Capitolo Quattro

В эту минуту дверь тихо отворилась, и в комнату, робко озираясь, вошла одна девушка. Все обратились к ней с удивлением и любопытством. Раскольников не узнал ее с первого взгляда. Это была Софья Семеновна Мармеладова. Вчера видел он ее в первый раз, но в такую минуту, при такой обстановке и в таком костюме, что в памяти его отразился образ совсем другого лица. Теперь это была скромно и даже бедно одетая девушка, очень еще молоденькая, почти похожая на девочку, с скромною и приличною манерой, с ясным, но как будто несколько запуганным лицом. На ней было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только в руках был, по-вчерашнему, зонтик. Увидав неожиданно полную комнату людей, она не то что сконфузилась, но совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже сделала было движение уйти назад.
– Ах… это вы?.. – сказал Раскольников в чрезвычайном удивлении и вдруг сам смутился.
Ему тотчас же представилось, что мать и сестра знают уже вскользь, по письму Лужина, о некоторой девице «отъявленного» поведения. Сейчас только он протестовал против клеветы Лужина и упомянул, что видел эту девицу в первый раз, и вдруг она входит сама. Вспомнил тоже, что нисколько не протестовал против выражения: «отъявленного поведения». Все это неясно и мигом скользнуло в его голове. Но, взглянув пристальнее, он вдруг увидал, что это приниженное существо до того уже принижено, что ему вдруг стало жалко. Когда же она сделала было движение убежать от страху, – в нем что-то как бы перевернулось.
– Я вас совсем не ожидал, – заторопился он, останавливая ее взглядом. – Сделайте одолжение, садитесь. Вы, верно, от Катерины Ивановны. Позвольте, не сюда, вот тут сядьте…
При входе Сони Разумихин, сидевший на одном из трех стульев Раскольникова, сейчас подле двери, привстал, чтобы дать ей войти. Сначала Раскольников указал было ей место в углу дивана, где сидел Зосимов, но, вспомнив, что этот диван был слишком фамильярное место и служит ему постелью, поспешил указать ей на стул Разумихина.
– А ты садись здесь, – сказал он Разумихину, сажая его в угол, где сидел Зосимов.
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.
– Я… я… зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, – заговорила она, запинаясь. – Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого. А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром… за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей сделать… Она велела просить.
Соня запнулась и замолчала.
– Постараюсь непременно… непременно, – отвечал Раскольников, привстав тоже и тоже запинаясь и не договаривая… – Сделайте одолжение, садитесь, – сказал он вдруг, – мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, – вы, может быть, торопитесь, – сделайте одолжение, подарите мне две минуты…
И он подвинул ей стул. Соня опять села и опять робко, потерянно, поскорей взглянула на обеих дам и вдруг потупилась.
Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись.
– Маменька, – сказал он твердо и настойчиво, – это Софья Семеновна Мармеладова, дочь того самого несчастного господина Мармеладова, которого вчера в моих глазах раздавили лошади и о котором я уже вам говорил…
Пульхерия Александровна взглянула на Соню и слегка прищурилась. Несмотря на все свое замешательство перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в этом удовольствии. Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и с недоумением ее рассматривала. Соня, услышав рекомендацию, подняла было глаза опять, но смутилась еще более прежнего.
– Я хотел вас спросить, – обратился к ней поскорей Раскольников, – как это у вас сегодня устроилось? Не обеспокоили ли вас?.. например, от полиции.
– Нет-с, все прошло… Ведь уж слишком видно, отчего смерть была; не беспокоили; только вот жильцы сердятся.
– Отчего?
– Что тело долго стоит… ведь теперь жарко, дух… так что сегодня, к вечерне, на кладбище перенесут, до завтра, в часовню. Катерина Ивановна сперва не хотела, а теперь и сама видит, что нельзя…
– Так сегодня?
– Она просит вас сделать нам честь на отпевании в церкви быть завтра, а потом уж к ней прибыть, на поминки.
– Она поминки устраивает?
– Да-с, закуску; она вас очень велела благодарить, что вы вчера помогли нам… без вас совсем бы нечем похоронить. – И губы и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
Между разговором Раскольников пристально ее разглядывал. Это было худенькое, совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, какое-то востренькое, с востреньким маленьким носом и подбородком. Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато голубые глаза ее были такие ясные, и когда оживлялись они, выражение лица ее становилось такое доброе и простодушное, что невольно привлекало к ней. В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось в некоторых ее движениях.
– Но неужели Катерина Ивановна могла обойтись такими малыми средствами, даже еще закуску намерена?.. – спросил Раскольников, настойчиво продолжая разговор.
– Гроб ведь простой будет-с… и все будет просто, так что недорого… мы давеча с Катериной Ивановной все рассчитали, так что и останется, чтобы помянуть… а Катерине Ивановне очень хочется, чтобы так было. Ведь нельзя же-с… ей утешение… она такая, ведь вы знаете…
– Понимаю, понимаю… конечно… Что это вы мою комнату разглядываете? Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.
– Вы нам все вчера отдали! – проговорила вдруг в ответ Сонечка, каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись. Губы и подбородок ее опять запрыгали. Она давно уже поражена была бедною обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой. Последовало молчание. Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
– Родя, – сказала она, вставая, – мы, разумеется, вместе обедаем. Дунечка, пойдем… А ты бы, Родя, пошел погулял немного, а потом отдохнул, полежал, а там и приходи скорее… А то мы тебя утомили, боюсь я…
– Да, да, приду, – отвечал он, вставая и заторопившись… – У меня, впрочем, дело…
– Да неужели ж вы будете и обедать розно? – закричал Разумихин, с удивлением смотря на Раскольникова, – что ты это?
– Да, да, приду, конечно, конечно… А ты останься на минуту. Ведь он вам сейчас не нужен, маменька? Или я, может, отнимаю его?
