, не то: «Crevez, chiens, si vous n’ êtes pas contents!»[39] – Он рассмеялся. – Так ли, Дуня?
– Нет, не так, – ответила Дуня.
– Ба! да и ты… с намерениями! – пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. – Я бы должен был это сообразить… Что ж, и похвально; тебе же лучше… и дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее – несчастна будешь, а перешагнешь, – может, еще несчастнее будешь… А впрочем, все это вздор! – прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. – Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, – заключил он резко и отрывисто.
– Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! – сказала обрадованная мать.
– Не будьте уверены, – ответил он, скривив рот в улыбке. Последовало молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
«А ведь точно они боятся меня», – подумал сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна действительно, чем больше молчала, тем больше и робела.
«Заочно, кажется, так ведь любил их», – промелькнуло в его голове.
– Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! – вдруг выскочила Пульхерия Александровна.
– Какая это Марфа Петровна?
– Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об ней писала тебе.
– А-а-а, да, помню… так умерла? Ах, в самом деле? – вдруг встрепенулся он, точно проснувшись. – Неужели умерла? Отчего же?
– Представь себе, скоропостижно! – заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, – и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
– Разве они так жили? – спросил он, обращаясь к сестре.
– Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив. Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь лет… Как-то вдруг потерял терпение.
– Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?
– Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не могу, – чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
– Случилось это у них утром, – продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна. – После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом, говорят, с большим аппетитом…
– Избитая-то?
– …У ней, впрочем, и всегда была эта… привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню… Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней удар!
– Еще бы! – сказал Зосимов.
– И больно он ее избил?
– Ведь это все равно, – отозвалась Дуня.
– Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, – раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
– Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, – вырвалось у Пульхерии Александровны.
– Да что вы, боитесь, что ль, меня все? – сказал он с искривившеюся улыбкою.
– Это действительно правда, – сказала Дуня, прямо и строго смотря на брата. – Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
– Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя… Зачем ты, Дуня! – заговорила в смущении Пульхерия Александровна, – это я, вправду, ехала сюда, всю дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу… и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что я! Я и теперь счастлива… Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя…
– Полноте, маменька, – с смущением пробормотал он, не глядя на нее и сжав ее руку, – успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
– Что ты? – крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с недоумением.
– Да что вы все такие скучные! – вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, – скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну, говорите же! Станем разговаривать… Собрались и молчим… Ну, что-нибудь!
– Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, – сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
– Чего ты, Родя? – недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
– Так, ничего, одну штуку вспомнил, – отвечал он и вдруг засмеялся.
– Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал… – пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. – Мне, однако ж, пора; я еще зайду, может быть… если застану…
Он откланялся и вышел.
– Какой прекрасный человек! – заметила Пульхерия Александровна.
– Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… – заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, – уж не помню, где я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! – кивнул он на Разумихина, – нравится он тебе, Дуня? – спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
– Очень, – ответила Дуня.
– Фу, какой ты… свинтус! – произнес страшно сконфузившийся и покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
– Да куда ты?
– Я тоже… мне надо.
– Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не ходи… А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю…
– Это подарок Марфы Петровны, – ответила Дуня.
– И предорогие, – прибавила Пульхерия Александровна.
– А-а-а! какие большие, почти не дамские.
– Я такие люблю, – сказала Дуня.
«Стало быть, не женихов подарок», – подумал Разумихин и неизвестно чему обрадовался.
– А я думал, что Лужина подарок, – заметил Раскольников.
– Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
– А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, – вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.
– Ах, друг мой, да! – Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой и Разумихиным.
– Гм! Да! а что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая девочка была, – продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, – совсем хворая; нищим любила подавать и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да… помню… очень помню. Дурнушка такая… собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная… Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил… (Он задумчиво улыбнулся.) Так… какой-то бред весенний был…
– Нет, тут не один бред весенний, – с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
– Ты и теперь ее любишь! – проговорила растроганная Пульхерия Александровна.
– Ее-то? Теперь? Ах да… вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том свете… и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается…
Он со вниманием посмотрел на них.
– Вот и вас… точно из-за тысячи верст на вас смотрю… Да и черт знает, зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? – прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
– Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, – сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, – я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
– Квартира?.. – отвечал он рассеянно. – Да, квартира много способствовала… я об этом тоже думал… А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, – прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, – стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно решить сегодня, – так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он обрадовался делу, как выходу.
– Вот что, Дуня, – начал он серьезно и сухо, – я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не должна. Один кто-нибудь. Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.
– Родя, Родя! Да ведь это все то же самое, что и вчера, – горестно воскликнула Пульхерия Александровна, – и почему ты все подлецом себя называешь, не могу я этого выносить! И вчера то же самое…
– Брат, – твердо и тоже сухо отвечала Дуня, – во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
«Лжет! – думал он про себя, кусая ногти со злости. – Гордячка! Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры! Они и любят, точно ненавидят. О, как я… ненавижу их всех!»
– Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, – продолжала Дунечка, – потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все, чего он от меня ожидает, я, стало быть, его не обманываю… Зачем ты так сейчас улыбнулся?
Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.
– Все исполнишь? – спросил он, ядовито усмехаясь.
– До известного предела. И манера и форма сватовства Петра Петровича показали мне тотчас же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит… Чего ты опять смеешься?
