Capitolo Due

Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Хозяин заведения был в другой комнате, но часто входил в главную, спускаясь в нее откуда-то по ступенькам, причем прежде всего выказывались его щегольские смазные сапоги с большими красными отворотами. Он был в поддевке и в страшно засаленном черном атласном жилете, без галстука, а все лицо его было как будто смазано маслом, точно железный замóк. За стойкой находился мальчишка лет четырнадцати, и был другой мальчишка моложе, который подавал, если что спрашивали. Стояли крошеные огурцы, черные сухари и резанная кусочками рыба; все это очень дурно пахло. Было душно, так что было даже нестерпимо сидеть, и все до того было пропитано винным запахом, что, кажется, от одного этого воздуха можно было в пять минут сделаться пьяным.
Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово. Такое точно впечатление произвел на Раскольникова тот гость, который сидел поодаль и походил на отставного чиновника. Молодой человек несколько раз припоминал потом это первое впечатление и даже приписывал его предчувствию. Он беспрерывно взглядывал на чиновника, конечно, и потому еще, что и сам тот упорно смотрел на него, и видно было, что тому очень хотелось начать разговор. На остальных же, бывших в распивочной, не исключая и хозяина, чиновник смотрел как-то привычно и даже со скукой, а вместе с тем и с оттенком некоторого высокомерного пренебрежения, как бы на людей низшего положения и развития, с которыми нечего ему говорить. Это был человек лет уже за пятьдесят, среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки. Но что-то было в нем очень странное; во взгляде его светилась как будто даже восторженность, – пожалуй, был и смысл и ум, – но в то же время мелькало как будто и безумие. Одет он был в старый, совершенно оборванный черный фрак, с осыпавшимися пуговицами. Одна только еще держалась кое-как и на нее-то он и застегивался, видимо желая не удаляться приличий. Из-под нанкового[6] жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая. Лицо было выбрито, по-чиновничьи, но давно уже, так что уже густо начала выступать сизая щетина. Да и в ухватках его действительно было что-то солидно-чиновничье. Но он был в беспокойстве, ерошил волосы и подпирал иногда, в тоске, обеими руками голову, положа продранные локти на залитый и липкий стол. Наконец он прямо посмотрел на Раскольникова и громко и твердо проговорил:
– А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором приличным? Ибо хотя вы и не в значительном виде, но опытность моя отличает в вас человека образованного и к напитку непривычного. Сам всегда уважал образованность, соединенную с сердечными чувствами, и, кроме того, состою титулярным советником. Мармеладов – такая фамилия; титулярный советник. Осмелюсь узнать: служить изволили?
– Нет, учусь… – отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
– Студент, стало быть, или бывший студент! – вскричал чиновник, – так я и думал! Опыт, милостивый государь, неоднократный опыт! – и в знак похвальбы он приложил палец ко лбу. – Были студентом или происходили ученую часть! А позвольте… – Он привстал, покачнулся, захватил свою посудинку, стаканчик, и подсел к молодому человеку, несколько от него наискось. Он был хмелен, но говорил речисто и бойко, изредка только местами сбиваясь немного и затягивая речь. С какою-то даже жадностию накинулся он на Раскольникова, точно целый месяц тоже ни с кем не говорил.
– Милостивый государь, – начал он почти с торжественностию, – бедность не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче. Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с. В бедности вы еще сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов оскорблять себя. И отсюда питейное! Милостивый государь, месяц назад тому супругу мою избил господин Лебезятников, а супруга моя не то что я! Понимаете-с? Позвольте еще вас спросить, так, хотя бы в виде простого любопытства: изволили вы ночевать на Неве, на сенных барках?
– Нет, не случалось, – отвечал Раскольников. – Это что такое?
– Ну-с, а я оттуда, и уже пятую ночь-с…
Он налил стаканчик, выпил и задумался. Действительно, на его платье и даже в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена. Очень вероятно было, что он пять дней не раздевался и не умывался. Особенно руки были грязные, жирные, красные, с черными ногтями.
Его разговор, казалось, возбудил общее, хотя и ленивое внимание. Мальчишки за стойкой стали хихикать. Хозяин, кажется, нарочно сошел из верхней комнаты, чтобы послушать «забавника», и сел поодаль, лениво, но важно позевывая. Очевидно, Мармеладов был здесь давно известен. Да и наклонность к витиеватой речи приобрел, вероятно, вследствие привычки к частным кабачным разговорам с различными незнакомцами. Эта привычка обращается у иных пьющих в потребность, и преимущественно у тех из них, с которыми дома обходятся строго и которыми помыкают. Оттого-то в пьющей компании они и стараются всегда как будто выхлопотать себе оправдание, а если можно, то даже и уважение.
– Забавник! – громко проговорил хозяин. – А для ча не работаешь, для ча не служите, коли чиновник?
– Для чего я не служу, милостивый государь, – подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, – для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
– Случалось… то есть как безнадежно?
– То есть безнадежно вполне-с, заранее зная, что из сего ничего не выйдет. Вот вы знаете, например, заранее и досконально, что сей человек, сей благонамереннейший и наиполезнейший гражданин, ни за что вам денег не даст, ибо зачем, спрошу я, он даст? Ведь он знает же, что я не отдам. Из сострадания? Но господин Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснял намедни, что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что так уже делается в Англии, где политическая экономия. Зачем же, спрошу я, он даст? И вот, зная вперед, что не даст, вы все-таки отправляетесь в путь и…
– Для чего же ходить? – прибавил Раскольников.
– А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти! Когда единородная дочь моя в первый раз по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошел… (ибо дочь моя по желтому билету живет-с…) – прибавил он в скобках, с некоторым беспокойством смотря на молодого человека. – Ничего, милостивый государь, ничего! – поспешил он тотчас же, и, по-видимому, спокойно, заявить, когда фыркнули оба мальчишки за стойкой и улыбнулся сам хозяин. – Ничего-с! Сим покиванием глав не смущаюсь, ибо уже всем все известно, и все тайное становится явным; и не с презрением, а со смирением к сему отношусь. Пусть! пусть! «Се человек!» Позвольте, молодой человек: можете ли вы… Но нет, изъяснить сильнее и изобразительнее: не можете ли вы, а осмелитесь ли вы, взирая в сей час на меня, сказать утвердительно, что я не свинья?
Молодой человек не отвечал ни слова.
– Ну-с, – продолжал оратор, солидно и даже с усиленным на этот раз достоинством, переждав опять последовавшее в комнате хихикание. – Ну-с, я пусть свинья, а она дама! Я звериный образ имею, а Катерина Ивановна, супруга моя, – особа образованная и урожденная штаб-офицерская дочь. Пусть, пусть я подлец, она же и сердца высокого, и чувств облагороженных воспитанием исполнена. А между тем… о, если б она пожалела меня! Милостивый государь, милостивый государь, ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели! А Катерина Ивановна дама хотя и великодушная, но несправедливая… И хотя я и сам понимаю, что когда она и вихры мои дерет, то дерет их не иначе как от жалости сердца (ибо, повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой человек, – подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье), но, боже, что, если б она хотя один раз… Но нет! нет! все сие втуне, и нечего говорить! нечего говорить!.. ибо и не один уже раз бывало желаемое и не один уже раз жалели меня, но… такова уже черта моя, а я прирожденный скот!
– Еще бы! – заметил, зевая, хозяин.
Мармеладов решительно стукнул кулаком по столу.
– Такова уж черта моя! Знаете ли, знаете ли вы, государь мой, что я даже чулки ее пропил? Не башмаки-с, ибо это хотя сколько-нибудь походило бы на порядок вещей, а чулки, чулки ее пропил-с! Косыночку ее из козьего пуха тоже пропил, дареную, прежнюю, ее собственную, не мою; а живем мы в холодном угле, и она в эту зиму простудилась и кашлять пошла, уже кровью. Детей же маленьких у нас трое, и Катерина Ивановна в работе с утра до ночи, скребет и моет и детей обмывает, ибо к чистоте сызмалетства привыкла, а с грудью слабою и к чахотке наклонною, и я это чувствую. Разве я не чувствую? И чем более пью, тем более и чувствую. Для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу… Пью, ибо сугубо страдать хочу! – И он, как бы в отчаянии, склонил на стол голову.