– Ох, нет, нет! А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так добры?
– Пожалуйста, придите, – попросила Дуня.
Разумихин откланялся и весь засиял. На одно мгновение все как-то странно вдруг законфузились.
– Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить «прощай». Прощай, Настасья… ах, опять «прощай» сказала!..
Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном. Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, и какое-то даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
– Дуня, прощай же! – крикнул Раскольников уже в сени, – дай же руку-то!
– Да ведь я же подавала, забыл? – отвечала Дуня, ласково и неловко оборачиваясь к нему.
– Ну что ж, еще дай!
И он крепко стиснул ее пальчики. Дунечка улыбнулась ему, закраснелась, поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся счастливая.
– Ну вот и славно! – сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно посмотрев на нее, – упокой господь мертвых, а живым еще жить! Так ли? Так ли? Ведь так?
Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался, весь рассказ о ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти…

– Господи, Дунечка! – заговорила тотчас же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, – вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли; легче как-то. Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!
– Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен. Неужели вы не видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть снисходительным, и многое, многое можно простить.
– А вот ты не была снисходительна! – горячо и ревниво перебила тотчас же Пульхерия Александровна. – Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих, совершенный ты его портрет, и не столько лицом, сколько душою: оба вы меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба великодушные… Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?.. А как подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимется!
– Не беспокойтесь, маменька, будет то, что должно быть.
– Дунечка! Да подумай только, в каком мы теперь положении! Ну что, если Петр Петрович откажется? – неосторожно высказала вдруг бедная Пульхерия Александровна.
– Так чего ж он будет стоить после того! – резко и презрительно ответила Дунечка.
– Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, – заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, – он куда-то по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
– Какой девицы, маменька?
– Да вот этой, Софьи-то Семеновны, что сейчас была…
– Чего же?
– Предчувствие у меня такое, Дуня. Ну, веришь иль нет, как вошла она, я в ту же минуту и подумала, что тут-то вот главное-то и сидит…
– Совсем ничего не сидит! – с досадой вскрикнула Дуня. – И какие вы с вашими предчувствиями, мамаша! Он только со вчерашнего дня с ней знаком, а теперь, как вошла, не узнал.
– Ну, вот и увидишь!.. Смущает она меня, вот увидишь, увидишь! И так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал? И странно мне: Петр Петрович так об ней пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе! Стало быть, ему дорога!
– Мало ли что пишет! Об нас тоже говорили, да и писали, забыли, что ль? А я уверена, что она… прекрасная и что все это – вздор!
– Дай ей бог!
– А Петр Петрович негодный сплетник, – вдруг отрезала Дунечка.
Пульхерия Александровна так и приникла. Разговор прервался.

– Вот что, вот какое у меня до тебя дело… – сказал Раскольников, отводя Разумихина к окошку…
– Так я скажу Катерине Ивановне, что вы придете… – заторопилась Соня, откланиваясь, чтоб уйти.
– Сейчас, Софья Семеновна, у нас нет секретов, вы не помешаете… Я бы хотел вам еще два слова сказать… Вот что, – обратился он вдруг, не докончив, точно сорвал, к Разумихину. – Ты ведь знаешь этого… Как его!.. Порфирия Петровича?
– Еще бы! Родственник. А что такое? – прибавил тот с каким-то взрывом любопытства.
– Ведь он теперь это дело… ну, вот, по этому убийству… вот вчера-то вы говорили?.. ведет?
– Да… ну? – Разумихин вдруг выпучил глаза.
– Он закладчиков спрашивал, а там у меня тоже заклады есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она мне на память подарила, когда я сюда уезжал, да отцовские серебряные часы. Все стоит рублей пять-шесть, но мне дорого, память. Так что мне теперь делать? Не хочу я, чтоб вещи пропали, особенно часы. Я трепетал давеча, что мать спросит взглянуть на них, когда про Дунечкины часы заговорили. Единственная вещь, что после отца уцелела. Она больна сделается, если они пропадут! Женщины! Так вот как быть, научи! Знаю, что надо бы в часть заявить. А не лучше ли самому Порфирию, а? Как ты думаешь? Дело-то поскорее бы обделать. Увидишь, что еще до обеда маменька спросит!
– Отнюдь не в часть и непременно к Порфирию! – крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. – Ну, как я рад! Да чего тут, идем сейчас, два шага, наверно застанем!
– Пожалуй… идем…
– А он очень, очень, очень, очень будет рад с тобой познакомиться! Я много говорил ему о тебе, в разное время… И вчера говорил. Идем!.. Так ты знал старуху? То-то!.. Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!.. Ах да… Софья Ивановна…
– Софья Семеновна, – поправил Раскольников. – Софья Семеновна, это приятель мой, Разумихин, и человек он хороший…
– Если вам теперь надо идти… – начала было Соня, совсем и не посмотрев на Разумихина, а от этого еще более сконфузившись.
– И пойдемте! – решил Раскольников, – я к вам зайду сегодня же, Софья Семеновна, скажите мне только, где вы живете?
Он не то что сбивался, а так, как будто торопился и избегал ее взглядов. Соня дала свой адрес и при этом покраснела. Все вместе вышли.
– Не запираешь разве? – спросил Разумихин, сходя по лестнице вслед за ними.
– Никогда!.. Впрочем, вот уж два года хочу все замок купить, – прибавил он небрежно. – Счастливые ведь люди, которым запирать нечего? – обратился он, смеясь, к Соне.
На улице стали в воротах.
– Вам направо, Софья Семеновна? Кстати: как вы меня отыскали? – спросил он, как будто желая сказать ей что-то совсем другое. Ему все хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все не так удавалось…
– Да ведь вы Полечке вчера адрес сказали…
– Поля? Ах да… Полечка! Это… маленькая… это ваша сестра? Так я ей адрес дал?