– А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной… Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало быть, продаешь себя за деньги и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
– Неправда, не лгу!.. – вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, – я не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его. К счастию, я могу в этом убедиться наверно, и даже сегодня же. А такой брак не есть подлость, как ты говоришь! А если бы ты был и прав, если б я действительно решилась на подлость, – разве не безжалостно с твоей стороны так со мной говорить? Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в тебе-то, может быть, нет? Это деспотизм, это насилие! Если я погублю кого, так только себя одну… Я еще никого не зарезала!.. Что ты так смотришь на меня? Что ты так побледнел? Родя, что с тобой? Родя, милый!..
– Господи! До обморока довела! – вскричала Пульхерия Александровна.
– Нет, нет… вздор… ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем не обморок… Дались вам эти обмороки!.. Гм! да… что бишь я хотел? Да: каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он… ценит, что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?
– Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, – сказала Дунечка.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он с большим любопытством взял его. Но, прежде чем развернуть, он вдруг как-то с удивлением посмотрел на Дунечку.
– Странно, – проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою мыслию, – да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого хочешь!
Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени смотрел на сестру, как бы озадаченный.
Он развернул, наконец, письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного удивления; потом медленно и внимательно начал читать и прочел два раза. Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да и все ждали чего-то особенного.
– Это мне удивительно, – начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, – ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, – а ведь как безграмотно пишет.
Все пошевелились; совсем не того ожидали.
– Да ведь они и все так пишут, – отрывисто заметил Разумихин.
– Ты разве читал?
– Да.
– Мы показывали, Родя, мы… советовались давеча, – начала сконфузившаяся Пульхерия Александровна.
– Это, собственно, судейский слог, – перебил Разумихин, – судейские бумаги до сих пор так пишутся.
– Судейский? Да, именно судейский, деловой… Не то чтоб уж очень безграмотно, да и не то чтоб уж очень литературно; деловой!..
– Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, – заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.
– Что ж, если хвалится, так и есть чем, – я не противоречу. Ты, сестра, кажется, обиделась, что я из всего письма такое фривольное замечание извлек, и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над тобой с досады. Напротив, мне по поводу слога пришло в голову одно совсем не лишнее, в настоящем случае, замечание. Там есть одно выражение: «пеняйте на себя», поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть угроза, что он тотчас уйдет, если я приду. Эта угроза уйти – все равно что угроза вас обеих бросить, если будете непослушны, и бросить теперь, когда уже в Петербург вызвал. Ну, как ты думаешь: можно ли таким выражением от Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?
– Н-нет, – отвечала Дунечка, оживляясь, – я очень поняла, что это слишком наивно выражено и что он, может быть, только не мастер писать… Это ты хорошо рассудил, брат. Я даже не ожидала…
– Это по-судейски выражено, а по-судейски иначе написать нельзя, и вышло грубее, чем, может быть, он хотел. Впрочем, я должен тебя несколько разочаровать: в этом письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой счет, и довольно подленькая. Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и не «под предлогом похорон», а прямо на похороны, и не в руки дочери – девицы, как он пишет, «отъявленного поведения» (и которую я вчера в первый раз в жизни видел), а именно вдове. Во всем этом я вижу слишком поспешное желание меня размарать и с вами поссорить. Выражено же опять по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью весьма наивною. Человек он умный, но чтоб умно поступать – одного ума мало. Все это рисует человека и… не думаю, чтоб он тебя много ценил. Сообщаю же тебе единственно для назидания, потому что искренно желаю тебе добра…
Дунечка не отвечала; решение ее было еще давеча сделано, она ждала только вечера.
– Так как же ты решаешься, Родя? – спросила Пульхерия Александровна, еще более давешнего обеспокоенная его внезапным, новым, деловым тоном речи.
– Что это: «решаешься»?
– Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что он уйдет… коли ты придешь. Так как же ты… будешь?
– Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых – Дуне, если она тоже не обижается. А я сделаю, как вам лучше, – прибавил он сухо.
– Дунечка уже решилась, и я вполне с ней согласна, – поспешила вставить Пульхерия Александровна.
– Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у нас на этом свидании, – сказала Дуня, – придешь?
– Приду.
– Я и вас тоже прошу быть у нас в восемь часов, – обратилась она к Разумихину. – Маменька, я их тоже приглашаю.
– И прекрасно, Дунечка. Ну, уж как вы там решили, – прибавила Пульхерия Александровна, – так уж пусть и будет. А мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!

– Ciao, ciao! – gridò allegramente Zosimov alle persone che entravano. Era arrivato già da una decina di minuti e sedeva nel suo angolo di ieri sul divano. Raskolnikov sedeva nell’angolo di fronte, completamente vestito e persino accuratamente lavato e pettinato, cosa che non gli capitava da molto tempo. La stanza si riempì all'improvviso, ma Nastasia riuscì comunque a seguire i visitatori e si fermò ad ascoltare.
In effetti, Raskolnikov era quasi guarito, soprattutto rispetto a ieri, solo che era molto pallido, distratto e cupo. Esteriormente sembrava quasi un ferito o uno che sopportava un forte dolore fisico: le sopracciglia erano aggrottate, le labbra serrate, lo sguardo infiammato. Parlava poco e con riluttanza, come a forza o per dovere, e un certo nervosismo appariva di tanto in tanto nei suoi movimenti.
Mancava solo una fasciatura al braccio o un guanto di taffetà al dito per una somiglianza completa con una persona che, per esempio, ha un dito molto dolorante, o un braccio contuso, o qualcosa del genere.