– Молодой человек, – продолжал он, восклоняясь опять, – в лице вашем я читаю как бы некую скорбь. Как вошли, я прочел ее, а потому тотчас же и обратился к вам. Ибо, сообщая вам историю жизни моей, не на позорище себя выставлять хочу перед сими празднолюбцами, которым и без того все известно, а чувствительного и образованного человека ищу. Знайте же, что супруга моя в благородном губернском дворянском институте воспитывалась и при выпуске с шалью танцевала при губернаторе и при прочих лицах, за что золотую медаль и похвальный лист получила. Медаль… ну медаль-то продали… уж давно… гм… похвальный лист до сих пор у ней в сундуке лежит, и еще недавно его хозяйке показывала. И хотя с хозяйкой у ней наибеспрерывнейшие раздоры, но хоть перед кем-нибудь погордиться захотелось и сообщить о счастливых минувших днях. И я не осуждаю, не осуждаю, ибо сие последнее у ней и осталось в воспоминаниях ее, а прочее все пошло прахом! Да, да; дама горячая, гордая и непреклонная. Пол сама моет и на черном хлебе сидит, а неуважения к себе не допустит. Оттого и господину Лебезятникову грубость его не захотела спустить, и когда прибил ее за то господин Лебезятников, то не столько от побоев, сколько от чувства в постель слегла. Вдовой уже взял ее, с троими детьми, мал мала меньше. Вышла замуж за первого мужа, за офицера пехотного, по любви, и с ним бежала из дому родительского. Мужа любила чрезмерно, но в картишки пустился, под суд попал, с тем и помер. Бивал он ее под конец; а она хоть и не спускала ему, о чем мне доподлинно и по документам известно, но до сих пор вспоминает его со слезами и меня им корит, и я рад, я рад, ибо хотя в воображениях своих зрит себя когда-то счастливой… И осталась она после него с тремя малолетними детьми в уезде далеком и зверском, где и я тогда находился, и осталась в такой нищете безнадежной, что я хотя и много видал приключений различных, но даже и описать не в состоянии. Родные же все отказались. Да и горда была, чересчур горда… И тогда-то, милостивый государь, тогда я, тоже вдовец, и от первой жены четырнадцатилетнюю дочь имея, руку свою предложил, ибо не мог смотреть на такое страдание. Можете судить потому, до какой степени ее бедствия доходили, что она, образованная и воспитанная и фамилии известной, за меня согласилась пойти! Но пошла! Плача и рыдая и руки ломая – пошла! Ибо некуда было идти. Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? Нет! Этого вы еще не понимаете… И целый год я обязанность свою исполнял благочестиво и свято и не касался сего (он ткнул пальцем на полуштоф), ибо чувство имею. Но и сим не мог угодить; а тут места лишился, и тоже не по вине, а по изменению в штатах, и тогда прикоснулся!.. Полтора года уже будет назад, как очутились мы, наконец, после странствий и многочисленных бедствий, в сей великолепной и украшенной многочисленными памятниками столице. И здесь я место достал… Достал и опять потерял. Понимаете-с? Тут уже по собственной вине потерял, ибо черта моя наступила… Проживаем же теперь в угле, у хозяйки Амалии Федоровны Липпевехзель, а чем живем и чем платим, не ведаю. Живут же там многие и кроме нас… Содом-с, безобразнейший… гм… да… А тем временем возросла и дочка моя, от первого брака, и что только вытерпела она, дочка моя, от мачехи своей, возрастая, о том я умалчиваю. Ибо хотя Катерина Ивановна и преисполнена великодушных чувств, но дама горячая и раздраженная, и оборвет… Да-с! Ну, да нечего вспоминать о том! Воспитания, как и представить можете, Соня не получила. Пробовал я с ней, года четыре тому, географию и всемирную историю проходить; но как я сам был некрепок, да и приличных к тому руководств не имелось, ибо какие имевшиеся книжки… гм!.. ну, их уже теперь и нет, этих книжек, то тем и кончилось все обучение. На Кире Персидском остановились. Потом, уже достигнув зрелого возраста, прочла она несколько книг содержания романтического, да недавно еще, через посредство господина Лебезятникова, одну книжку «Физиологию» Льюиса[7] – изволите знать-с? – с большим интересом прочла, и даже нам отрывочно вслух сообщала: вот и все ее просвещение. Теперь же обращусь к вам, милостивый государь мой, сам от себя с вопросом приватным: много ли может, по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать?.. Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши! Да и то статский советник Клопшток, Иван Иванович, – изволили слышать? – не только денег за шитье полдюжины голландских рубах до сих пор не отдал, но даже с обидой погнал ее, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом, будто бы рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком. А тут ребятишки голодные… А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, – что в болезни этой и всегда бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь, и теплом пользуешься», а что тут пьешь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят! Лежал я тогда… ну, да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий… белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: «Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое дело пойти?» А уж Дарья Францовна, женщина злонамеренная и полиции многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась. «А что ж, – отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, – чего беречь? Эко сокровище!» Но не вините, не вините, милостивый государь, не вините! Не в здравом рассудке сие сказано было, а при взволнованных чувствах, в болезни и при плаче детей не евших, да и сказано более ради оскорбления, чем в точном смысле… Ибо Катерина Ивановна такого уж характера, и как расплачутся дети, хоть бы и с голоду, тотчас же их бить начинает. И вижу я, эдак часу в шестом, Сонечка встала, надела платочек, надела бурнусик[8] и с квартиры отправилась, а в девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и на стол перед ней тридцать целковых молча выложила. Ни словечка при этом не вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый[9] зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им совсем голову и лицо и легла на кровать лицом к стенке, только плечики да тело все вздрагивают… А я, как и давеча, в том же виде лежал-с… И видел я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, так же ни слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела, а потом так обе и заснули вместе, обнявшись… обе… обе… да-с… а я… лежал пьяненькой-с.
Мармеладов замолчал, как будто голос у него пресекся. Потом вдруг поспешно налил, выпил и крякнул.
– С тех пор, государь мой, – продолжал он после некоторого молчания, – с тех пор, по одному неблагоприятному случаю и по донесению неблагонамеренных лиц, – чему особенно способствовала Дарья Францовна, за то будто бы, что ей в надлежащем почтении манкировали, – с тех пор дочь моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить, и уже вместе с нами по случаю сему не могла оставаться. Ибо и хозяйка, Амалия Федоровна, того допустить не хотела (а сама же прежде Дарье Францовне способствовала), да и господин Лебезятников… гм… Вот за Соню-то и вышла у него эта история с Катериной Ивановной. Сначала сам добивался от Сонечки, а тут и в амбицию вдруг вошли: «Как, дескать, я, такой просвещенный человек, в одной квартире с таковскою буду жить?» А Катерина Ивановна не спустила, вступилась… ну и произошло… И заходит к нам Сонечка теперь более в сумерки и Катерину Ивановну облегчает и средства посильные доставляет… Живет же на квартире у портного Капернаумова, квартиру у них снимает, а Капернаумов хром и косноязычен, и все многочисленнейшее семейство его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная… В одной комнате помещаются, а Соня свою имеет особую, с перегородкой… Гм, да… Люди беднейшие и косноязычные… да… Только встал я тогда поутру-с, одел лохмотья мои, воздел руки к небу и отправился к его превосходительству Ивану Афанасьевичу. Его превосходительство Ивана Афанасьевича изволите знать?.. Нет? Ну так божия человека не знаете! Это – воск… воск перед лицом господним; яко тает воск!.. Даже прослезились, изволив все выслушать. «Ну, говорит, Мармеладов, раз уже ты обманул мои ожидания… Беру тебя еще раз на личную свою ответственность, – так и сказали, – помни, дескать, ступай!» Облобызал я прах ног его, мысленно, ибо взаправду не дозволили бы, бывши сановником и человеком новых государственных и образованных мыслей; воротился домой, и как объявил, что на службу опять зачислен и жалование получаю, господи, что тогда было…
Мармеладов опять остановился в сильном волнении. В это время вошла с улицы целая партия пьяниц уже и без того пьяных, и раздались у входа звуки нанятой шарманки и детский надтреснутый семилетний голосок, певший «Хуторок».[10] Стало шумно. Хозяин и прислуга занялись вошедшими. Мармеладов, не обращая внимания на вошедших, стал продолжать рассказ. Он, казалось, уже сильно ослаб, но чем более хмелел, тем становился словоохотнее. Воспоминания о недавнем успехе по службе как бы оживили его и даже отразились на лице его каким-то сиянием. Раскольников слушал внимательно.
– Было же это, государь мой, назад пять недель. Да… Только что узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, господи, точно я в царствие божие переселился. Бывало, лежи, как скот, только брань! А ныне: на цыпочках ходят, детей унимают: «Семен Захарыч на службе устал, отдыхает, тш!» Кофеем меня перед службой поят, сливки кипятят! Сливок настоящих доставать начали, слышите! И откуда они сколотились мне на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесят копеек, не понимаю? Сапоги, манишки коленкоровые – великолепнейшие, вицмундир, все за одиннадцать с полтиной состряпали в превосходнейшем виде-с. Пришел я в первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, суп и солонину под хреном, о чем и понятия до сих пор не имелось. Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела. Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас часто бывать неприлично, так разве в сумерки, чтобы никто не видал. Слышите, слышите? Пришел я после обеда заснуть, так что ж бы вы думали, ведь не вытерпела Катерина Ивановна: за неделю еще с хозяйкой, с Амалией Федоровной, последним образом перессорились, а тут на чашку кофею позвала. Два часа просидели и все шептались: «Дескать, как теперь Семен Захарыч на службе и жалование получает, и к его превосходительству сам являлся, и его превосходительство сам вышел, всем ждать велел, а Семена Захарыча мимо всех за руку в кабинет провел». Слышите, слышите? «Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с! Нет-с, сама всему верит, собственными воображениями сама себя тешит, ей-богу-с! И я не осуждаю; нет, этого я не осуждаю!.. Когда же, шесть дней назад, я первое жалованье мое – двадцать три рубля сорок копеек – сполна принес, малявочкой меня назвала: «Малявочка, говорит, ты эдакая!» И наедине-с, понимаете ли? Ну, уж что, кажется, во мне за краса и какой я супруг? Нет, ущипнула за щеку. «Малявочка ты эдакая!» – говорит.
Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но вдруг подбородок его запрыгал. Он, впрочем, удержался. Этот кабак, развращенный вид, пять ночей на сенных барках и штоф, а вместе с тем эта болезненная любовь к жене и семье сбивали его слушателя с толку. Раскольников слушал напряженно, но с ощущением болезненным. Он досадовал, что зашел сюда.
– Милостивый государь, милостивый государь! – воскликнул Мармеладов, оправившись, – о государь мой, вам, может быть, все это в смех, как и прочим, и только беспокою я вас глупостию всех этих мизерных подробностей домашней жизни моей, ну а мне не в смех! Ибо я все это могу чувствовать… И в продолжение всего того райского дня моей жизни и всего того вечера я и сам в мечтаниях летучих препровождал: и, то есть, как я это все устрою, и ребятишек одену, и ей спокой дам, и дочь мою единородную от бесчестья в лоно семьи возвращу… И многое, многое… Позволительно, сударь. Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все! Пятый день из дома, и там меня ищут, и службе конец, и вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит, взамен чего и получил сие одеяние… и всему конец!
Мармеладов стукнул себя кулаком по лбу, стиснул зубы, закрыл глаза и крепко оперся локтем на стол. Но через минуту лицо его вдруг изменилось, и с каким-то напускным лукавством и выделанным нахальством взглянул на Раскольникова, засмеялся и проговорил:
– А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить! Хе, хе, хе!
– Неужели дала? – крикнул кто-то со стороны из вошедших, крикнул и захохотал во всю глотку.
– Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, – произнес Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову. – Тридцать копеек вынесла, своими руками, последние, все, что было, сам видел… Ничего не сказала, только молча на меня посмотрела… Так не на земле, а там… о людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют! а это больней-с, больней-с, когда не укоряют!.. Тридцать копеек, да-с. А ведь и ей теперь они нужны, а? Как вы думаете, сударь мой дорогой? Ведь она теперь чистоту наблюдать должна. Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете? Понимаете? Ну, там помадки тоже купить, ведь нельзя же-с; юбки крахмальные, ботиночку эдакую, пофиглярнее, чтобы ножку выставить, когда лужу придется переходить. Понимаете ли, понимаете ли, сударь, что значит сия чистота? Ну-с, а я вот, кровный-то отец, тридцать-то эти копеек и стащил себе на похмелье! И пью-с! И уж пропил-с!.. Ну, кто же такого, как я, пожалеет? ась? Жаль вам теперь меня, сударь, аль нет? Говори, сударь, жаль али нет? Хе, хе, хе, хе!
Он хотел было налить, но уже нечего было. Полуштоф был пустой.
– Да чего тебя жалеть-то? – крикнул хозяин, очутившийся опять подле них.
Раздался смех и даже ругательства. Смеялись и ругались слушавшие и не слушавшие, так, глядя только на одну фигуру отставного чиновника.
– Жалеть! зачем меня жалеть! – вдруг возопил Мармеладов, вставая с протянутою вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал этих слов. – Зачем жалеть, говоришь ты? Да! меня жалеть не за что! Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и, распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья жажду, а скорби и слез!.. Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой мне в сласть пошел? Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и вкусил и обрел; а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся понимал, он единый, он и судия. Приидет в тот день и спросит: «А где дщерь, что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала? Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела?» И скажет: «Прииди! Я уже простил тебя раз… Простил тебя раз… Прощаются же и теперь грехи твои мнози, за то, что возлюбила много…» И простит мою Соню, простит, я уж знаю, что простит… Я это давеча, как у ней был, в моем сердце почувствовал!.. И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных… И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…» И прострет к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и всё поймем! Тогда всё поймем!.. и все поймут… и Катерина Ивановна… и она поймет… Господи, да приидет царствие твое!
И он опустился на лавку, истощенный и обессиленный, ни на кого не смотря, как бы забыв окружающее и глубоко задумавшись. Слова его произвели некоторое впечатление; на минуту воцарилось молчание, но вскоре раздались прежний смех и ругательства:
– Рассудил!
– Заврался!
– Чиновник!
И проч. и проч.
– Пойдемте, сударь, – сказал вдруг Мармеладов, поднимая голову и обращаясь к Раскольникову, – доведите меня… Дом Козеля, на дворе. Пора… к Катерине Ивановне…
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами, чем в речах, и крепко оперся на молодого человека. Идти было шагов двести – триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к дому.
– Я не Катерины Ивановны теперь боюсь, – бормотал он в волнении, – и не того, что она мне волосы драть начнет. Что волосы!.. вздор волосы! Это я говорю! Оно даже и лучше, коли драть начнет, а я не того боюсь… я… глаз ее боюсь… да… глаз… Красных пятен на щеках тоже боюсь… и еще – ее дыхания боюсь… Видал ты, как в этой болезни дышат… при взволнованных чувствах? Детского плача тоже боюсь… Потому, как если Соня не накормила, то… уж не знаю что! не знаю! А побоев не боюсь… Знай, сударь, что мне таковые побои не токмо не в боль, но и в наслаждение бывают… Ибо без сего я и сам не могу обойтись. Оно лучше. Пусть побьет, душу отведет… оно лучше… А вот и дом. Козеля дом. Слесаря, немца, богатого… веди!
Они вошли со двора и прошли в четвертый этаж. Лестница чем дальше, тем становилась темнее. Было уже почти одиннадцать часов, и хотя в эту пору в Петербурге нет настоящей ночи, но на верху лестницы было очень темно.
Маленькая закоптелая дверь в конце лестницы, на самом верху, была отворена. Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На краю стола стоял догоравший сальный огарок в железном подсвечнике. Выходило, что Мармеладов помещался в особой комнате, а не в углу, но комната его была проходная. Дверь в дальнейшие помещения, или клетки, на которые разбивалась квартира Амалии Липпевехзель, была приотворена. Там было шумно и крикливо. Хохотали. Кажется, играли в карты и пили чай. Вылетали иногда слова самые нецеремонные.
Раскольников тотчас признал Катерину Ивановну. Это была ужасно похудевшая женщина, тонкая, довольно высокая и стройная, еще с прекрасными темно-русыми волосами и действительно с раскрасневшимися до пятен щеками. Оно ходила взад и вперед по своей небольшой комнате, сжав руки на груди, с запекшимися губами и неровно, прерывисто дышала. Глаза ее блестели как в лихорадке, но взгляд был резок и неподвижен, и болезненное впечатление производило это чахоточное и взволнованное лицо при последнем освещении догоравшего огарка, трепетавшем на лице ее. Раскольникову она показалась лет тридцати, и действительно была не пара Мармеладову… Входящих она не слыхала и не заметила; казалось, она была в каком-то забытьи, не слушала и не видела. В комнате было душно, но окна она не отворила; с лестницы несло вонью, но дверь на лестницу была не затворена; из внутренних помещений, сквозь непритворенную дверь, неслись волны табачного дыма, она кашляла, но дверь не притворяла. Самая маленькая девочка, лет шести, спала на полу, как-то сидя, скорчившись и уткнув голову в диван. Мальчик, годом старше ее, весь дрожал в углу и плакал. Его, вероятно, только что прибили. Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая, как спичка, в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому что он не доходил теперь и до колен, стояла в углу подле маленького брата, обхватив его шею своею длинною, высохшею как спичка рукой. Она, кажется, унимала его, что-то шептала ему, всячески сдерживала, чтоб он как-нибудь опять не захныкал, и в то же время со страхом следила за матерью своими большими-большими темными глазами, которые казались еще больше на ее исхудавшем и испуганном личике. Мармеладов, не входя в комнату, стал в самых дверях на коленки, а Раскольникова протолкнул вперед. Женщина, увидев незнакомого, рассеянно остановилась перед ним, на мгновение очнувшись и как бы соображая: зачем это он вошел? Но, верно, ей тотчас же представилось, что он идет в другие комнаты, так как ихняя была проходная. Сообразив это и не обращая уже более на него внимания, она пошла к сенным дверям, чтобы притворить их, и вдруг вскрикнула, увидев на самом пороге стоящего на коленках мужа.
– А! – закричала она в исступлении, – воротился! Колодник! Изверг!.. А где деньги? Что у тебя в кармане, показывай! И платье не то! Где твое платье? где деньги? говори!..
И она бросилась его обыскивать. Мармеладов тотчас же послушно и покорно развел руки в обе стороны, чтобы тем облегчить карманный обыск. Денег не было ни копейки.
– Где же деньги? – кричала она. – О господи, неужели же он все пропил! Ведь двенадцать целковых в сундуке оставалось!.. – и вдруг, в бешенстве, она схватила его за волосы и потащила в комнату. Мармеладов сам облегчал ее усилия, смиренно ползя за нею на коленках.
– И это мне в наслаждение! И это мне не в боль, а в наслаж-дение, ми-ло-сти-вый го-су-дарь, – выкрикивал он, потрясаемый за волосы и даже раз стукнувшись лбом об пол. Спавший на полу ребенок проснулся и заплакал. Мальчик в углу не выдержал, задрожал, закричал и бросился к сестре в страшном испуге, почти в припадке. Старшая девочка дрожала со сна, как лист.