– Да разве вы забыли?
– Нет… помню…
– А я об вас еще от покойника тогда же слышала… Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал… А теперь пришла… и как узнала вчера вашу фамилию… то и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?.. И не знала, что вы тоже от жильцов живете… Прощайте-с… Я Катерине Ивановне…
Она ужасно рада была, что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться, наконец, одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство. Никогда, никогда она не ощущала ничего подобного. Целый новый мир неведомо и смутно сошел в ее душу. Она припомнила вдруг, что Раскольников сам хотел к ней сегодня зайти, может, еще утром, может, сейчас!
– Только уж не сегодня, пожалуйста, не сегодня! – бормотала она с замиранием сердца, точно кого-то упрашивая, как ребенок в испуге. – Господи! Ко мне… в эту комнату… он увидит… о господи!
И, уж конечно, она не могла заметить в эту минуту одного незнакомого ей господина, прилежно следившего за ней и провожавшего ее по пятам. Он провожал ее с самого выхода из ворот. В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его. Все это сделано было в мгновение, на ходу, и прохожий, стараясь не показать даже виду, пошел далее, убавив шагу и как бы в ожидании. Он поджидал Соню; он видел, что они прощались и что Соня пойдет сейчас куда-то к себе.
«Так куда же к себе? Видел где-то это лицо, – думал он, припоминая лицо Сони… – надо узнать».
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид. Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В руках его была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а руки были в свежих перчатках. Широкое, скулистое лицо его было довольно приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы его, очень еще густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая, густая борода, спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос. Глаза его были голубые и смотрели холодно, пристально и вдумчиво; губы алые. Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе своих лет.
Когда Соня вышла на канаву, они очутились вдвоем на тротуаре. Наблюдая ее, он успел заметить ее задумчивость и рассеянность. Дойдя до своего дома, Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись. Войдя во двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру. «Ба! – пробормотал незнакомый барин и начал взбираться вслед за ней по ступеням. Тут только Соня заметила его. Она прошла в третий этаж, повернула в галерею и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом: „Капернаумов портной“. „Ба!“ – повторил опять незнакомец, удивленный странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер. Обе двери были шагах в шести одна от другой.
– Вы у Капернаумова стоите! – сказал он, смотря на Соню и смеясь. – Он мне жилет вчера перешивал. А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих, Гертруды Карловны. Как пришлось-то!
Соня посмотрела на него внимательно.
– Соседи, – продолжал он как-то особенно весело. – Я ведь всего третий день в городе. Ну-с, пока до свидания.
Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе. Ей стало отчего-то стыдно, и как будто она обробела…

Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.
– Это, брат, славно, – повторял он несколько раз, – и я рад! Я рад!
«Да чему ты рад?» – думал про себя Раскольников.
– Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал. И… и… давно это было? То есть давно ты был у ней?
«Экой ведь наивный дурак!»
– Когда?.. – приостановился Раскольников, припоминая, – да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи иду, – подхватил он с какою-то торопливою и особенною заботой о вещах, – ведь у меня опять всего только рубль серебром… из-за этого вчерашнего проклятого бреду!
О бреде он произнес особенно внушительно.
– Ну да, да, да, – торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, – так вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да… Это ясно, все теперь ясно.
«Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
– А застанем мы его? – спросил он вслух.
– Застанем, застанем, – торопился Разумихин. – Это, брат, славный парень, увидишь! Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в другом отношении говорю неуклюж. Малый умный, умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мыслей особенный… Недоверчив, скептик, циник… надувать любит, то есть не надувать, а дурачить… Ну и материальный старый метод… А дело знает, знает… Он одно дело, прошлого года, такое об убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны! Очень, очень, очень желает с тобой познакомиться!
– Да с какой же стати очень-то?
– То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
– Что это? Что меня сумасшедшим-то считают? Да, может, и правда.
Он напряженно усмехнулся.
– Да… да… то есть тьфу, нет!.. Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
– Да чего ты извиняешься! Как это мне все надоело! – крикнул Раскольников с преувеличенною раздражительностию. Он, впрочем, отчасти притворился.
– Знаю, знаю, понимаю. Будь уверен, что понимаю. Стыдно и говорить даже…
– А коль стыдно, так и не говори!
Оба замолчали. Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с отвращением это чувствовал. Тревожило его и то, что Разумихин сейчас говорил о Порфирии.
«Этому тоже надо Лазаря петь, – думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, – и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
– В этом сером доме, – сказал Разумихин.
«Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был… и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че… хоть пропаду, да узнаю!»
– А знаешь что? – вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, – я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь? Правда?
– В каком волнении? Вовсе ни в каком не в волнении, – передернуло Разумихина.
– Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с того ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчего-то сделается. Краснел даже; особенно когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
– Да ничего я; врешь!.. Ты про что это!
– Да что ты точно школьник юлишь! Фу черт, да он опять покраснел!
– Какая ты свинья, однако ж!
– Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха! Вот маменьку-то посмешу… да и еще кой-кого…
– Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это… Что ж это после этого, черт! – сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса. – Что ты им расскажешь? Я, брат… Фу, какая же ты свинья!
– Просто роза весенняя! И как это к тебе идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту! Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а? Когда это бывало? Да ей-богу же, ты напомадился! Нагнись-ка!
– Свинья!!!
Раскольников до того смеялся, что, казалось, уж и сдержать себя не мог, так со смехом и вступили в квартиру Порфирия Петровича. Того и надо было Раскольникову: из комнат можно было услышать, что они вошли смеясь и все еще хохочут в прихожей.
– Ни слова тут, или я тебя… размозжу! – прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.