Del resto, anche quel volto pallido e cupo si illuminò per un istante, quasi di luce, quando entrarono la madre e la sorella, ma ciò non fece che accentuare la sua espressione, sostituendo alla precedente malinconica distrazione una sorta di tormento più concentrato. La luce si spense presto, ma l'angoscia rimase, e Zosim, che osservava e studiava il suo paziente con tutto l'ardore giovanile di un medico alle prime armi, notò con stupore in lui, all'arrivo dei familiari, invece della gioia, una sorta di pesante e nascosta determinazione a sopportare un'ora o due di tortura, ormai inevitabile. Vide poi come quasi ogni parola della conversazione che seguì toccasse esattamente una qualche ferita del suo paziente e la riaprisse; ma allo stesso tempo si meravigliò in parte dell’odierna capacità di controllarsi e di nascondere i propri sentimenti da parte di colui che ieri, per la minima parola, era quasi caduto in preda alla rabbia.
– Sì, ora vedo anch’io che sono quasi guarito – disse Raskolnikov, baciando affettuosamente la madre e la sorella, cosa che fece subito raggettare Pulcheria Alexandrovna – e non lo dico più come ieri – aggiunse, rivolgendosi a Razumichin e stringendogli amichevolmente la mano.
– E io oggi mi sono persino stupito di lui – esordì Zosim, molto lieto dell’arrivo degli ospiti, poiché in dieci minuti era già riuscito a perdere il filo della conversazione con il suo malato. – Tra tre o quattro giorni, se va così, sarà di nuovo come prima, cioè come era un mese fa, o due… o forse anche tre? Dopotutto è iniziato da lontano e si è preparato... eh? Ammette ora che forse anche lei ha avuto delle colpe? – aggiunse con un sorriso cauto, come se temesse ancora di irritarlo in qualche modo.
– È molto probabile – rispose freddamente Raskolnikov.
– Quello che voglio dire – proseguì Zosimov, dopo aver finito di mangiare – è che la vostra completa guarigione dipende ora, in gran parte, esclusivamente da voi stessi. Ora che è possibile parlare con voi, vorrei farvi capire che è necessario eliminare le cause iniziali, per così dire, le cause profonde che hanno influito sull’insorgere del vostro stato di malattia; solo allora guarirete, altrimenti la situazione potrebbe persino peggiorare. Non conosco queste cause iniziali, ma voi dovreste conoscerle. Siete una persona intelligente e, sicuramente, avete osservato voi stessi. Mi sembra che l'inizio del suo disturbo coincida in parte con la sua uscita dall'università. Non può rimanere senza occupazioni, e quindi il lavoro e un obiettivo ben definito, mi sembra, potrebbero davvero aiutarla.
– Sì, sì, ha perfettamente ragione… mi iscriverò al più presto all’università, e allora tutto andrà… liscio come l’olio…
Zosimov, che aveva iniziato a dispensare i suoi saggi consigli in parte anche per fare effetto sulle signore, rimase naturalmente un po’ perplesso quando, terminato il discorso e guardando il suo interlocutore, notò sul suo volto un deciso sorriso beffardo. Del resto, durò solo un istante. Pulcheria Alexandrovna si affrettò subito a ringraziare Zosimov, in particolare per la visita notturna di ieri all’albergo.
– Come, è stato da voi anche di notte? – chiese Raskolnikov, come se fosse allarmato. – Quindi anche voi non avete dormito dopo il viaggio?
– Ah, Rodja, ma è durato solo fino alle due. Io e Dunya a casa non andiamo mai a letto prima delle due.
– Neanch’io so come ringraziarlo – proseguì Raskolnikov, aggrottando improvvisamente le sopracciglia e abbassando lo sguardo. – A parte la questione del denaro – mi scusi se ne ho parlato (si rivolse a Zosim) – non so proprio con cosa mi sia meritato da lei un’attenzione così speciale. Proprio non capisco… e… e mi pesa persino, perché non capisco: glielo dico con tutta sincerità.
– Ma non si arrabbi, – rise a fatica Zosim, – supponga che lei sia il mio primo paziente; e noi medici, che abbiamo appena iniziato a esercitare, amiamo i nostri primi pazienti come fossero figli nostri, e alcuni quasi se ne innamorano. E io, del resto, non ho molti pazienti.
– Non parlo di lui, – aggiunse Raskolnikov indicando Razumichin, – ma anche lui, a parte insulti e seccature, non ha visto nulla da me.
– Ma sta mentendo! Sei di umore sensibile oggi, o cosa? – esclamò Razumichin.
Se fosse stato più perspicace, avrebbe capito che non c'era affatto un umore sensibile, ma piuttosto qualcosa di completamente opposto. Ma Avdotja Romanovna se ne accorse. Osservava il fratello con attenzione e apprensione.
– Di te, mammina, non oso nemmeno parlare – continuò lui, come se recitasse una lezione imparata al mattino – solo oggi ho potuto capire un po’ quanto tu debba aver sofferto qui ieri, nell’attesa del mio ritorno. – Detto questo, improvvisamente, in silenzio e con un sorriso, tese la mano alla sorella. Ma in quel sorriso balenò questa volta un sentimento vero, sincero. Dunya afferrò subito e strinse con calore la mano che le veniva tesa, felice e grata. Era la prima volta che lui le rivolgeva la parola dopo il litigio di ieri. Il volto della madre si illuminò di gioia e felicità alla vista di questa riconciliazione definitiva e silenziosa tra fratello e sorella.