– Пропил! всё, всё пропил! – кричала в отчаянии бедная женщина, – и платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь! А вам, вам не стыдно, – вдруг набросилась она на Раскольникова, – из кабака! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!
Молодой человек поспешил уйти, не говоря ни слова. К тому же внутренняя дверь отворилась настежь, и из нее выглянуло несколько любопытных. Протягивались наглые смеющиеся головы с папиросками и трубками, в ермолках. Виднелись фигуры в халатах и совершенно нараспашку, в летних до неприличия костюмах, иные с картами в руках. Особенно потешно смеялись они, когда Мармеладов, таскаемый за волосы, кричал, что это ему в наслаждение. Стали даже входить в комнату; послышался, наконец, зловещий визг: это продиралась вперед сама Амалия Липпевехзель, чтобы произвести распорядок по-свойски и в сотый раз испугать бедную женщину ругательским приказанием завтра же очистить квартиру. Уходя, Раскольников успел просунуть руку в карман, загреб сколько пришлось медных денег, доставшихся ему с разменянного в распивочной рубля, и неприметно положил на окошко. Потом уже на лестнице он одумался и хотел было воротиться.
«Ну что это за вздор такой я сделал, – подумал он, – тут у них Соня есть, а мне самому надо». Но, рассудив, что взять назад уже невозможно и что все-таки он и без того бы не взял, он махнул рукой и пошел на свою квартиру. «Соне помадки ведь тоже нужно, – продолжал он, шагая по улице, и язвительно усмехнулся, – денег стоит сия чистота… Гм! А ведь Сонечка-то, пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тот же риск, охота по красному зверю… золотопромышленность… вот они все, стало быть, и на бобах завтра без моих-то денег… Ай да Соня! Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать! и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко всему-то подлец человек привыкает!»
Он задумался.
– Ну, а коли я соврал, – воскликнул он вдруг невольно, – коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное все – предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..

Raskolnikov non era abituato alla folla e, come già detto, rifuggiva da ogni forma di compagnia, soprattutto negli ultimi tempi. Ma ora qualcosa lo attirava improvvisamente verso la gente. In lui stava avvenendo qualcosa di nuovo, e allo stesso tempo avvertiva una sorta di sete di contatto umano. Era così stanco di un intero mese di quella sua malinconia concentrata e di quel cupo eccitamento che, anche solo per un minuto, desiderava respirare in un altro mondo, qualsiasi esso fosse, e, nonostante tutta la sporcizia dell'ambiente, ora rimaneva volentieri nella taverna.
Il proprietario del locale era in un'altra stanza, ma entrava spesso in quella principale, scendendo da qualche parte per delle scale, e per primi si notavano i suoi stivali eleganti e unti con grandi risvolti rossi. Indossava una giacca e un gilet di raso nero terribilmente unto, senza cravatta, e tutto il suo viso sembrava unto d'olio, proprio come un lucchetto di ferro. Dietro al bancone c'era un ragazzo di circa quattordici anni, e c'era un altro ragazzo più giovane che serviva, se veniva chiesto qualcosa. C'erano cetrioli tritati, fette di pane nero e pesce tagliato a pezzetti; tutto questo aveva un odore davvero sgradevole. L'aria era soffocante, tanto che era persino insopportabile stare seduti, ed era tutto così impregnato di odore di vino che, a quanto pare, solo respirando quell'aria ci si poteva ubriacare in cinque minuti.
Ci sono incontri particolari, anche con persone a noi del tutto sconosciute, per le quali cominciamo a provare interesse fin dal primo sguardo, in modo improvviso, all’improvviso, prima ancora di scambiare una parola. Proprio questa impressione fece su Raskolnikov quell’ospite che sedeva in disparte e sembrava un funzionario in pensione. Il giovane ripensò più volte a quella prima impressione e la attribuì persino a un presentimento. Continuava a guardare il funzionario, naturalmente, anche perché questi lo fissava a sua volta con insistenza, ed era evidente che desiderasse ardentemente avviare una conversazione. Agli altri presenti nella taverna, compreso il padrone, il funzionario guardava in modo abitudinario e persino con noia, ma allo stesso tempo con una sfumatura di disprezzo arrogante, come se fossero persone di ceto e cultura inferiori, con cui non aveva nulla da dire. Era un uomo di oltre cinquant’anni, di media statura e corporatura robusta, con i capelli brizzolati e una grande calvizie, con il viso gonfio per il costante ubriachezza, giallo e persino verdastro, e con le palpebre tumefatte, da cui brillavano occhietti rossastri, minuscoli come fessure, ma vivaci. Ma c'era in lui qualcosa di molto strano; nel suo sguardo brillava quasi un'estasi – forse c'erano anche senso e intelligenza – ma allo stesso tempo balenava come una follia. Indossava un vecchio frac nero, completamente lacero, con i bottoni che cadevano a pezzi. Solo uno era rimasto ancora in qualche modo attaccato ed era proprio quello che lui allacciava, desiderando evidentemente non allontanarsi dalle convenzioni. Da sotto il gilet di nankin[6] spuntava un colletto, tutto sgualcito, sporco e macchiato. Il viso era rasato, alla maniera dei funzionari, ma già da tempo, tanto che cominciava a spuntare una folta barba incolta. E in effetti c'era qualcosa di solido e burocratico nei suoi modi. Ma era agitato, si arruffava i capelli e a volte, in preda all'angoscia, si sosteneva la testa con entrambe le mani, appoggiando i gomiti strappati sul tavolo imbrattato e appiccicoso. Alla fine guardò dritto Raskolnikov e disse ad alta voce e con tono deciso:
– Oserei, mio gentile signore, rivolgermi a voi con parole appropriate? Poiché, sebbene non abbiate un aspetto imponente, la mia esperienza mi permette di riconoscere in voi un uomo colto e poco abituato al bere. Io stesso ho sempre rispettato la cultura unita ai sentimenti sinceri e, inoltre, ricopro la carica di consigliere titolare. Marmeladov: questo è il mio cognome; consigliere titolare. Oserei chiedere: avete deciso di entrare al mio servizio?
– No, studio… – rispose il giovane, in parte sorpreso sia dal tono particolarmente ampolloso del discorso, sia dal fatto che gli si fosse rivolto in modo così diretto, a bruciapelo. Nonostante il recente e improvviso desiderio di qualsiasi forma di comunione con gli altri, al primo vero discorso rivolto a lui provò improvvisamente la sua solita sgradevole e irritante sensazione di repulsione verso ogni volto estraneo che toccasse o volesse solo sfiorare la sua persona.
– Uno studente, quindi, o un ex studente! – esclamò il funzionario, – proprio come pensavo! Esperienza, gentile signore, esperienza plurima! – e in segno di vanto si portò un dito alla fronte. – Lei era uno studente o proveniva dal mondo accademico! E mi permetta… – Si alzò, barcollò, afferrò la sua bottiglietta, il bicchierino, e si sedette accanto al giovane, un po’ di traverso rispetto a lui. Era brillo, ma parlava in modo eloquente e vivace, solo di tanto in tanto perdendo un po’ il filo e trascinando le parole. Con una sorta di avidità si avventò su Raskolnikov, come se anche lui non parlasse con nessuno da un mese intero.
– Gentile signore, – esordì quasi con solennità, – la povertà non è un vizio, questa è la verità. So bene che nemmeno l’ubriachezza è una virtù, e questo a maggior ragione. Ma la miseria, gentile signore, la miseria è un vero e proprio vizio. Nella povertà conservate ancora la nobiltà dei vostri sentimenti innati, mentre nella miseria mai e nessuno. Per la miseria non vi cacciano nemmeno con un bastone, ma vi spazzano via dalla compagnia umana con una scopa, affinché sia ancora più offensivo; ed è giusto, poiché nella miseria sono io il primo a essere pronto a offendere me stesso. E da qui l’alcol! Gentile signore, un mese fa il signor Lebezatnikov ha picchiato mia moglie, e mia moglie non è certo come me! Capite? Permettetemi di chiedervi ancora una cosa, solo per semplice curiosità: avete mai dormito sul Neva, sulle chiatte da fieno?
– No, non mi è mai capitato – rispose Raskolnikov. – Che cosa sono?
– Beh, io vengo da lì, ed è già la quinta notte...
Si versò un bicchierino, lo bevve e si mise a riflettere. In effetti, sui suoi vestiti e persino tra i capelli si vedevano qua e là fili d’erba secca incollati. Era molto probabile che non si fosse cambiato né lavato da cinque giorni. Soprattutto le mani erano sporche, unte, arrossate, con le unghie nere.
Il suo discorso sembrava aver suscitato un interesse generale, seppur svogliato. I ragazzini dietro al bancone cominciarono a ridacchiare. Il proprietario, a quanto pare, era sceso apposta dalla stanza al piano superiore per ascoltare il «divertente oratore» e si era seduto in disparte, sbadigliando pigramente ma con aria importante. Evidentemente Marmeladov era conosciuto da tempo in quel locale. E la propensione al discorso ampolloso l'aveva probabilmente acquisita per l'abitudine alle conversazioni private da osteria con vari sconosciuti. Questa abitudine si trasforma in un bisogno in alcuni bevitori, e prevalentemente in quelli che a casa sono trattati con severità e dai quali si fa ciò che si vuole. Ecco perché, in compagnia di bevitori, cercano sempre di ottenere una giustificazione per se stessi e, se possibile, anche il rispetto.