In quel momento la porta si aprì silenziosamente ed entrò nella stanza una ragazza, guardandosi timidamente intorno. Tutti si voltarono verso di lei con stupore e curiosità. Raskolnikov non la riconobbe a prima vista. Era Sofja Semenovna Marmeladova. L'aveva vista per la prima volta il giorno prima, ma in un momento, in un contesto e con un abbigliamento tali che nella sua memoria si era impressa l'immagine di una persona completamente diversa. Ora era una ragazza vestita in modo modesto e persino povero, ancora molto giovane, quasi simile a una bambina, con modi modesti e decorosi, con un viso sereno, ma come leggermente intimorito. Indossava un abito da casa molto semplice, in testa un vecchio cappellino di vecchio modello; solo nelle mani aveva, come il giorno prima, un ombrello. Vedendo inaspettatamente la stanza piena di gente, non solo si sentì in imbarazzo, ma si perse completamente, si intimidì come una bambina piccola e fece persino un movimento per tornare indietro.
– Ah… siete voi?.. – disse Raskolnikov con estrema sorpresa e improvvisamente si sentì in imbarazzo.
Gli venne subito in mente che sua madre e sua sorella avessero già intuito, grazie alla lettera di Luzhin, l'esistenza di una certa ragazza dalla condotta «scandalosa». Proprio mentre protestava contro le calunnie di Luzhin e precisava di aver visto quella ragazza per la prima volta, ecco che lei entrava proprio in quel momento. Ricordò anche di non aver protestato affatto contro l'espressione: «di condotta scandalosa». Tutto questo era confuso e gli sfiorò la mente in un attimo. Ma, guardando più attentamente, vide improvvisamente che quell'essere umiliato era talmente umiliato che ne provò improvvisamente pietà. Quando lei fece un movimento per scappare per la paura, in lui qualcosa come che si fosse ribaltato.
– Non vi aspettavo affatto – si affrettò a dire, trattenendola con lo sguardo. – Vi prego, sedetevi. Voi venite sicuramente da Katerina Ivanovna. Permettetemi, non qui, sedetevi qui...
All'ingresso di Sonya, Razumikhin, seduto su una delle tre sedie di Raskolnikov, ora vicino alla porta, si alzò per farle posto. All'inizio Raskolnikov le aveva indicato un posto nell'angolo del divano dove sedeva Zosimov, ma, ricordandosi che quel divano era un posto troppo familiare e gli serviva da letto, si affrettò a indicarle la sedia di Razumichin.
«E tu siediti qui», disse a Razumichin, facendolo accomodare nell'angolo dove sedeva Zosimov.
Sonya si sedette, quasi tremando di paura, e guardò timidamente entrambe le signore. Era evidente che nemmeno lei capiva come avesse potuto sedersi accanto a loro. Rendendosi conto di ciò, si spaventò a tal punto che improvvisamente si alzò di nuovo e, in preda a un totale imbarazzo, si rivolse a Raskolnikov.
– Io… io… sono passata solo un attimo, mi scusi se l’ho disturbata – disse balbettando. – Vengo da Katerina Ivanovna, ma lei non aveva nessuno da mandare. E Katerina Ivanovna le ha chiesto di partecipare domani alla veglia funebre, al mattino… durante la messa… a Mitrofanievskij, e poi da noi… da lei… per mangiare qualcosa… Per farle onore… Ha detto di chiederglielo.
Sonya esitò e tacque.
– Ci proverò sicuramente… sicuramente, – rispose Raskolnikov, alzandosi a sua volta, balbettando e senza finire la frase… – La prego, si sieda, – disse all’improvviso, – devo parlarle. La prego, forse ha fretta, ma mi conceda due minuti…
E le avvicinò una sedia. Sonya si sedette di nuovo e di nuovo, timidamente, smarrita, lanciò un'occhiata veloce alle due signore e improvvisamente abbassò lo sguardo.
Il volto pallido di Raskolnikov si accese; sembrò che tutto il suo corpo si contrasse; gli occhi gli si accesero.
– Mamma, – disse con tono fermo e insistente, – questa è Sofja Semenovna Marmeladova, la figlia di quel povero signor Marmeladov che ieri, sotto i miei occhi, è stato travolto dai cavalli e di cui vi ho già parlato…
Pulcheria Alexandrovna guardò Sonya e socchiuse leggermente gli occhi. Nonostante tutto il suo imbarazzo di fronte allo sguardo insistente e provocatorio di Rodi, non riusciva proprio a negarsi quel piacere. Dunetchka fissò seriamente e intensamente il viso della povera ragazza, osservandola con perplessità. Sonya, sentita la raccomandazione, alzò di nuovo gli occhi, ma si sentì ancora più imbarazzata di prima.
– Volevo chiederle – le disse subito Raskolnikov – come sono andate le cose oggi? Non l’hanno disturbata… per esempio, dalla polizia?
– No, signore, è tutto passato... Dopotutto è fin troppo evidente quale sia stata la causa della morte; non mi hanno disturbata; solo gli inquilini sono arrabbiati.
– Perché?
– Perché il corpo è rimasto lì troppo a lungo… ora fa caldo, c’è puzza… così oggi, verso sera, lo porteranno al cimitero, e domani alla cappella. Katerina Ivanovna all’inizio non voleva, ma ora anche lei capisce che non si può…
– Quindi oggi?
– Lei vi chiede di farci l'onore di partecipare domani al funerale in chiesa, e poi di andare da lei, per la veglia funebre.
– Organizza una veglia funebre?
– Sì, signore, uno spuntino; mi ha pregato caldamente di ringraziarla per averci aiutato ieri… senza di lei non avremmo avuto proprio nulla per il funerale. – Le sue labbra e il mento le tremarono improvvisamente, ma lei si fece forza e si trattenne, abbassando di nuovo lo sguardo a terra.