– È proprio per questo che lo amo! – sussurrò Razumichin, sempre incline all’esagerazione, girandosi energicamente sulla sedia. – Ha proprio questi gesti…
«E come gli riesce bene tutto, – pensò tra sé la madre, – che slanci nobili ha e come ha risolto in modo semplice e delicato tutto quel malinteso di ieri con mia sorella – semplicemente tendendole la mano in quel momento e guardandola bene… E che occhi meravigliosi ha, e che bel viso…! È persino più bello di Dunetchka... Ma, mio Dio, che abito ha, come è vestito male! Da Afanasij Ivanovič, nel negozio, Vasja, il fattorino, è vestito meglio di lui!… E così, ecco, così, mi sembra, mi sarei gettata su di lui, l’avrei abbracciato e… avrei pianto, – ma ho paura, ho paura… com’è, mio Dio!… Ecco, parla in modo affettuoso, eppure ho paura! Ma di cosa ho paura?..»
– Ah, Rodja, non ci crederai – intervenne all’improvviso, affrettandosi a rispondere alla sua osservazione – quanto siamo state… infelici ieri io e Dunechka! Ora che è tutto passato e finito e siamo di nuovo felici, – posso raccontartelo. Immagina, corriamo qui per abbracciarti, quasi direttamente dal vagone, e questa donna – ah, eccola lì! Ciao, Nastasia!.. Ci dice all’improvviso che sei in preda al delirio e che sei appena scappato in silenzio dal dottore, in preda al delirio, in strada, e che sono andati a cercarti. Non crederai a quello che ci è successo! Mi è venuto in mente proprio come è morto tragicamente il tenente Potanchikov, un nostro conoscente, amico di tuo padre – tu non te lo ricordi, Rodja – anche lui in preda al delirio febbrile ed è scappato allo stesso modo ed è caduto nel pozzo in cortile, l’hanno tirato fuori solo il giorno dopo. E noi, naturalmente, abbiamo esagerato ancora di più. Volevamo precipitarci a cercare Pietro Petrovich, per avere almeno il suo aiuto… perché dopotutto eravamo soli, completamente soli, – disse lei con voce lamentosa e improvvisamente si interruppe, ricordando che parlare di Pietro Petrovich era ancora piuttosto pericoloso, nonostante «tutti fossero di nuovo completamente felici».
– Sì, sì… tutto questo, naturalmente, è fastidioso… – mormorò in risposta Raskolnikov, ma con un’aria così distratta e quasi disattenta che Dunetchka lo guardò stupita.
– Cosa volevo dire, – continuò lui, sforzandosi di ricordare, – ah sì: per favore, mammina, e anche tu, Dunetchka, non pensate che non volessi venire da voi per primo oggi e che non vi stessi aspettando per prime.
– Ma che dici, Rodja! – esclamò Pulcheria Alexandrovna, anch’essa stupita.
«Ma ci risponde per dovere, forse?» pensò Dunetchka, «si mostra conciliante e chiede perdono, come se stesse svolgendo un compito o recitando una lezione imparata a memoria».
– Mi sono appena svegliato e stavo per andarmene, ma il vestito mi ha trattenuto; ieri ho dimenticato di dirle… a Nastasia… di lavare via quel sangue. Solo ora sono riuscito a vestirmi.
– Sangue! Che sangue? – si allarmò Pulcheria Alexandrovna.
– È solo... non si preoccupi. È sangue perché ieri, mentre barcollavo un po' in stato di delirio, mi sono imbattuto in un uomo schiacciato... un funzionario...
– In stato di delirio? Ma tu ricordi tutto, – lo interruppe Razumichin.
– È vero, – rispose Raskolnikov con particolare premura, – ricordo tutto, fin nei minimi dettagli, ma ecco il punto: perché l’ho fatto, perché sono andato lì, perché ho detto questo? Non riesco proprio a spiegarlo bene.
– È un fenomeno fin troppo noto – intervenne Zosim – l’esecuzione di un’azione a volte è magistrale, ingegnosa, mentre il controllo delle azioni, il loro inizio, è confuso e dipende da varie impressioni dolorose. Sembra un sogno.
«Ma forse è un bene che lui mi consideri quasi un pazzo», pensò Raskolnikov.
– Ma forse è così anche per le persone sane – osservò Dunetchka, guardando Zosim con apprensione.
– Osservazione abbastanza giusta – rispose lui – in questo senso siamo davvero tutti, e molto spesso, quasi come dei pazzi, con la sola piccola differenza che i «malati» sono un po’ più pazzi di noi, perché qui è necessario distinguere una linea di demarcazione. E di persone armoniose, è vero, non ce ne sono quasi per niente; se ne incontra una ogni decine, o forse centinaia di migliaia, e anche quelle sono esemplari piuttosto deboli…
All'udire la parola «pazzo», sfuggita incautamente a Zosimov mentre parlava a ruota libera del suo argomento preferito, tutti fecero una smorfia. Raskolnikov se ne stava seduto, come se non ci facesse caso, assorto nei suoi pensieri e con uno strano sorriso sulle labbra pallide. Continuava a riflettere su qualcosa.