– Che buffone! – esclamò ad alta voce il padrone. – E per cosa non lavori, per cosa non presti servizio, se sei un funzionario?
– Per cosa non lavoro, gentile signore, – riprese Marmeladov, rivolgendosi esclusivamente a Raskolnikov, come se fosse stato lui a fargli la domanda, – per cosa non lavoro? E non mi fa forse male il cuore per il fatto che mi umilio invano? Quando il signor Lebezjatnikov, un mese fa, picchiò di proprio pugno mia moglie, mentre io giacevo ubriaco, non ho forse sofferto? Mi permetta, giovanotto, le è mai capitato… ehm… beh, almeno di chiedere in prestito dei soldi senza speranza?
– Mi è capitato... cioè, in che senso senza speranza?
– Cioè, è del tutto senza speranza, sapendo fin dall’inizio che non ne verrà fuori nulla. Voi sapete, ad esempio, in anticipo e con certezza, che quest’uomo, questo cittadino dalle migliori intenzioni e utilissimo, non vi darà mai dei soldi, perché, vi chiedo, dovrebbe darli? Dopotutto, sa bene che non glieli restituirò. Per compassione? Ma il signor Lebezatnikov, che segue le nuove idee, spiegava l’altro giorno che la compassione al giorno d’oggi è proibita persino dalla scienza e che così si fa già in Inghilterra, dove c’è l’economia politica. Perché mai, vi chiedo, dovrebbe darli? E così, sapendo in anticipo che non li darà, vi mettete comunque in viaggio e…
– A che serve andare? – aggiunse Raskolnikov.
– E se non c’è nessuno da cui andare, se non c’è più nessun posto dove andare! Dopotutto, è necessario che ogni persona abbia almeno un posto dove andare. Perché ci sono momenti in cui è assolutamente necessario andare almeno da qualche parte! Quando la mia unica figlia andò per la prima volta con il biglietto giallo, anch’io allora ci andai… (poiché mia figlia vive con il biglietto giallo…) – aggiunse tra parentesi, guardando con una certa inquietudine il giovane. – Niente, gentile signore, niente! – si affrettò subito a dire, apparentemente con calma, quando entrambi i ragazzi dietro il bancone sbuffarono e lo stesso padrone sorrise. – Niente! Non mi turba questo cenno di capo, poiché ormai tutti sanno tutto, e ogni segreto diventa palese; e non con disprezzo, ma con umiltà mi pongo di fronte a ciò. Lasciate stare! Lasciate stare! «Ecco l'uomo!» Mi permetta, giovanotto: può lei… No, mi esprimo in modo più forte e figurativo: non solo può lei, ma osa lei, guardandomi in questo momento, affermare con certezza che io non sono un maiale?
Il giovane non rispose una parola.
– Ebbene, – proseguì l’oratore, con tono solenne e, questa volta, con ancora maggiore dignità, dopo aver atteso che cessasse il ridacchiare che era nuovamente scoppiato nella stanza. – Ebbene, io sarò anche un maiale, ma lei è una signora! Io ho un aspetto bestiale, mentre Katerina Ivanovna, mia moglie, è una persona colta e figlia di un ufficiale di stato maggiore. Che io sia un mascalzone, va bene, ma lei ha un cuore nobile ed è piena di sentimenti nobilitati dall’educazione. Eppure… oh, se solo lei avesse pietà di me! Mio signore, mio signore, è necessario che ogni uomo abbia almeno un posto dove qualcuno abbia pietà di lui! E Katerina Ivanovna, pur essendo una signora generosa, è ingiusta… E anche se io stesso capisco che quando mi strappa i riccioli, lo fa solo per pietà (perché, lo ripeto senza vergogna, mi strappa i riccioli, giovanotto, – confermò con particolare dignità, sentendo di nuovo delle risatine), ma, Dio, se solo una volta... Ma no! No! Tutto questo è vano, e non c'è nulla da dire! Nulla da dire!... Poiché più di una volta è successo ciò che desideravo e più di una volta hanno avuto pietà di me, ma... questo è il mio carattere, e io sono un animale nato!
– Ma certo! – osservò il padrone di casa sbadigliando.
Marmeladov batté con decisione il pugno sul tavolo.
– È proprio questo il mio carattere! Lo sapete, lo sapete, mio signore, che ho persino sperperato le sue calze? Non le scarpe, perché questo sarebbe stato almeno un po’ normale, ma le calze, le sue calze le ho sperperate! Ho sperperato anche il suo foulard di pelo di capra, quello che le era stato regalato, il suo, non mio; e noi viviamo in un angolo freddo, e lei quest’inverno ha preso freddo e ha iniziato a tossire, già con sangue. Abbiamo tre bambini piccoli, e Katerina Ivanovna lavora dalla mattina alla sera, pulisce e lava e lava i bambini, perché è abituata alla pulizia fin da piccola, ma ha il petto debole ed è incline alla tisi, e io lo sento. Come potrei non percepirlo? E più bevo, più lo percepisco. Bevo proprio perché in questo bere cerco compassione e sentimenti... Bevo, perché voglio soffrire intensamente! – E lui, come in preda alla disperazione, chinò il capo sul tavolo.
– Giovane, – proseguì, sollevando di nuovo lo sguardo, – nel tuo volto leggo una sorta di tristezza. Non appena siete entrati, l’ho colta, ed è per questo che mi sono rivolto immediatamente a voi. Infatti, nel raccontarvi la storia della mia vita, non intendo espormi al pubblico ludibrio davanti a questi oziosi, ai quali tutto è già noto, ma cerco una persona sensibile e colta. Sappiate dunque che mia moglie è stata educata in un nobile istituto nobiliare della provincia e, al momento del diploma, ha ballato con lo scialle davanti al governatore e ad altre personalità, per cui ha ricevuto una medaglia d’oro e un attestato di merito. La medaglia… beh, la medaglia l’abbiamo venduta… già da tempo… ehm… l’attestato d’onore giace ancora nel suo baule, e poco tempo fa lo ha mostrato alla sua padrona. E sebbene con la padrona abbia continui litigi, le è venuta voglia di vantarsi almeno davanti a qualcuno e di raccontare dei giorni felici passati. E io non la biasimo, non la biasimo, perché questo è l'ultimo ricordo che le è rimasto, mentre tutto il resto è andato in fumo! Sì, sì; una signora passionale, orgogliosa e inflessibile. Pulisce il pavimento da sola e vive di pane nero, ma non tollera alcuna mancanza di rispetto verso se stessa. Per questo non ha voluto perdonare la maleducazione del signor Lebezatnikov, e quando lui l’ha picchiata per questo, è finita a letto non tanto per le percosse, quanto per il dolore. L'aveva già presa come vedova, con tre figli, uno più piccolo dell'altro. Si era sposata con il primo marito, un ufficiale di fanteria, per amore, ed era fuggita con lui dalla casa dei genitori. Amava il marito smisuratamente, ma lui si diede alle carte, finì in tribunale e morì. Lui la maltrattava alla fine; e lei, anche se non gliela perdonava, cosa di cui sono a conoscenza con certezza e per documenti, lo ricorda ancora oggi con le lacrime agli occhi e me ne rimprovera, e io ne sono felice, ne sono felice, perché anche se nelle sue fantasie si vede un tempo felice... E lei rimase dopo di lui con tre figli piccoli in una provincia lontana e selvaggia, dove mi trovavo anch'io all'epoca, e rimase in una miseria così disperata che, pur avendo visto molte avventure diverse, non sono nemmeno in grado di descriverla. I parenti, poi, si rifiutarono tutti. E lei era orgogliosa, troppo orgogliosa... E fu allora, gentile signore, che io, anch'io vedovo e con una figlia quattordicenne avuta dalla prima moglie, le offrii la mia mano, poiché non potevo sopportare di vedere tanta sofferenza. Potete quindi giudicare fino a che punto fossero giunte le sue disgrazie, se lei, istruita, ben educata e di famiglia nota, accettò di venire con me! Ma se ne andò! Piangendo, singhiozzando e strappandosi i capelli – se ne andò! Perché non aveva altro posto dove andare. Capite, capite, gentile signore, cosa significa quando non c’è più nessun altro posto dove andare? No! Questo ancora non lo capite… E per un anno intero ho adempiuto al mio dovere con devozione e santità e non ho toccato questo (indicò con il dito il