Durante la conversazione, Raskolnikov la osservava attentamente. Era un viso magro, molto magro e pallido, piuttosto irregolare, un po’ affilato, con un nasino e un mento appuntiti. Non si poteva nemmeno definirla carina, ma i suoi occhi azzurri erano così limpidi, e quando si animavano, l'espressione del suo viso diventava così buona e ingenua che la rendeva involontariamente attraente. Nel suo viso, e in tutta la sua figura, c'era inoltre un tratto caratteristico: nonostante i suoi diciotto anni, sembrava quasi ancora una ragazzina, molto più giovane della sua età, quasi una bambina, e questo a volte si manifestava in modo persino buffo in alcuni dei suoi movimenti.
– Ma davvero Katerina Ivanovna poteva cavarsela con così pochi soldi, e aveva persino intenzione di preparare un aperitivo? – chiese Raskolnikov, continuando con insistenza la conversazione.
– La bara sarà semplice... e tutto sarà semplice, quindi non costerà molto... poco fa abbiamo calcolato tutto con Katerina Ivanovna, così resterà qualcosa per commemorarla... e Katerina Ivanovna desidera ardentemente che sia così. Dopotutto non si può... è una consolazione per lei... lei è fatta così, lo sa...
– Capisco, capisco… certo… Perché state guardando la mia stanza? Anche la mamma dice che sembra una bara.
– Ci avete dato tutto ieri! – disse improvvisamente Sonya in risposta, con un sussurro forte e rapido, abbassando di nuovo lo sguardo. Le sue labbra e il mento ricominciarono a tremare. Era già da tempo colpita dalla povera sistemazione di Raskolnikov, e ora quelle parole le erano sfuggite spontaneamente. Seguì un silenzio. Gli occhi di Dunetchka si schiarirono in qualche modo, e Pulcheria Alexandrovna guardò Sonya persino con cordialità.
– Rodja, – disse lei alzandosi, – pranzeremo insieme, naturalmente. Dunetchka, andiamo… E tu, Rodja, perché non vai a fare una passeggiata, poi riposati un po’, sdraiati, e poi torna presto… Temo che ti abbiamo stancato troppo…
– Sì, sì, verrò, – rispose lui, alzandosi e affrettandosi… – Ho comunque da fare…
– Ma davvero pranzerete separatamente? – esclamò Razumichin, guardando con stupore Raskolnikov – Che cosa stai facendo?
– Sì, sì, verrò, certo, certo… E tu resta un attimo. Dopotutto non ti serve adesso, mammina? O forse glielo sto portando via?
– Oh, no, no! E tu, Dmitrij Prokof'ič, verrai a pranzo, per favore?
– Per favore, venga – chiese Dunya.
Razumichin si congedò e si illuminò tutto. Per un attimo tutti si sentirono stranamente confusi.
– Addio, Rodja, cioè arrivederci; non mi piace dire «addio». Addio, Nastasia… ah, ho detto di nuovo «addio»!
Pulcheria Alexandrovna voleva fare un inchino anche a Sonya, ma non ci riuscì e, affrettandosi, uscì dalla stanza.
Ma Avdotja Romanovna sembrava aver aspettato il proprio turno e, passando accanto a Sonja al seguito della madre, le fece un inchino attento, cortese e profondo. Sonya si sentì in imbarazzo, si inchinò in modo frettoloso e spaventato, e sul suo volto si riflesse una sensazione quasi dolorosa, come se la cortesia e l'attenzione di Avdotya Romanovna le fossero penose e angoscianti.
– Dunya, addio! – gridò Raskolnikov già sotto il portico – dammi la mano!
– Ma te l'ho già data, te ne sei dimenticato? – rispose Dunya, voltandosi verso di lui con dolcezza e imbarazzo.
– Beh, dammela ancora!
E lui le strinse forte le dita. Dunya gli sorrise, arrossì, ritrasse in fretta la mano e andò dietro a sua madre, anch’essa, per qualche motivo, tutta felice.
– Bene, così va bene! – disse a Sonya, tornando da sé e guardandola con chiarezza, – il Signore dia riposo ai morti, e ai vivi resta ancora da vivere! È così? È così? È così, vero?
Sonya guardava con stupore il suo volto improvvisamente illuminato; lui la fissò in silenzio e intensamente per qualche istante, e in quel momento gli tornò improvvisamente in mente tutto ciò che il defunto padre di lei le aveva raccontato...

– Dio mio, Dunetchka! – esclamò subito Pulcheria Alexandrovna, non appena uscirono in strada – ecco, ora sono proprio contenta che ce ne siamo andate; mi sento in qualche modo più leggera. Beh, avrei mai pensato ieri, in carrozza, che mi sarei rallegrata anche di questo!
– Te lo ripeto, mammina, è ancora molto malato. Non lo vedi? Forse, soffrendo per noi, si è fatto del male. Bisogna essere indulgenti, e si può perdonare molto, molto.
– Ma tu non sei stata affatto indulgente! – la interruppe subito Pulcheria Aleksandrovna con veemenza e gelosia. – Sai, Dunya, vi guardavo entrambi, tu sei il suo ritratto perfetto, e non tanto nel volto quanto nell’anima: siete entrambi malinconici, entrambi cupi e irascibili, entrambi arroganti ed entrambi generosi… Non può darsi che lui sia un egoista, Dunechka? Eh? E quando penso a quello che ci aspetta stasera, mi si stringe il cuore!
– Non ti preoccupare, mammina, andrà tutto come deve andare.
– Dunetchka! Ma pensa solo a quale situazione ci troviamo adesso! E se Pietro Petrovich rifiutasse? – disse improvvisamente, con imprudenza, la povera Pulcheria Alexandrovna.
– Allora che valore avrà dopo! – rispose Dunechka in tono brusco e sprezzante.
