Capitolo Cinque

Раскольников пошел вслед за ним.
– Это что! – вскричал Свидригайлов, оборачиваясь, – я ведь, кажется, сказал…
– Это значит то, что я от вас теперь не отстану.
– Что-о-о?
Оба остановились, и оба с минуту глядели друг на друга, как бы меряясь.
– Из всех ваших полупьяных рассказов, – резко отрезал Раскольников, – я заключил положительно, что вы не только не оставили ваших подлейших замыслов на мою сестру, но даже более чем когда-нибудь ими заняты. Мне известно, что сегодня утром сестра моя получила какое-то письмо. Вам все время не сиделось на месте… Вы, положим, могли откопать по дороге какую-нибудь жену; но это ничего не значит. Я желаю удостовериться лично…
Раскольников вряд ли и сам мог определить, чего ему именно теперь хотелось и в чем именно желал он удостовериться лично.
– Вот как! А хотите, я сейчас полицию кликну?
– Кличь!
Они опять постояли с минуту друг перед другом. Наконец лицо Свидригайлова изменилось. Удостоверившись, что Раскольников не испугался угрозы, он принял вдруг самый веселый и дружеский вид.
– Ведь этакой! Я нарочно о вашем деле с вами не заговаривал, хоть меня, разумеется, мучит любопытство. Дело фантастическое. Отложил было до другого раза, да, право, вы способны и мертвого раздразнить… Ну, пойдемте, только заранее скажу: я теперь только на минутку домой, чтобы денег захватить; потом запираю квартиру, беру извозчика и на целый вечер на острова. Ну куда же вам за мной?
– Я покамест на квартиру, да и то не к вам, а к Софье Семеновне, извиниться, что на похоронах не был.
– Это как вам угодно, но Софьи Семеновны дома нет. Она всех детей отвела к одной даме, к одной знатной даме-старушке, к моей прежней давнишней знакомой и распорядительнице в каких-то сиротских заведениях. Я очаровал эту даму, внеся ей деньги за всех трех птенцов Катерины Ивановны, кроме того и на заведения пожертвовал еще денег; наконец, рассказал ей историю Софьи Семеновны, даже со всеми онерами, ничего не скрывая. Эффект произвело неописанный. Вот почему Софье Семеновне и назначено было явиться сегодня же, прямо в – ую отель, где временно, с дачи, присутствует моя барыня.
– Нужды нет, я все-таки зайду.
– Как хотите, только я-то вам не товарищ; а мне что! Вот мы сейчас и дома. Скажите, я убежден, вы оттого на меня смотрите подозрительно, что я сам был настолько деликатен и до сих пор не беспокоил вас расспросами… вы понимаете? Вам показалось это дело необыкновенным; бьюсь об заклад, что так! Ну вот и будьте после того деликатным.
– И подслушивайте у дверей!
– А, вы про это! – засмеялся Свидригайлов, – да, я бы удивился, если бы, после всего, вы пропустили это без замечания. Ха! ха! Я хоть нечто и понял из того, что вы тогда… там… накуролесили и Софье Семеновне сами рассказывали, но, однако, что ж это такое? Я, может, совсем отсталый человек и ничего уж понимать не могу. Объясните, ради бога, голубчик! Просветите новейшими началами.
– Ничего вы не могли слышать, врете вы все!
– Да я не про то, не про то (хоть я, впрочем, кое-что и слышал), нет, я про то, что вы вот всё охаете да охаете! Шиллер-то в вас смущается поминутно. А теперь вот и у дверей не подслушивай. Если так, ступайте да и объявите по начальству, что вот, дескать, так и так, случился со мной такой казус: в теории ошибочка небольшая вышла. Если же убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало, в свое удовольствие, так уезжайте куда-нибудь поскорее в Америку! Бегите, молодой человек! Может, есть еще время. Я искренно говорю. Денег, что ли, нет? Я дам на дорогу.
– Я совсем об этом не думаю, – прервал было Раскольников с отвращением.
– Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем, что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не надо было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь; что, аль не хочется?