mezzo boccale), poiché ho dei principi. Ma nemmeno così sono riuscito a soddisfare; poi ho perso il posto, e non per colpa mia, ma per un cambiamento nell’organico, e allora ho ceduto!.. È già passato un anno e mezzo da quando, finalmente, dopo vagabondaggi e numerose disgrazie, ci siamo ritrovati in questa magnifica capitale, adornata da numerosi monumenti. E qui ho trovato un posto... L'ho trovato e l'ho perso di nuovo. Capite? Qui l'ho perso per colpa mia, perché è arrivata la mia rovina... Viviamo ora in un angolino, dalla padrona di casa Amalia Fedorovna Lippevechzel, e di cosa viviamo e con cosa paghiamo, non lo so. Ci vivono molti altri oltre a noi... Sodoma, la più orribile... ehm... sì... Nel frattempo è cresciuta anche mia figlia, avuta dal primo matrimonio, e di quanto abbia dovuto sopportare, mia figlia, dalla sua matrigna, crescendo, su questo taccio. Perché sebbene Katerina Ivanovna sia piena di sentimenti generosi, è una signora irascibile e irritabile, e ti strappa a pezzi... Sì! Beh, non c'è bisogno di ricordarlo! L'educazione, come potete immaginare, Sonya non l'ha ricevuta. Ho provato con lei, quattro anni fa, a studiare geografia e storia universale; ma siccome io stesso non ero molto preparato, e non c'erano manuali decenti per farlo, perché i libri che c'erano... ehm!... beh, ormai non ci sono più, quei libri, e così finì tutto l’insegnamento. Ci fermammo a Ciro il Persiano. Poi, già raggiunta l’età matura, lesse alcuni libri di contenuto romantico, e ancora di recente, per mezzo del signor Lebezjatnikov, un libro, «Fisiologia» di Lewis[7] – volete saperlo? – L’ha letto con grande interesse, e ci ha persino recitato ad alta voce alcuni brani: ecco tutta la sua istruzione. Ora mi rivolgo a voi, mio gentile signore, di mia iniziativa con una domanda privata: quanto può guadagnare, secondo voi, una povera ma onesta fanciulla con il suo onesto lavoro?.. Quindici copechi al giorno, signore, non ne guadagnerà, se è onesta e non ha particolari talenti, e anche in quel caso lavorando senza sosta! E poi il consigliere di Stato Klopstock, Ivan Ivanovich, – avete sentito? – non solo non ha ancora pagato i soldi per il cucito di una mezza dozzina di camicie olandesi, ma l’ha persino mandata via con rabbia, battendo i piedi e insultandola, con la scusa che il colletto della camicia fosse cucito storto e non su misura. E qui i bambini sono affamati… E qui Katerina Ivanovna, torcendosi le mani, cammina per la stanza, e le macchie rosse le spuntano sulle guance – cosa che in questa malattia succede sempre: «Vivi, dicono, tu, scroccona, da noi, mangi e bevi, e ti godi il calore», ma cosa c'è da mangiare e da bere, quando anche i ragazzini non vedono un boccone da tre giorni! Io allora ero sdraiato… beh, che dire! Ero sdraiato un po’ brillo, e sento che la mia Sonya (lei è timida, e ha una vocina così dolce… biondina, il viso sempre pallido, magrissima) dice: «Beh, Katerina Ivanovna, devo proprio andare a fare una cosa del genere?» E poi Daria Franzovna, una donna malvagia e ben nota alla polizia, era passata tre volte tramite la padrona di casa. «E allora, – risponde Katerina Ivanovna, per scherzo, – cosa c'è da custodire? Che tesoro!» Ma non mi biasimi, non mi biasimi, gentile signore, non mi biasimi! Non era stato detto in pieno possesso delle mie facoltà mentali, ma in preda all’agitazione, nella malattia e mentre i bambini piangevano per la fame, e del resto era stato detto più per offendere che in senso stretto… Poiché Katerina Ivanovna ha proprio quel carattere, e non appena i bambini piangono, anche se solo per la fame, comincia subito a picchiarli. E vedo che, verso le sei, Sonya si è alzata, si è messa un fazzoletto, ha indossato un burno[8] e ed è uscita di casa, e alle nove è tornata indietro. È tornata e si è diretta subito da Katerina Ivanovna, e sul tavolo davanti a lei ha posato in silenzio trenta zloty. Non ha proferito parola, non ha nemmeno alzato lo sguardo, ma ha preso solo il nostro grande foulard verde di dradedamo[9] (ne abbiamo uno in comune, di dradedamo), se ne è coperta completamente la testa e il viso e si è sdraiata sul letto con la faccia verso il muro, solo le spalle e il corpo tremavano... E io, come poco prima, giacevo lì nello stesso modo... E allora ho visto, giovanotto, ho visto come poi Katerina Ivanovna, senza dire una parola, si è avvicinata al lettino di Sonya e per tutta la sera è rimasta in ginocchio ai suoi piedi, le baciava le gambe, non voleva alzarsi, e poi così entrambe si sono addormentate insieme, abbracciate... entrambe... entrambe... sì... e io... giacevo lì, un po' brilla.
Marmeladov tacque, come se la voce gli si fosse spezzata. Poi, all'improvviso, si versò in fretta un sorso, lo bevve e emise un grugnito.
– Da allora, mio signore, – proseguì dopo un breve silenzio, – da allora, a causa di uno sfortunato incidente e delle calunnie di persone malintenzionate – alle quali contribuì in modo particolare Daria Franzovna, con l’accusa che le fosse stata negata la dovuta deferenza – da allora mia figlia, Sofia Semenovna, fu costretta a ricevere il biglietto giallo e, per questo motivo, non poté più rimanere con noi. Infatti, né la padrona di casa, Amalia Fedorovna, volle permetterlo (eppure lei stessa aveva prima favorito Daria Franzovna), né il signor Lebezatnikov… ehm… Ecco, proprio per Sonya è scoppiata questa storia con Katerina Ivanovna. All'inizio lui stesso ci provava con Sonya, ma poi all'improvviso è subentrata l'ambizione: «Come, dicevano, io, una persona così colta, potrei vivere nello stesso appartamento con una persona del genere?» E Katerina Ivanovna non ha ceduto, ha preso le sue difese... e così è successo... E ora Sonya viene da noi più verso il tramonto e aiuta Katerina Ivanovna, fornendole i mezzi che può... Vive nell’appartamento del sarto Kapernaumov, lo affitta da loro, e Kapernaumov è zoppo e balbuziente, e anche tutta la sua numerosa famiglia è balbuziente. E anche sua moglie è balbuziente… Vivono tutti in una sola stanza, mentre Sonya ne ha una tutta sua, con una parete divisoria... Ehm, sì... Gente poverissima e balbuziente... sì... Solo che mi sono alzato quella mattina, mi sono messo i miei stracci, ho alzato le mani al cielo e sono andato da Sua Eccellenza Ivan Afanas'evič. Conoscete Sua Eccellenza Ivan Afanas'evič?.. No? Beh, allora non conoscete un uomo di Dio! È come la cera... la cera davanti al volto del Signore; come si scioglie la cera!.. Si sono persino commossi, avendo voluto ascoltare tutto. «Beh, dice, Marmeladov, visto che hai deluso le mie aspettative... Ti prendo ancora una volta sotto la mia personale responsabilità, – così hanno detto, – ricorda, per così dire, vattene!» Ho baciato la polvere dei suoi piedi, con la mente, perché in realtà non me lo avrebbero permesso, essendo lui un dignitario e un uomo dalle nuove idee statali e colte; sono tornato a casa e, quando ho annunciato che ero stato riammesso al servizio e che ricevevo lo stipendio, Signore, cosa è successo allora...
Marmeladov si interruppe di nuovo, in preda a una forte agitazione. In quel momento entrò dalla strada un intero gruppo di ubriaconi, già ubriachi di per sé, e all’ingresso si udirono i suoni di un organetto a noleggio e la vocina stridula di un bambino di sette anni che cantava «Khutorok».[10] Si fece rumore. Il padrone di casa e la servitù si occuparono dei nuovi arrivati. Marmeladov, senza prestare attenzione ai nuovi arrivati, continuò il suo racconto. Sembrava già molto indebolito, ma più si ubriacava, più diventava loquace. I ricordi del recente successo in servizio lo avevano come ravvivato e si riflettevano persino sul suo volto con una sorta di splendore. Raskolnikov ascoltava attentamente.