– Abbiamo fatto bene ad andarcene, – si affrettò a dire, interrompendola, Pulcheria Alexandrovna, – lui aveva fretta di andare da qualche parte per lavoro; che si faccia una passeggiata, che respiri un po’ d’aria… che afa che c’è da lui… e dove si respira aria qui? Qui e per le strade è come in stanze senza finestre. Signore, che città è questa!… Aspetta, spostati, ci schiacciano, stanno portando qualcosa! Ma è un pianoforte che hanno portato, davvero… come si spintonano… Anch’io ho molta paura di quella ragazza…
– Quale ragazza, mammina?
– Ma proprio quella, Sofya Semenovna, che era qui poco fa…
– E allora?
– Ho questo presentimento, Dunya. Beh, che tu ci creda o no, appena è entrata, ho pensato subito che fosse proprio lei la persona chiave...
– Non mi sta affatto bene! – esclamò Dunya con fastidio. – E poi, mamma mia, che ne sono di questi tuoi presentimenti! La conosce solo da ieri, e ora, appena è entrata, non l’ha nemmeno riconosciuta.
– Beh, vedrai... Mi mette in imbarazzo, vedrai, vedrai! E mi sono spaventata così tanto: mi guardava, mi guardava, con quegli occhi, riuscivo a malapena a stare seduta sulla sedia, ricordi quando ha cominciato a raccomandarla? E mi sembra strano: Petr Petrovich scrive così di lei, e lui ce la raccomanda, per di più proprio a te! Quindi gli sta a cuore!
– Chi lo sa cosa scrive! Hanno parlato anche di noi, e scritto, l’hai dimenticato forse? E io sono sicura che lei… sia meravigliosa e che tutto questo sia solo sciocchezze!
– Che Dio la benedica!
– E Pietro Petrovich è un pettegolo da quattro soldi – tagliò fuori all’improvviso Dunetchka.
Pulcheria Alexandrovna si accucciò. La conversazione si interruppe.

– Ecco, ho una cosa da dirti… – disse Raskolnikov, accompagnando Razumichin alla finestra…
– Allora dirò a Katerina Ivanovna che verrete… – si affrettò a dire Sonya, inchinandosi per andarsene.
– Aspetti, Sofja Semenovna, non abbiamo segreti, non ci disturberà… Vorrei dirle ancora due parole… Ecco cosa, – si rivolse improvvisamente, senza finire la frase, come se l’avesse interrotta, a Razumichin. – Tu conosci quel… come si chiama!.. Porfirij Petrovič?
– Certo! È un parente. E che c’è? – aggiunse lui con una sorta di esplosione di curiosità.
– Ma ora è lui che si occupa di questo caso... beh, insomma, di questo omicidio... proprio ieri ne parlavate... vero?
– Sì… e allora? – Razumikhin sgranò improvvisamente gli occhi.
– Chiedeva dei pegni, e anch’io ne ho alcuni lì, certo, roba da poco, ma c’è l’anello di mia sorella, che mi ha regalato in ricordo quando sono partito per venire qui, e l’orologio d’argento di mio padre. Valgono cinque o sei rubli in tutto, ma per me sono preziosi, sono un ricordo. E ora cosa devo fare? Non voglio che quelle cose vadano perdute, specialmente l’orologio. Poco fa tremavo all’idea che mia madre mi chiedesse di vederli, quando si è parlato dell’orologio di Dunechka. L’unica cosa che è rimasta dopo mio padre. Si ammalerà se andranno persi! Le donne! Allora, cosa devo fare, insegnamelo! So che bisognerebbe denunciarlo alla stazione di polizia. Ma non sarebbe meglio dirlo direttamente a Porfirij, eh? Che ne pensi? Bisogna sbrigare la faccenda al più presto. Vedrai che prima di pranzo la mamma lo chiederà!
– Assolutamente non alla stazione di polizia, ma sicuramente da Porfirij! – esclamò Razumichin con un'insolita agitazione. – Beh, sono così contento! Ma che dire, andiamo subito, due passi, probabilmente lo troveremo!
– Va bene… andiamo…
– E lui sarà molto, molto, molto, molto felice di conoscerti! Gli ho parlato molto di te, in diverse occasioni… E anche ieri. Andiamo!.. Allora conoscevi la vecchia? Ecco perché!.. È andato tutto a meraviglia!.. Ah sì… Sofja Ivanovna…
– Sof'ja Semenovna, – lo corresse Raskolnikov. – Sof'ja Semenovna, questo è un mio amico, Razumichin, ed è una brava persona…
– Se ora deve andare… – esordì Sonya, senza nemmeno guardare Razumichin, il che la mise ancora più in imbarazzo.
– Andiamo! – decise Raskolnikov, – passerò da lei oggi stesso, Sofja Semenovna, mi dica solo dove abita.
Non era che si fosse perso, ma sembrava piuttosto che avesse fretta e volesse evitare il suo sguardo. Sonya gli diede il suo indirizzo e arrossì. Uscirono tutti insieme.
– Non chiudi a chiave? – chiese Razumichin, scendendo le scale dietro di loro.
– Mai!… Del resto, sono già due anni che voglio comprarmi un castello – aggiunse con nonchalance. – Sono felici le persone che non hanno nulla da chiudere a chiave, vero? – si rivolse a Sonya, ridendo.
In strada si fermarono davanti al cancello.
– A destra, Sofja Semenovna? A proposito: come mi avete trovato? – chiese lui, come se volesse dirle qualcosa di completamente diverso. Avrebbe voluto guardarla nei suoi occhi tranquilli e limpidi, ma per qualche motivo non ci riusciva…
– Ma ieri ha dato l'indirizzo a Polya...
– Polya? Ah sì… Polya! È… la piccola… è sua sorella? Gli ho dato l’indirizzo?
– Ma l’ha dimenticato?