– Beh, allora chi è questo che è stato schiacciato? Ti ho interrotto! – esclamò subito Razumichin.
– Cosa? – come se si fosse appena svegliato – sì… beh, mi sono sporcato di sangue mentre aiutavo a trasportarlo nell’appartamento… A proposito, mamma, ieri ho fatto una cosa imperdonabile; ero davvero fuori di me. Ieri ho dato tutti i soldi che mi avete mandato... a sua moglie... per il funerale. Ora la vedova, una donna consumata dalla tisi, pietosa... tre piccoli orfani, affamati... la casa è vuota... e c'è anche un'altra figlia... Forse lo avreste fatto anche voi, se aveste visto... Io, del resto, non ne avevo alcun diritto, lo ammetto, soprattutto sapendo come avete ottenuto voi stessi quei soldi. Per aiutare, bisogna prima avere il diritto di farlo, non dire: «Crevez, chiens, si vous n’ êtes pas contents!»[39] – Rise. – È così, Dunya?
– No, non è così, – rispose Dunya.
– Bah! E anche tu… con le tue intenzioni! – mormorò lui, guardandola quasi con odio e sorridendo beffardamente. – Avrei dovuto capirlo… Beh, è lodevole; per te è meglio… e arriverai a un punto in cui, se non lo superi, sarai infelice, e se lo superi, forse sarai ancora più infelice… Ma del resto, sono tutte sciocchezze! – aggiunse irritato, seccato dal suo involontario entusiasmo. – Volevo solo dire che da voi, mammina, vi chiedo perdono – concluse in modo brusco e secco.
– Ma no, Rodja, sono sicura che tutto quello che fai è perfetto! – disse la madre, raggiante.
– Non ne sia così sicura – rispose lui, storcendo la bocca in un sorriso. Seguì un silenzio. C'era qualcosa di teso in tutta quella conversazione, nel silenzio, nella riconciliazione, nel perdono, e tutti lo percepivano.
«Ma è proprio vero che hanno paura di me», pensò tra sé e sé Raskolnikov, guardando di sbieco la madre e la sorella. Pulcheria Alexandrovna, in effetti, più taceva, più si sentiva intimidita.
«A distanza, sembra, le amavo così tanto», gli balenò in mente.
– Sai, Rodja, Marfa Petrovna è morta! – sbottò all’improvviso Pulcheria Alexandrovna.
– Quale Marfa Petrovna?
– Ah, mio Dio, Marfa Petrovna, la Svidrigailova! Ti ho scritto così tanto di lei.
– Ah, sì, mi ricordo… è morta? Ah, davvero? – si risvegliò all’improvviso, come se si fosse appena svegliato. – È morta davvero? E perché?
– Pensa un po’, all’improvviso! – si affrettò a dire Pulcheria Alexandrovna, incoraggiata dalla sua curiosità – e proprio nel momento in cui ti avevo spedito quella lettera, proprio in quel giorno! Pensa, sembra che quell’uomo orribile sia stato la causa della sua morte. Dicono che l’abbia picchiata a sangue!
– Ma vivevano così? – chiese lui, rivolgendosi alla sorella.
– No, anzi, al contrario. Con lei è sempre stato molto paziente, persino gentile. In molti casi è stato persino troppo indulgente nei confronti del suo carattere, per ben sette anni… Poi, all’improvviso, ha perso la pazienza.
– Quindi non è poi così terribile, se ha resistito per sette anni? Tu, Dunya, mi sembra che tu lo stia giustificando?
– No, no, è una persona orribile! Non riesco a immaginare niente di più orribile, – rispose Dunya quasi con un brivido, aggrottò le sopracciglia e si mise a riflettere.
– È successo da loro stamattina, – continuò, affrettandosi, Pulcheria Alexandrovna. – Subito dopo ha ordinato di sellare i cavalli, per andare in città subito dopo pranzo, perché in questi casi andava sempre in città; a pranzo, dicono, ha mangiato con grande appetito…
– Quella malconcia?
– …Del resto, lei aveva sempre avuto questa… abitudine, e non appena ebbe finito di pranzare, per non arrivare in ritardo, si recò immediatamente alle terme… Vedi, lei si curava lì con i bagni; lì c’è una sorgente fredda, e lei vi faceva il bagno regolarmente ogni giorno, e non appena entrò in acqua, improvvisamente ebbe un colpo!
– Ma certo! – disse Zosim.
– E l’ha picchiata forte?
– Ma non importa, – rispose Dunya.
– Ehm! E comunque, che voglia avete, mammina, di raccontare queste sciocchezze, – disse all’improvviso Raskolnikov con tono irritato e come per caso.
– Ah, amico mio, ma io non sapevo proprio di cosa parlare – sfuggì a Pulcheria Alexandrovna.
– Ma cosa c'è, avete paura di me o cosa? – disse lui con un sorriso ironico.
– È proprio vero – disse Dunya, guardando il fratello con sguardo diretto e severo. – La mamma, salendo le scale, si è persino fatta il segno della croce per la paura.
Il suo volto si contorse come in preda a una convulsione.
– Ah, ma cosa dici, Dunya! Non arrabbiarti, ti prego, Rodja… Perché lo dici, Dunya! – disse Pulcheria Aleksandrovna, imbarazzata – sono io, in verità, che venivo qui, sognando per tutto il viaggio, in carrozza: come ci vedremo, come ci racconteremo tutto… ed ero così felice che non vedevo nemmeno la strada! Ma che dico! Sono felice anche adesso… Non c’è motivo di preoccuparsi, Dunya! Sono felice solo di vederti, Rodja…
– Basta così, mammina, – mormorò imbarazzato, senza guardarla e stringendole la mano, – avremo tempo per parlare!