– Вы, кажется, нарочно хотите меня раздразнить, чтоб я только от вас теперь отстал…
– Вот чудак-то, да мы уж пришли, милости просим на лестницу. Видите, вот тут вход к Софье Семеновне, смотрите, нет никого! Не верите? Спросите у Капернаумова; она им ключ отдает. Вот она и сама, madame de Капернаумов, а? Что? (она глуха немного) ушла? Куда? Ну вот, слышали теперь? Нет ее и не будет до глубокого, может быть, вечера. Ну, теперь пойдемте ко мне. Ведь вы хотели и ко мне? Ну, вот мы и у меня. Madame Ресслих нет дома. Эта женщина вечно в хлопотах, но хорошая женщина, уверяю вас… может быть, она бы вам пригодилась, если бы вы были несколько рассудительнее. Ну вот, извольте видеть: я беру из бюро этот пятипроцентный билет (вот у меня их еще сколько!), а этот сегодня побоку у менялы пойдет. Ну, видели? Более мне терять времени нечего. Бюро запирается, квартира запирается, и мы опять на лестнице. Ну, хотите, наймемте извозчика! Я ведь на острова. Не угодно ли прокатиться? Вот я беру эту коляску на Елагин, что? Отказываетесь? Не выдержали? Прокатимтесь, ничего. Кажется, дождь надвигается, ничего, спустим верх…
Свидригайлов сидел уже в коляске. Раскольников рассудил, что подозрения его, по крайней мере в эту минуту, несправедливы. Не отвечая ни слова, он повернулся и пошел обратно по направлению к Сенной. Если б он обернулся хоть раз дорогой, то успел бы увидеть, как Свидригайлов, отъехав не более ста шагов, расплатился с коляской и сам очутился на тротуаре. Но он ничего уже не мог видеть и зашел уже за угол. Глубокое отвращение влекло его прочь от Свидригайлова. «И я мог хоть мгновение ожидать чего-нибудь от этого грубого злодея, от этого сладострастного развратника и подлеца!» – вскричал он невольно. Правда, что суждение свое Раскольников произнес слишком поспешно и легкомысленно. Было нечто во всей обстановке Свидригайлова, что по крайней мере придавало ему хоть некоторую оригинальность, если не таинственность. Что же касалось во всем этом сестры, то Раскольников оставался все-таки убежден наверно, что Свидригайлов не оставит ее в покое. Но слишком уж тяжело и невыносимо становилось обо всем этом думать и передумывать!
По обыкновению своему, он, оставшись один, с двадцати шагов впал в глубокую задумчивость. Взойдя на мост, он остановился у перил и стал смотреть на воду.
А между тем над ним стояла Авдотья Романовна.
Он повстречался с нею при входе на мост, но прошел мимо, не рассмотрев ее. Дунечка еще никогда не встречала его таким на улице и была поражена до испуга. Она остановилась и не знала: окликнуть его или нет? Вдруг она заметила поспешно подходящего со стороны Сенной Свидригайлова.
Но тот, казалось, приближался таинственно и осторожно. Он не взошел на мост, а остановился в стороне, на тротуаре, стараясь всеми силами, чтоб Раскольников не увидал его. Дуню он уже давно заметил и стал делать ей знаки. Ей показалось, что знаками своими он упрашивал ее не окликать брата и оставить его в покое, а звал ее к себе.
Так Дуня и сделала. Она потихоньку обошла брата и приблизилась к Свидригайлову.
– Пойдемте поскорее, – прошептал ей Свидригайлов. – Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с ним сидел тут недалеко, в трактире, где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает. Уж, конечно, не вы ему открыли? А если не вы, так кто же?
– Вот мы уже поворотили за угол, – перебила Дуня, – теперь нас брат не увидит. Объявляю вам, что я не пойду с вами дальше. Скажите мне все здесь; все это можно сказать и на улице.
– Во-первых, этого никак нельзя сказать на улице; во-вторых, вы должны выслушать и Софью Семеновну; в-третьих, я покажу вам кое-какие документы… Ну да, наконец, если вы не согласитесь войти ко мне, то я отказываюсь от всяких разъяснений и тотчас же ухожу. При этом попрошу вас не забывать, что весьма любопытная тайна вашего возлюбленного братца находится совершенно в моих руках.
Дуня остановилась в нерешительности и пронзающим взглядом смотрела на Свидригайлова.
– Чего вы боитесь! – заметил тот спокойно, – город не деревня. И в деревне вреда сделали больше вы мне, чем я вам, а тут…
– Софья Семеновна предупреждена?