– È successo, mio signore, cinque settimane fa. Sì… Appena l’hanno saputo entrambe, Katerina Ivanovna e Sonya, santo cielo, come se fossi passato a miglior vita. Prima, stavo lì sdraiato come un animale, e non facevano altro che rimproverarmi! E adesso: camminano in punta di piedi, calmano i bambini: «Semen Zakharich è stanco per il servizio, sta riposando, zitto!» Mi danno da bere il caffè prima del servizio, fanno bollire la panna! Hanno iniziato a procurarsi la panna vera, sentite! E da dove hanno tirato fuori undici rubli e cinquanta copeiche per farmi un'uniforme decente, non capisco? Stivali, gilet di pelle di capra – magnifici, giacca, tutto cucito in modo eccellente per undici rubli e mezzo. Sono tornato la mattina del primo giorno dal servizio e vedo che Katerina Ivanovna ha preparato due piatti, una zuppa e carne salata con rafano, cosa di cui non avevo la minima idea fino a quel momento. Non ha vestiti... cioè proprio nessuno, eppure si è preparata come se dovesse andare a una festa, si è aggraziata, e non è che abbia fatto qualcosa di speciale, ma è riuscita a fare tutto dal nulla: si è pettinata, ha indossato un colletto pulito, dei manicotti, e ne è uscita una persona completamente diversa, ringiovanita e più bella. Sonechka, mia colomba, ha solo contribuito con i soldi, ma lei stessa, mi dice ora, per il momento non è conveniente che io venga spesso da voi, quindi solo al crepuscolo, in modo che nessuno mi veda. Sentite, sentite? Sono venuto dopo pranzo a dormire, e cosa pensate che sia successo? Katerina Ivanovna non ha resistito: una settimana fa ha litigato pesantemente con la padrona di casa, Amalia Fedorovna, e ora mi ha chiamato per una tazza di caffè. Siamo rimasti seduti due ore e bisbigliavano tutti: «Dicono che ora Semen Zakharich sia in servizio e riceva lo stipendio, e che si sia presentato di persona a Sua Eccellenza, e che Sua Eccellenza sia uscito di persona, abbia ordinato a tutti di aspettare, e abbia condotto Semen Zakharich per mano nel gabinetto, passando davanti a tutti». Sentite, sentite? «Io, naturalmente, dice Semen Zakharich, ricordando i vostri meriti, e sebbene abbiate ceduto a questa frivola debolezza, ma visto che ora vi impegnate, e che oltretutto senza di voi le cose sono andate male (sentite, sentite!), spero, dice, ora nella vostra parola nobile», cioè tutto questo, ve lo dico io, me l'è inventata, e non per frivolezza, ma solo per vantarsi! No, ci crede davvero, si illude con la sua fantasia, giuro su Dio! E io non la biasimo; no, questo non lo biasimo!.. Quando poi, sei giorni fa, le ho portato per intero il mio primo stipendio – ventitré rubli e quaranta copeek – mi ha chiamato «piccolino»: «Piccolino, dice, sei proprio così!» E da sola, capite? Beh, cosa c'è di così bello in me e che razza di marito sono? No, mi ha dato un pizzicotto sulla guancia. «Piccolo, sei proprio così!» – dice.
Marmeladov si fermò, stava per sorridere, ma all’improvviso il mento gli tremò. Si trattenne, però. Quella taverna, quell’aspetto dissoluto, le cinque notti sulle chiatte da fieno e il vino, e al tempo stesso quell’amore struggente per la moglie e la famiglia, confondevano il suo interlocutore. Raskolnikov ascoltava con attenzione, ma con una sensazione di disagio. Si rammaricava di essere entrato lì.
– Gentile signore, gentile signore! – esclamò Marmeladov, riprendendosi – oh mio signore, forse per voi tutto questo è motivo di ilarità, come per gli altri, e vi sto solo disturbando con la stupidità di tutti questi miseri dettagli della mia vita domestica, ma per me non è motivo di ilarità! Perché io riesco a sentire tutto questo… E per tutto quel giorno paradisiaco della mia vita e per tutta quella sera, anch’io mi sono lasciato trasportare da sogni fugaci: cioè, come sistemerò tutto questo, come vestirò i ragazzini, come darò pace a lei, come riporterò la mia unica figlia dal disonore nel seno della famiglia… E molte, molte altre cose… Con il suo permesso, signore. Ebbene, mio signore (Marmeladov sembrò improvvisamente rabbrividire, alzò la testa e guardò dritto negli occhi il suo interlocutore), ebbene, il giorno dopo, dopo tutti quei sogni (cioè esattamente cinque giorni fa), verso sera, con un astuto inganno, come un ladro nella notte, ho rubato a Katerina Ivanovna la chiave del suo baule, ho tirato fuori ciò che restava della paga che avevo portato, non ricordo più quanto, ed ecco, guardatemi, tutto! Sono cinque giorni che sono fuori di casa, e lì mi cercano, e il servizio è finito, e la divisa giace in una betola vicino al Ponte Egizio, in cambio della quale ho ricevuto questo abito… e tutto è finito!
Marmeladov si diede un pugno sulla fronte, strinse i denti, chiuse gli occhi e si appoggiò con forza al tavolo con il gomito. Ma dopo un minuto il suo volto cambiò improvvisamente, e con una sorta di malizia affettata e di sfrontatezza studiata guardò Raskolnikov, scoppiò a ridere e disse:
– E oggi è stato da Sonya, è andato a chiedere un po' di alcol per smaltire i postumi della sbornia! Eh, eh, eh!
– Davvero gliel’ha data? – gridò qualcuno tra quelli che erano appena entrati, e scoppiò in una fragorosa risata.
– È proprio con quei soldi che le sono rimasti che è stato comprato questo mezzo litro – disse Marmeladov, rivolgendosi esclusivamente a Raskolnikov. – Ha tirato fuori trenta copeek, con le sue stesse mani, gli ultimi che le erano rimasti, tutto quello che aveva, l’hai visto tu stesso… Non ha detto nulla, mi ha solo guardato in silenzio… Non qui sulla terra, ma lassù… si struggono per le persone, piangono, ma non rimproverano, non rimproverano! E questo fa più male, fa più male quando non rimproverano!.. Trenta copechi, sì. Ma anche a lei ora servono, eh? Cosa ne pensa, mio caro signore? Dopotutto ora deve mantenere la pulizia. Questa pulizia costa, è speciale, capite? Capite? Beh, bisogna comprare anche dei dolci, non si può fare altrimenti; gonne inamidate, stivaletti eleganti, per mettere in mostra la gamba quando si deve attraversare una pozzanghera. Capite, capite, signore, cosa significa questa pulizia? Beh, e io, il padre di sangue, mi sono fregato questi trenta kopek per smaltire i postumi della sbornia! E bevo! E li ho già spesi in bevute!.. Beh, chi avrà pietà di uno come me? Eh? Ora vi dispiace per me, signore, o no? Dite, signore, vi dispiace o no? Eh, eh, eh, eh!
Stava per versarsi da bere, ma non c'era più nulla. La bottiglia era vuota.
– Ma perché ti dispiace? – gridò il padrone di casa, ritrovatosi di nuovo accanto a loro.
Si udirono risate e persino imprecazioni. Ridevano e imprecavano sia chi ascoltava che chi non ascoltava, fissando solo la figura del funzionario in pensione.
– Pietà! Perché dovresti avere pietà di me! – esclamò improvvisamente Marmeladov, alzandosi con un braccio proteso in avanti, in un impeto di determinazione, come se non aspettasse altro che quelle parole. – Perché dovresti avere pietà, dici? Sì! Non c’è motivo di avere pietà di me! Bisogna crocifiggermi, crocifiggermi sulla croce, non compatirmi! Ma crocifiggimi, giudice, crocifiggimi e, dopo avermi crocifisso, abbi pietà di lui! E allora verrò io stesso da te a bere, perché non bramo allegria, ma dolore e lacrime!.. Pensi forse, venditore, che questo tuo mezzo litro mi sia piaciuto? Ho cercato il dolore, il dolore ne ho cercato il fondo, il dolore e le lacrime, e li ho assaporati e trovati; e avrà pietà di noi colui che ha avuto pietà di tutti e che ha compreso tutti e tutto, lui solo, lui è il giudice. Verrà in quel giorno e chiederà: «E dov’è la figlia che si è consegnata a una matrigna malvagia e consumata dalla tisi, a bambini estranei e minorenni? Dov’è la figlia che ha avuto pietà del suo padre terreno, un ubriacone dissoluto, senza temere la sua crudeltà?» E dirà: «Vieni! Ti ho già perdonato una volta… Ti ho perdonato una volta… E ora perdonerà anche i tuoi molti peccati, perché hai amato tanto…» E perdonerà la mia Sonya, la perdonerà, so già che la perdonerà… L’ho sentito nel mio cuore poco fa, quando ero da lei!.. E giudicherà e perdonerà tutti, i buoni e i cattivi, i saggi e i mansueti… E quando avrà finito con tutti, allora griderà anche a noi: «Uscite, dirà, anche voi! Uscite, ubriachi, uscite, deboli, uscite, timidi!» E noi usciremo tutti, senza vergogna, e ci fermeremo. E dirà: «Siete dei maiali! a immagine della bestia e del suo marchio; ma venite anche voi!» E grideranno i saggi, grideranno gli intelligenti: «Signore! Perché accogli questi?» E dirà: «Li accolgo, saggi, li accolgo, intelligenti, perché nessuno di questi si è ritenuto degno di questo…» E tenderà a noi le sue mani, e noi ci prostreremo… e piangeremo… e capiremo tutto! Allora capiremo tutto!.. e tutti capiranno… e Katerina Ivanovna… e anche lei capirà… Signore, venga il tuo regno!
E si lasciò cadere sulla panca, esausto e sfinito, senza guardare nessuno, come se avesse dimenticato ciò che lo circondava e fosse immerso nei suoi pensieri. Le sue parole suscitarono una certa impressione; per un attimo calò il silenzio, ma ben presto si udirono di nuovo le risate e le imprecazioni di prima:
– Hai deciso!
– Menti!
– Funzionario!
E così via.
– Andiamo, signore, – disse improvvisamente Marmeladov, alzando la testa e rivolgendosi a Raskolnikov, – mi accompagni… A casa di Kozel, nel cortile. È ora… da Katerina Ivanovna…
Raskolnikov aveva voglia di andarsene già da un pezzo; del resto, aveva pensato lui stesso di aiutarlo. Marmeladov si rivelò molto più debole nelle gambe che nelle parole, e si appoggiò con forza al giovane. C'erano da fare duecento o trecento passi. L'imbarazzo e la paura si impadronivano sempre più dell'ubriaco man mano che si avvicinavano alla casa.