– No… me lo ricordo…
– E io avevo sentito parlare di lei proprio allora dal defunto… Solo che allora non conoscevo ancora il suo cognome, e nemmeno lui lo sapeva… E ora sono venuta… e quando ieri ho saputo il suo cognome… oggi ho chiesto: qui dove abita il signor Raskolnikov?.. E non sapevo che anche lei vivesse in affitto… Arrivederci... Sono Katerina Ivanovna...
Era felicissima di essersene finalmente andata; si incamminò a testa bassa, di corsa, per sparire al più presto dalla loro vista, per percorrere al più presto quei venti passi fino alla svolta a destra nella strada e restare, finalmente, da sola, e lì, camminando, affrettandosi, senza guardare nessuno, senza notare nulla, pensare, ricordare, riflettere su ogni parola detta, su ogni circostanza. Mai, mai aveva provato nulla di simile. Un mondo completamente nuovo, sconosciuto e vago, si era insediato nella sua anima. All’improvviso si ricordò che Raskolnikov stesso voleva passare da lei oggi, forse già in mattinata, forse proprio ora!
– Solo non oggi, per favore, non oggi! – mormorava con il cuore in gola, come se supplicasse qualcuno, come una bambina spaventata. – Dio mio! Da me… in questa stanza… lui vedrà… oh Dio!
E, ovviamente, in quel momento non poteva certo notare un signore a lei sconosciuto che la seguiva con attenzione, tenendosi sulle sue tracce. La seguiva fin da quando era uscita dal cancello. Nel momento in cui tutti e tre, Razumichin, Raskolnikov e lei, si fermarono sul marciapiede per scambiarsi due parole, quel passante, aggirandoli, sembrò improvvisamente sussultare, cogliendo di sfuggita le parole di Sonya: «E chiese: “Dove abita il signor Raskolnikov?”». Diede una rapida ma attenta occhiata a tutti e tre, in particolare a Raskolnikov, a cui si rivolgeva Sonya; poi guardò la casa e la notò. Tutto questo avvenne in un istante, di sfuggita, e il passante, cercando di non darlo a vedere, proseguì, rallentando il passo e come in attesa. Stava aspettando Sonya; aveva visto che si stavano salutando e che Sonya sarebbe andata subito da qualche parte a casa sua.
«Ma dove andava? Avevo già visto quel volto da qualche parte», pensò, ricordando il volto di Sonya... «Devo scoprirlo».
Giunto all'angolo, attraversò la strada, si voltò e vide che Sonya lo stava già seguendo, lungo la stessa strada, senza accorgersi di nulla. Arrivata all'incrocio, anche lei svoltò proprio in quella strada. Lui la seguì, senza toglierle gli occhi di dosso dal marciapiede opposto; dopo aver fatto una cinquantina di passi, tornò di nuovo sul lato dove camminava Sonya, la raggiunse e la seguì, mantenendosi a cinque passi di distanza.
Era un uomo sulla cinquantina, di statura superiore alla media, corpulento, con spalle larghe e sporgenti che gli conferivano un aspetto un po’ curvo. Era vestito in modo elegante e comodo e aveva l’aria di un signore imponente. Aveva in mano un bel bastone, con cui batteva sul marciapiede a ogni passo, e indossava guanti nuovi. Il suo viso largo e spigoloso era piuttosto gradevole, e il colorito era fresco, non da San Pietroburgo. I suoi capelli, ancora molto folti, erano completamente biondi e forse solo leggermente brizzolati, mentre la barba ampia e folta, che scendeva a forma di pala, era ancora più chiara dei capelli. I suoi occhi erano blu e guardavano con freddezza, intensità e pensosità; le labbra erano rosse. In generale era un uomo in ottima forma e sembrava molto più giovane della sua età.
Quando Sonya uscì sul canale, si ritrovarono entrambi sul marciapiede. Osservandola, lui riuscì a notare la sua pensosità e distrazione. Giunta a casa sua, Sonya svoltò nel cancello, lui la seguì, quasi un po' sorpreso. Entrata nel cortile, svoltò a destra, verso l'angolo dove c'era la scala che portava al suo appartamento. «Bah!» mormorò lo sconosciuto signore e cominciò a salire i gradini dietro di lei. Solo allora Sonya lo notò. Salì al terzo piano, svoltò nel corridoio e suonò al numero nove, sulla cui porta era scritto con il gesso: «Sartoria Kapernau». «Bah!» – ripeté di nuovo lo sconosciuto, sorpreso da quella strana coincidenza, e suonò al numero otto lì accanto. Le due porte distavano una dall’altra appena sei passi.
– Lei è da Kapernau! – disse lui, guardando Sonya e ridendo. – Ieri mi ha rifatto un gilet. E io sono qui, vicino a lei, da madame Resslich, Gertruda Karlovna. Che coincidenza!
Sonja lo guardò attentamente.
– Cari vicini, – proseguì con tono particolarmente allegro. – Sono in città solo da tre giorni. Bene, allora, a presto.
Sonja non rispose; la porta si aprì e lei scivolò nella sua stanza. Per qualche motivo si sentì in imbarazzo, e come se fosse rimasta senza parole…

Razumichin, mentre andava da Porfirij, era particolarmente eccitato.
– È fantastico, fratello, – ripeteva più volte, – e ne sono felice! Ne sono felice!
«Ma di cosa sei contento?» pensò tra sé e sé Raskolnikov.
– Non sapevo che anche tu avessi impegnato qualcosa dalla vecchia. E... e... da quanto tempo? Cioè, da quanto tempo vai da lei?
«Che ingenuo idiota!»
– Quando?.. – si interruppe Raskolnikov, cercando di ricordare – credo di essere stato da lei circa tre giorni prima della sua morte. «Comunque, non vado a riscattare le cose adesso», aggiunse con una certa fretta e una particolare preoccupazione per gli oggetti, «dato che ho di nuovo solo un rublo d'argento... a causa di quel maledetto delirio di ieri!