Detto questo, improvvisamente si sentì in imbarazzo e impallidì: di nuovo quella terribile sensazione di freddo mortale gli attraversò l’anima; di nuovo gli era diventato improvvisamente chiaro e comprensibile che aveva appena detto una terribile menzogna, che non solo non avrebbe mai più avuto il tempo di parlare a sufficienza, ma che ormai non poteva più parlare di nulla, mai e con nessuno. L'impressione di quel pensiero tormentoso era così forte che, per un istante, si dimenticò quasi completamente di sé, si alzò dal suo posto e, senza guardare nessuno, uscì dalla stanza.
– Che fai? – gridò Razumichin, afferrandolo per un braccio.
Si sedette di nuovo e cominciò a guardarsi intorno in silenzio; tutti lo guardavano perplessi.
– Ma perché siete tutti così noiosi! – esclamò all’improvviso, del tutto inaspettatamente – dite qualcosa! Che senso ha stare qui seduti così! Dai, parlate! Cominciamo a chiacchierare… Ci siamo riuniti e stiamo in silenzio… Dai, qualcosa!
– Grazie a Dio! E io che pensavo che gli stesse ricominciando quella roba di ieri – disse Pulcheria Aleksandrovna, facendosi il segno della croce.
– Che ti succede, Rodja? – chiese Avdotja Romanovna con tono scettico.
– Niente, mi è venuta in mente una cosa – rispose lui e improvvisamente scoppiò a ridere.
– Beh, se è solo una cosa, va bene! Altrimenti anch'io avrei pensato... – mormorò Zosimov, alzandosi dal divano. – Per me, però, è ora; forse passerò ancora... se lo trovo...
Si congedò e uscì.
– Che uomo meraviglioso! – osservò Pulcheria Alexandrovna.
– Sì, meraviglioso, eccellente, colto, intelligente… – disse all’improvviso Raskolnikov con una sorta di inaspettata rapidità e con un’insolita vivacità, – non ricordo dove l’avevo incontrato prima, prima della malattia… Mi sembra di averlo incontrato da qualche parte… Ecco, anche lui è una brava persona! – disse indicando Razumichin – Ti piace, Dunya? – le chiese e improvvisamente, senza un motivo apparente, scoppiò a ridere.
– Molto, – rispose Dunya.
– Che sciocco che sei! – esclamò Razumichin, terribilmente imbarazzato e arrossito, alzandosi dalla sedia. Pulcheria Alexandrovna sorrise leggermente, mentre Raskolnikov scoppiò in una fragorosa risata.
– Ma dove vai?
– Anch’io… devo andare.
– Non ne hai affatto bisogno, resta! Zosimov se n’è andato, e anche tu devi andartene. Non andare… E che ore sono? Sono le dodici? Che orologio carino che hai, Dunya! Ma perché avete smesso di nuovo di parlare? Parlo sempre e solo io…
– È un regalo di Marfa Petrovna, – rispose Dunya.
– E costosissimo, – aggiunse Pulcheria Alexandrovna.
– Ah! Che grande, quasi non sembra da donna.
– Mi piacciono così, – disse Dunya.
«Quindi non è un regalo dei pretendenti», pensò Razumichin e si rallegrò per chissà quale motivo.
– E io pensavo che fosse un regalo di Luzhin – osservò Raskolnikov.
– No, lui non ha ancora regalato nulla a Dunja.
– Ah! E vi ricordate, mammina, che ero innamorato e volevo sposarmi? – disse all’improvviso, guardando la madre, stupita dall’inaspettata svolta e dal tono con cui ne aveva parlato.
– Ah, amico mio, sì! – Pulcheria Alexandrovna scambiò uno sguardo con Dunetchka e Razumikhin.
– Ehm! Sì! Ma cosa dovrei raccontarvi? Me lo ricordo a malapena. Era una ragazzina così malaticcia, – continuò, come se si fosse di nuovo immerso nei suoi pensieri e avesse abbassato lo sguardo, – davvero malaticcia; amava fare l'elemosina e sognava sempre il convento, e una volta scoppiò in lacrime quando cominciò a parlarmene; sì, sì… me lo ricordo… me lo ricordo benissimo. Era proprio bruttina… di aspetto. Sinceramente, non so perché mi fossi affezionato a lei allora, forse perché era sempre malata… Se fosse stata anche zoppa o gobba, credo che l’avrei amata ancora di più… (Sorrise pensieroso.) Insomma… era una specie di delirio primaverile…
– No, qui non c'è solo una sciocchezza primaverile – disse Dunechka con entusiasmo.
Lui guardò la sorella con attenzione e tensione, ma non udì o forse non capì le sue parole. Poi, profondamente pensieroso, si alzò, si avvicinò alla madre, la baciò, tornò al suo posto e si sedette.
– Tu la ami ancora! – disse commossa Pulcheria Alexandrovna.
– Lei? Adesso? Ah sì... lei si riferisce a lei! No. Ormai è tutto nell'aldilà... ed è passato tanto tempo. E tutto ciò che accade intorno a noi non è proprio qui...
Li guardò con attenzione.