– Non è Katerina Ivanovna che mi spaventa adesso – mormorava agitato – e non è che mi strapperà i capelli. I capelli!… sciocchezze i capelli! Questo lo dico io! Anzi, sarebbe meglio se cominciasse a strapparmeli, ma non è quello che mi spaventa… io… ho paura dei suoi occhi… sì… degli occhi… Ho paura anche delle macchie rosse sulle guance… e poi – ho paura del suo respiro… Hai mai visto come respirano in questa malattia… quando sono agitati? Ho paura anche del pianto dei bambini… Perché se Sonya non li ha allattati, allora… non so proprio cosa! Non lo so! Ma non ho paura delle percosse… Sappi, signore, che per me tali percosse non solo non sono un dolore, ma sono anche un piacere… Poiché senza di esse non posso fare a meno. È meglio così. Che mi picchi, che mi sfoghi l’anima… è meglio così… Ecco la casa. La casa di Kozel. Del fabbro, del tedesco, del ricco… conducimi!
Entrarono dal cortile e salirono al quarto piano. Più salivano, più la scala diventava buia. Erano già quasi le undici e, sebbene a quell'ora a San Pietroburgo non fosse ancora notte vera e propria, in cima alle scale era molto buio.
La piccola porta annerita dal fumo in fondo alle scale, all'ultimo piano, era socchiusa. Il mozzicone di candela illuminava una stanzetta misera, lunga appena una decina di passi; si vedeva tutta dall'ingresso. Tutto era sparso e in disordine, soprattutto vari stracci da bambino. Un lenzuolo bucato era steso nell'angolo più lontano. Dietro di esso, probabilmente, c'era il letto. Nella stanza stessa c'erano solo due sedie e un divanetto di tela cerata molto logoro, davanti al quale si trovava un vecchio tavolo da cucina in pino, non verniciato e senza alcun rivestimento. Sul bordo del tavolo c'era un mozzicone di candela di sego che si stava consumando in un candeliere di ferro. Ne conseguiva che Marmeladov occupava una stanza a sé stante, e non un angolo, ma la sua stanza era di passaggio. La porta che conduceva alle stanze più interne, o gabbie, in cui era suddiviso l'appartamento di Amalia Lippewechsel, era socchiusa. Lì c'era rumore e chiasso. Si sentivano risate fragorose. A quanto pare, stavano giocando a carte e bevendo tè. Di tanto in tanto volavano parole delle più scortesi.
Raskolnikov riconobbe immediatamente Katerina Ivanovna. Era una donna terribilmente dimagrita, esile, piuttosto alta e snella, con ancora dei bellissimi capelli castano-chiari e le guance davvero arrossate fino a formarsi delle macchie. Camminava avanti e indietro nella sua piccola stanza, stringendo le mani sul petto, con le labbra incollate e respirando in modo irregolare e a singhiozzo. I suoi occhi brillavano come in preda alla febbre, ma lo sguardo era acuto e immobile, e quel viso consumato dalla tisi e agitato, illuminato dalla luce moribonda di un mozzicone di candela che tremolava sul suo viso, produceva un'impressione dolorosa. A Raskolnikov sembrò che avesse una trentina d'anni, e in effetti non era affatto alla pari di Marmeladov… Non sentì né notò chi entrava; sembrava fosse in una sorta di oblio, non ascoltava né vedeva. Nella stanza c'era afa, ma lei non aprì le finestre; dalle scale proveniva un fetore, ma la porta che dava sulle scale non era chiusa; dalle stanze interne, attraverso la porta socchiusa, si riversavano ondate di fumo di tabacco; lei tossiva, ma non chiudeva la porta. La bambina più piccola, di circa sei anni, dormiva sul pavimento, in una posizione strana, rannicchiata e con la testa affondata nel divano. Il ragazzo, di un anno più grande di lei, tremava tutto in un angolo e piangeva. Probabilmente lo avevano picchiato da poco. La bambina più grande, di circa nove anni, alta e magra come un fiammifero, con indosso solo una camicia sottile e strappata dappertutto e un vecchio burnus di dradema gettato sulle spalle nude, cucitole probabilmente due anni prima, perché ora non le arrivava nemmeno alle ginocchia, stava in un angolo vicino al fratellino, avvinghiandogli il collo con la sua mano lunga e secca come un fiammifero. Sembrava che lo stesse calmando, che gli sussurrasse qualcosa, che lo trattenesse in ogni modo affinché non ricominciasse a piagnucolare, e allo stesso tempo osservasse con timore la madre con i suoi grandi, grandissimi occhi scuri, che sembravano ancora più grandi sul suo visino emaciato e spaventato. Marmeladov, senza entrare nella stanza, si inginocchiò proprio sulla soglia e spinse Raskolnikov in avanti. La donna, vedendo lo sconosciuto, si fermò distrattamente davanti a lui, risvegliandosi per un istante e come se riflettesse: perché era entrato? Ma, probabilmente, le venne subito in mente che lui stesse andando nelle altre stanze, dato che la loro era di passaggio. Capito questo e senza prestargli più attenzione, si diresse verso la porta della stalla per chiuderla, e improvvisamente gridò vedendo il marito in ginocchio proprio sulla soglia.
– Ah! – gridò lei in preda alla furia – È tornato! Carceriere! Mostro!.. E i soldi? Cosa hai in tasca, fammi vedere! E il vestito non è quello! Dov’è il tuo vestito? Dove sono i soldi? Parla!..
E si precipitò a perquisirlo. Marmeladov, obbediente e remissivo, allargò immediatamente le braccia per facilitare la perquisizione delle tasche. Non c'era nemmeno un centesimo.
– Dove sono i soldi? – gridò lei. – Oh Signore, avrà mica bevuto tutto! Eppure nel baule erano rimasti dodici zecchini!... – e all’improvviso, in preda alla furia, lo afferrò per i capelli e lo trascinò in camera. Marmeladov stesso le facilitava l’impresa, strisciando umilmente dietro di lei in ginocchio.
– E questo è un piacere per me! E questo non è un dolore per me, ma un piacere, mi-li-to-so signore – gridava, scosso per i capelli e dopo aver sbattuto una volta la fronte sul pavimento. Il bambino che dormiva sul pavimento si svegliò e si mise a piangere. Il ragazzo nell'angolo non resistette, tremò, gridò e si precipitò dalla sorella in preda a un terrore spaventoso, quasi in preda a una crisi. La ragazza più grande tremava nel sonno come una foglia.
– Ha sperperato tutto! Tutto, tutto sperperato! – gridava disperata la povera donna, – e nemmeno il vestito è quello giusto! Affamati, affamati! (e, torcendosi le mani, indicava i bambini). Oh, maledetta vita! E tu, tu non ti vergogni – si scagliò improvvisamente contro Raskolnikov – dal bar! Hai bevuto con lui? Anche tu hai bevuto con lui! Fuori!
Il giovane si affrettò ad andarsene senza dire una parola. Inoltre, la porta interna si spalancò e da lì fecero capolino alcuni curiosi. Spuntavano teste sfacciate e ridenti con sigarette e pipe, tutte con il berretto da monaco. Si intravedevano figure in vestaglia e completamente a torso nudo, in abiti estivi indecenti, alcune con le carte in mano. Ridevano in modo particolarmente divertito quando Marmeladov, trascinato per i capelli, gridava che per lui era un piacere. Cominciarono persino a entrare nella stanza; si udì, infine, un fischio minaccioso: era Amalia Lippewechsel stessa che si faceva strada per imporre l’ordine a modo suo e spaventare per la centesima volta la povera donna con l’ordine offensivo di sgomberare l’appartamento il giorno stesso. Andandosene, Raskolnikov riuscì a infilare la mano in tasca, raccolse quanto più denaro di rame gli era rimasto dal rublo cambiato alla taverna e lo posò discretamente sul davanzale della finestra. Poi, già sulle scale, ci ripensò e stava per tornare indietro.
«Ma che sciocchezza ho fatto», pensò, «loro hanno già Sonya, e a me serve per me stesso». Ma, rendendosi conto che ormai non era più possibile riprendersi i soldi e che, in fin dei conti, non li avrebbe presi comunque, fece un gesto con la mano e si diresse verso casa sua. «Anche a Sonya servono i dolci, dopotutto», continuò, camminando per la strada, e sorrise con ironia, «questa pulizia ha un prezzo... Ehm! Ma Sonya, a quanto pare, oggi finirà in bancarotta lei stessa, per lo stesso rischio, la caccia alla preda rossa… l’industria dell’oro… ecco, domani saranno tutti al verde senza i miei soldi… Ah, Sonya! Che pozzo, però, siete riusciti a scavare! E ne approfittate! Ecco, se ne approfittano! E ci si sono abituati. Hanno pianto un po', e poi ci si sono abituati. L'uomo si abitua a tutto, il mascalzone!»
Si mise a riflettere.
– Beh, e se avessi mentito – esclamò all’improvviso senza volerlo –, se davvero l’uomo non fosse un mascalzone, nel suo insieme, l’intera specie, cioè quella umana, allora ciò significherebbe che tutto il resto sono pregiudizi, solo paure infondate, e non ci sono ostacoli, ed è proprio così che dovrebbe essere!..