Pronunciò la parola «delirio» in modo particolarmente solenne.
– Sì, sì, sì – annuiva frettolosamente Razumichin, senza sapere bene perché – ecco perché allora ti ha… colpito in parte… e sai, anche nel delirio continuavi a parlare di anelli e catenine!… Sì, sì… È chiaro, ora è tutto chiaro.
«Lei! Ecco, questa idea si è diffusa tra loro! Ecco, quest’uomo andrebbe al patibolo per me, eppure è molto contento che sia stato chiarito perché nel delirio parlavo di anelli! Ecco, si è radicata in tutti loro...!»
– E lo troveremo? – chiese ad alta voce.
– Lo troveremo, lo troveremo – si affrettò a dire Razumichin. – È un ragazzo in gamba, fratello, vedrai! Un po’ goffo, cioè è un tipo mondano, ma intendo goffo in un altro senso. È intelligente, molto intelligente, per niente stupido, solo che ha un modo di ragionare un po’ particolare… Diffidente, scettico, cinico… ama prendere in giro, cioè non proprio prendere in giro, ma beffare… Beh, il vecchio metodo materialista… Ma di lavoro se ne intende, eccome… Ha risolto un caso l’anno scorso, un omicidio in cui quasi tutte le tracce erano andate perdute! Desidera davvero, davvero, davvero conoscerti!
– Ma perché mai così tanto?
– Cioè, non è che... vedi, ultimamente, da quando ti sei ammalato, mi è capitato spesso e molto di parlare di te... Beh, lui ascoltava... e quando ha saputo che studi giurisprudenza e che non puoi finire il corso, per circostanze di vita, ha detto: «Che peccato!» E io ho concluso… cioè, tutto questo insieme, non è solo una cosa; ieri Zametov… Vedi, Rodja, ieri ti ho raccontato qualcosa da ubriaco, mentre tornavamo a casa… quindi, fratello, ho paura che tu non esageri, capisci…
– Che cosa? Che mi considerino pazzo? Sì, forse è vero.
Sorrise con aria tesa.
– Sì… sì… cioè, bah, no!.. Beh, tutto quello che ho detto (e anche dell’altro lì per lì), erano tutte sciocchezze da sbornia.
– Ma perché ti scusi! Come mi ha stufato tutto questo! – esclamò Raskolnikov con esagerata irritazione. In realtà, però, stava in parte fingendo.
– Lo so, lo so, capisco. Stai certo che capisco. Mi vergogno persino a parlarne…
– E se ti vergogni, allora non parlare!
Entrambi tacquero. Razumichin era più che entusiasta, e Raskolnikov lo percepiva con disgusto. Lo turbava anche il fatto che Razumichin stesse parlando di Porfirij.
«Anche a lui bisogna cantare Lazzaro, – pensava, impallidendo e con il cuore che batteva forte, – e cantarlo in modo più naturale. La cosa più naturale sarebbe non cantare nulla. Non cantare nulla con forza! No! Anche quello sarebbe di nuovo innaturale… Beh, vedremo come andrà a finire... vedremo... adesso... è bene o male che io vada? La farfalla vola da sola verso la candela. Il cuore batte forte, ecco cosa non va bene!»
– In quella casa grigia, – disse Razumichin.
«La cosa più importante è: Porfirij sa o non sa che ieri sono stato nell’appartamento di quella strega… e che ho chiesto del sangue? Devo scoprirlo in un attimo, dal primo passo, appena entro, capirlo dal suo volto; e-na-che… anche se dovessi sparire, lo scoprirò!»
– E sai una cosa? – si rivolse improvvisamente a Razumichin con un sorriso malizioso, – fratello, oggi ho notato che fin dal mattino sei in uno stato di agitazione insolito? È vero?
– In che agitazione? Non sono affatto agitato, – disse Razumichin con un sussulto.
– No, fratello, davvero, si nota. Poco fa stavi seduto sulla sedia in un modo in cui non ti si vede mai, tipo sulla punta, e ti tremava tutto per una specie di spasmo. Ti alzavi di scatto senza motivo. Un attimo prima eri arrabbiato, e un attimo dopo, per qualche motivo, la tua faccia diventava dolce come una caramella. Arrossivi persino; specialmente quando ti hanno invitato a pranzo, sei diventato terribilmente rosso.
– Ma non è niente; menti!… Di cosa stai parlando!
– Ma ti comporti proprio come uno scolaretto! Accidenti, è arrossito di nuovo!
– Che maiale che sei, però!
– Ma perché ti imbarazzi? Romeo! Aspetta, oggi lo racconterò in giro, ah-ah-ah! Farò ridere la mamma... e anche qualcun altro...
– Ascolta, ascolta, ascolta, è una cosa seria, è... Che diavolo succederà adesso! – Razumichin era completamente sconvolto, gelato dal terrore. – Cosa gli racconterai? Io, fratello... Che porco che sei!
– Semplicemente una rosa primaverile! E come ti sta bene, se solo lo sapessi; Romeo alto dieci palmi! Ma come ti sei lavato oggi, ti sei pulito le unghie, eh? Quando mai è successo? Ma davvero, ti sei messo la pomata! Chinati un po'!
– Maiale!!!
Raskolnikov rideva a tal punto che sembrava non riuscisse più a trattenersi, e fu proprio ridendo che entrarono nell'appartamento di Porfirij Petrovič. Era proprio quello che ci voleva per Raskolnikov: dalle stanze si sentiva che erano entrati ridendo e che continuavano a sghignazzare nell'anticamera.
– Non dire una parola, o ti... spacco la testa! – sussurrò Razumichin furioso, afferrando Raskolnikov per una spalla.