– Ecco anche voi… vi guardo come se foste a mille miglia di distanza… E chi lo sa perché ne stiamo parlando! E a che serve fare domande? – aggiunse con fastidio e tacque, mangiandosi le unghie e rimettendosi a riflettere.
– Che brutta casa hai, Rodja, sembra proprio una bara – disse all’improvviso Pulcheria Aleksandrovna, interrompendo il silenzio opprimente – sono sicura che sei diventato così malinconico per metà a causa di questa casa.
– L'appartamento?.. – rispose distrattamente. – Sì, l'appartamento ha contribuito molto... ci ho pensato anch'io... Ma se solo sapeste, mamma mia, che strano pensiero avete appena espresso – aggiunse all'improvviso, con uno strano sorriso.
Ancora un po’ e quella compagnia, quei parenti, dopo tre anni di separazione, quel tono familiare della conversazione, con la totale impossibilità di parlare di qualsiasi cosa, gli sarebbero diventati, alla fine, decisamente insopportabili. C'era, tuttavia, una questione urgente che, in un modo o nell'altro, doveva essere risolta oggi – così aveva deciso poco prima, quando si era svegliato. Ora si rallegrò di quella questione, come di una via d'uscita.
– Senti, Dunya, – esordì con tono serio e secco, – ti chiedo certamente scusa per ieri, ma ritengo mio dovere ricordarti ancora una volta che non mi discosto dalla mia posizione principale. O io, o Luzhin. Che io sia un mascalzone, ma tu non devi esserlo. Uno dei due. Se sposerai Luzhin, smetterò immediatamente di considerarti mia sorella.
– Rodja, Rodja! Ma è sempre la stessa storia di ieri – esclamò con tristezza Pulcheria Alexandrovna – e perché continui a definirti un mascalzone, non lo sopporto più! Anche ieri era la stessa cosa…
– Fratello, – rispose Dunya con tono deciso e altrettanto secco, – in tutto questo c’è un errore da parte tua. Ci ho riflettuto tutta la notte e ho capito dove sta l’errore. Il fatto è che, a quanto pare, tu pensi che io mi stia sacrificando per qualcuno o per qualcosa. Non è affatto così. Me ne vado semplicemente per me stessa, perché per me è difficile; e poi, naturalmente, sarò felice se riuscirò ad essere utile ai miei cari, ma nella mia decisione questa non è la motivazione principale…
«Mente! – pensò tra sé e sé, mangiandosi le unghie per la rabbia. – Presuntuosa! Non vuole ammettere che desidera fare del bene! Oh, caratteri meschini! Amano proprio come odiano. Oh, come io… li odio tutti!»
– Insomma, sposerò Pietro Petrovich – continuò Dunetchka – perché tra due mali scelgo il minore. Intendo adempiere onestamente a tutto ciò che lui si aspetta da me, quindi non lo inganno… Perché hai sorriso così adesso?
Anche lei si infuriò, e nei suoi occhi balenò la rabbia.
– Adempirai a tutto? – chiese lui, sorridendo con sarcasmo.
– Fino a un certo punto. Il modo e la forma in cui Pietro Petrovich mi ha chiesto in sposa mi hanno fatto capire immediatamente ciò che gli serve. Lui, naturalmente, si apprezza, forse troppo, ma spero che apprezzi anche me… Perché ridi di nuovo?
– E perché arrossisci di nuovo? Stai mentendo, sorella, stai mentendo apposta, solo per quella testardaggine tutta da donna, solo per avere la meglio su di me… Non puoi rispettare Luzhin: l’ho visto e gli ho parlato. Quindi ti vendi per soldi e, di conseguenza, ti comporti in modo meschino, e sono contento che tu, almeno, sappia arrossire!
– Non è vero, non mento!.. – esclamò Dunetchka, perdendo ogni sangue freddo, – non lo sposerò senza essere convinta che lui mi apprezzi e mi stimi; non lo sposerò senza essere fermamente convinta di poterlo rispettare io stessa. Per fortuna, posso convincermene con certezza, e anche oggi stesso. E un matrimonio del genere non è una viltà, come dici tu! E se avessi ragione, se davvero mi decidessi a compiere una viltà, non è forse spietato da parte tua parlarmi così? Perché mi chiedi un eroismo che forse non c'è nemmeno in te? Questo è dispotismo, questa è violenza! Se rovinerò qualcuno, sarà solo me stessa... Non ho ancora ucciso nessuno! ... Perché mi guardi così? Perché sei impallidito così? Rodja, che ti succede? Rodja, tesoro! ...
– Dio mio! Mi ha fatto svenire! – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
– No, no… sciocchezze… niente!.. Mi gira un po' la testa. Non è affatto uno svenimento… Al diavolo questi svenimenti!… Ehm! Sì… cosa volevo dire? Ah sì: come farai oggi a convincerti che puoi rispettarlo e che lui… apprezza, o qualcosa del genere, come hai detto? Mi sembra che tu abbia detto oggi? O ho sentito male?
– Mamma, mostri a mio fratello la lettera di Pietro Petrovich – disse Dunetchka.
Pulcheria Alexandrovna gli porse la lettera con mani tremanti. Lui la prese con grande curiosità. Ma, prima di aprirla, guardò improvvisamente Dunetchka con un certo stupore.