– Нет, я не говорил ей ни слова и даже не совсем уверен, дома ли она теперь? Впрочем, вероятно, дома. Она сегодня похоронила свою родственницу: не такой день, чтобы по гостям ходить. До времени я никому не хочу говорить об этом и даже раскаиваюсь отчасти, что вам сообщил. Тут малейшая неосторожность равняется уже доносу. Я живу вот тут, вот в этом доме, вот мы и подходим. Вот это дворник нашего дома; дворник очень хорошо меня знает; вот он кланяется; он видит, что я иду с дамой, и уж, конечно, успел заметить ваше лицо, а это вам пригодится, если вы очень боитесь и меня подозреваете. Извините, что я так грубо говорю. Сам я живу от жильцов. Софья Семеновна живет со мною стена об стену, тоже от жильцов. Весь этаж в жильцах. Чего же вам бояться, как ребенку? Или я уж так очень страшен?
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже не до улыбки. Сердце его стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня не успела заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок, и что он так для нее страшен.
– Хоть я и знаю, что вы человек… без чести, но я вас нисколько не боюсь. Идите вперед, – сказала она, по-видимому спокойно, но лицо ее было очень бледно.
Свидригайлов остановился у квартиры Сони.
– Позвольте справиться, дома ли. Нету. Неудача! Но я знаю, что она может прийти очень скоро. Если она вышла, то не иначе как к одной даме, по поводу своих сирот. У них мать умерла. Я тут также ввязался и распоряжался. Если Софья Семеновна не воротится через десять минут, то я пришлю ее к вам самое, если хотите, сегодня же; ну вот и мой нумер. Вот мои две комнаты. За дверью помещается моя хозяйка, госпожа Ресслих. Теперь взгляните сюда, я вам покажу мои главные документы: из моей спальни эта вот дверь ведет в совершенно пустые две комнаты, которые отдаются внаем. Вот они… на это вам нужно взглянуть несколько внимательнее…
Свидригайлов занимал две меблированные, довольно просторные комнаты. Дунечка недоверчиво осматривалась, но ничего особенного не заметила ни в убранстве, ни в расположении комнат, хотя бы и можно было кой-что заметить, например, что квартира Свидригайлова приходилась как-то между двумя почти необитаемыми квартирами. Вход к нему был не прямо из коридора, а через две хозяйкины комнаты, почти пустые. Из спальни же Свидригайлов, отомкнув дверь, запертую на ключ, показал Дунечке тоже пустую, отдающуюся внаем квартиру. Дунечка остановилась было на пороге, не понимая, для чего ее приглашают смотреть, но Свидригайлов поспешил с разъяснением:
– Вот, посмотрите сюда, в эту вторую большую комнату. Заметьте эту дверь, она заперта на ключ. Возле дверей стоит стул, всего один стул в обеих комнатах. Это я принес из своей квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот там сейчас за дверью стоит стол Софьи Семеновны; там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба раза часа по два, – и, уж конечно, мог узнать что-нибудь, как вы думаете?
– Вы подслушивали?
– Да, я подслушивал; теперь пойдемте ко мне; здесь и сесть негде.
Он привел Авдотью Романовну обратно в свою первую комнату, служившую ему залой, и пригласил ее сесть на стул. Сам сел на другом конце стола, по крайней мере, от нее на сажень, но, вероятно, в глазах его уже блистал тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку. Она вздрогнула и еще раз недоверчиво осмотрелась. Жест ее был невольный; ей, видимо, не хотелось выказывать недоверчивости. Но уединенное положение квартиры Свидригайлова, наконец, ее поразило. Ей хотелось спросить, дома ли, по крайней мере, его хозяйка, но она не спросила… из гордости. К тому же и другое, несоразмерно большее страдание, чем страх за себя, было в ее сердце. Она нестерпимо мучилась.
– Вот ваше письмо, – начала она, положив его на стол. – Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Дунечка проговорила это скороговоркой, торопясь, и на мгновение краска бросилась ей в лицо.
– Если бы вы не верили, то могло ли сбыться, чтобы вы рискнули прийти одна ко мне? Зачем же вы пришли? Из одного любопытства?
– Не мучьте меня, говорите, говорите!
– Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я вам скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
– Не на этом же одном вы основываете?
– Нет, не на этом, а на его собственных словах. Вот сюда два вечера сряду он приходил к Софье Семеновне. Я вам показывал, где они сидели. Он сообщил ей полную свою исповедь. Он убийца. Он убил старуху чиновницу, процентщицу, у которой и сам закладывал вещи; убил тоже сестру ее, торговку, по имени Лизавету, нечаянно вошедшую во время убийства сестры. Убил он их обеих топором, который принес с собою. Он их убил, чтоб ограбить, и ограбил; взял деньги и кой-какие вещи… Он сам это все передавал слово в слово Софье Семеновне, которая одна и знает секрет, но в убийстве не участвовала ни словом, ни делом, а, напротив, ужаснулась так же, как и вы теперь. Будьте покойны, она его не выдаст.