– Strano – disse lentamente, come se fosse stato improvvisamente colpito da un nuovo pensiero – ma perché mi agito così tanto? Perché tutto questo trambusto? Sposa chi vuoi!
Parlava come se fosse tra sé e sé, ma lo disse ad alta voce e per qualche istante guardò la sorella, come se fosse perplesso.
Alla fine aprì la lettera, mantenendo ancora un'espressione di strano stupore; poi cominciò a leggere lentamente e con attenzione e la rilesse due volte. Pulcheria Alexandrovna era particolarmente inquieta; e tutti aspettavano qualcosa di speciale.
– Questo mi sorprende – esordì dopo una breve riflessione, porgendo la lettera alla madre, ma senza rivolgersi a nessuno in particolare – dopotutto è un avvocato, si occupa di affari, e anche il suo modo di parlare è così… con una certa enfasi – eppure scrive in modo così analfabeta.
Tutti si mossero; non si aspettavano affatto questo.
– Ma scrivono tutti così, – osservò seccamente Razumichin.
– L’hai letto?
– Sì.
– Te l’abbiamo mostrata, Rodja, noi… ci siamo consultati poco fa – esordì Pulcheria Alexandrovna, imbarazzata.
– È, in effetti, uno stile giudiziario – lo interruppe Razumichin – i documenti giudiziari si scrivono ancora così.
– Giudiziario? Sì, proprio giudiziario, d’affari… Non che sia proprio analfabeta, ma nemmeno molto letterario; d’affari!
– Pietro Petrovich non nasconde di aver studiato con i soldi di sua madre, e si vanta persino di essersi fatto strada da solo – osservò Avdotja Romanovna, un po’ offesa dal nuovo tono del fratello.
– Beh, se si vanta, è perché ne ha motivo, – non lo contraddico. Tu, sorella, sembra che ti sia offesa perché ho tratto una nota così frivola dall’intera lettera, e pensi che io abbia parlato apposta di queste sciocchezze per prenderti in giro per la mia irritazione. Al contrario, riguardo allo stile mi è venuta in mente un'osservazione tutt'altro che superflua, nel caso presente. C'è un'espressione: «prendetevela con voi stessi», posta in modo molto significativo e chiaro, e, inoltre, c'è la minaccia che lui se ne andrà immediatamente se io arrivo. Questa minaccia di andarsene equivale a minacciare di abbandonarvi entrambe se non obbedite, e di abbandonarvi proprio ora che vi ha già convocate a Pietroburgo. Beh, cosa ne pensi: è possibile offendersi per un’espressione del genere da parte di Luzhin con la stessa intensità con cui ci si offenderebbe se l’avesse scritta (indicò Razumichin), o Zosim, o qualcuno di noi?
– N-no, – rispose Dunetchka, rianimandosi, – ho capito benissimo che è espresso in modo troppo ingenuo e che forse lui non è solo un maestro nella scrittura… Hai ragionato bene, fratello. Non me lo aspettavo nemmeno…
– È una formulazione tipica di un giudice, e in gergo giudiziario non si può scrivere diversamente, ma è risultata più brusca di quanto forse lui volesse. Tuttavia, devo deluderti un po’: in questa lettera c’è un’altra espressione, una calunnia nei miei confronti, e piuttosto meschina. Ho dato i soldi ieri alla vedova, malata di tisi e affranta, e non «con il pretesto del funerale», ma proprio per il funerale, e non nelle mani della figlia – una ragazza, come scrive lui, «di condotta scandalosa» (e che ieri ho visto per la prima volta in vita mia), ma proprio alla vedova. In tutto questo vedo un desiderio troppo affrettato di screditarmi e di mettermi in contrasto con te. È espresso di nuovo in modo da giudice, cioè con una rivelazione troppo evidente dello scopo e con una fretta molto ingenua. È un uomo intelligente, ma per agire con intelligenza l’intelligenza da sola non basta. Tutto questo descrive l’uomo e… non credo che ti stimi molto. Te lo comunico solo a titolo di ammonimento, perché ti auguro sinceramente ogni bene…
Dunechka non rispose; la sua decisione era stata presa già da un po', aspettava solo la sera.
– Allora, come ti decidi, Rodja? – chiese Pulcheria Alexandrovna, ancora più preoccupata di prima per il suo tono di voce improvviso, nuovo e deciso.
– Cosa significa: «decidi»?
– Beh, è che Pietro Petrovich scrive che stasera non deve esserci e che se ne andrà… se tu verrai. Allora, come… ti comporti?
– Non spetta certo a me decidere, ma, in primo luogo, a voi, se questa richiesta di Petr Petrovich non vi offende, e in secondo luogo a Duna, se anche lei non se la prende. E io farò come meglio vi sembra – aggiunse seccamente.
– Dunechka ha già deciso, e io sono pienamente d’accordo con lei, – si affrettò a intervenire Pulcheria Alexandrovna.
– Ho deciso di chiederti, Rodja, di chiederti con insistenza di venire assolutamente a questo incontro – disse Dunya – verrai?
– Verrò.
– Chiedo anche a voi di venire da noi alle otto – si rivolse a Razumichin. – Mamma, invito anche loro.
– Va benissimo, Dunyochka. Beh, se avete deciso così – aggiunse Pulcheria Alexandrovna – che sia così. E per me è più facile: non mi piace fingere e mentire; meglio dire tutta la verità… Non ti arrabbiare, non ti arrabbiare ora, Petr Petrovich!