– Этого быть не может! – бормотала Дунечка бледными, помертвевшими губами; она задыхалась, – быть не может, нет никакой, ни малейшей причины, никакого повода… Это ложь! Ложь!
– Он ограбил, вот и вся причина. Он взял деньги и вещи. Правда, он, по собственному своему сознанию, не воспользовался ни деньгами, ни вещами, а снес их куда-то под камень, где они и теперь лежат. Но это потому, что он не посмел воспользоваться.
– Да разве вероятно, чтоб он мог украсть, ограбить? Чтоб он мог об этом только помыслить? – вскричала Дуня и вскочила со стула. – Ведь вы его знаете, видели? Разве он может быть вором?
Она точно умаливала Свидригайлова; она весь свой страх забыла.
– Тут, Авдотья Романовна, тысячи и миллионы комбинаций и сортировок. Вор ворует, зато уж он про себя и знает, что он подлец; а вот я слышал про одного благородного человека, что почту разбил; так кто его знает, может, он и в самом деле думал, что порядочное дело сделал! Разумеется, я бы и сам не поверил, так же как и вы, если бы мне передали со стороны. Но своим собственным ушам я поверил. Он Софье Семеновне и причины все объяснял; но та и ушам своим сначала не поверила, да глазам, наконец, поверила, своим собственным глазам. Он ведь сам ей лично передавал.
– Какие же… причины!
– Дело длинное, Авдотья Романовна. Тут, как бы вам это выразить, своего рода теория, то же самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша. Единственное зло и сто добрых дел! Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели формируется иначе, а между тем нет этих трех тысяч. Прибавьте к этому раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания красоты своего социального положения, а вместе с тем положения сестры и матери. Пуще же всего тщеславие, гордость и тщеславие, а впрочем, бог его знает, может, и при хороших наклонностях… Я ведь его не виню, не думайте, пожалуйста; да и не мое дело. Тут была тоже одна собственная теорийка, – так себе теория, – по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан, а, напротив, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу-то, сору-то. Ничего, так себе теорийка; une théorie сommе une autre.[88] Наполеон его ужасно увлек, то есть собственно увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что и он гениальный человек, – то есть был в том некоторое время уверен. Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не гениальный. Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно, в наш век-то особенно…
– А угрызение совести? Вы отрицаете в нем, стало быть, всякое нравственное чувство? Да разве он таков?
– Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно и никогда в порядке-то особенном не было. Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности. А помните, как много мы в этом же роде и на эту же тему переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на террасе в саду, каждый раз после ужина. Еще вы меня именно этой широкостью укоряли. Кто знает, может в то же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумывал. У нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет, Авдотья Романовна: разве кто как-нибудь себе по книгам составит… али из летописей что-нибудь выведет. Но ведь это больше ученые и, знаете, в своем роде всё колпаки, так что даже и неприлично светскому человеку. Впрочем, мои мнения вообще вы знаете; я никого решительно не обвиняю. Сам я белоручка, этого и придерживаюсь. Да мы об этом уже не раз говорили. Я даже имел счастье интересовать вас моими суждениями… Вы очень бледны, Авдотья Романовна!
– Я эту теорию его знаю. Я читала его статью в журнале о людях, которым все разрешается… Мне приносил Разумихин…
– Господин Разумихин? Статью вашего брата? В журнале? Есть такая статья? Не знал я. Вот, должно быть, любопытно-то! Но куда же вы, Авдотья Романовна?
– Я хочу видеть Софью Семеновну, – проговорила слабым голосом Дунечка. – Куда к ней пройти? Она, может, и пришла; я непременно сейчас хочу ее видеть. Пусть она…
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально пресеклось.
– Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю. Она должна была прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно…
– А, так ты лжешь! Я вижу… ты лгал… ты все лгал! Я тебе не верю! Не верю! Не верю! – кричала Дунечка в настоящем исступлении, совершенно теряя голову.
Почти в обмороке упала она на стул, который поспешил ей подставить Свидригайлов.
– Авдотья Романовна, что с вами, очнитесь! Вот вода. Отпейте один глоток…
Он брызнул на нее воды. Дунечка вздрогнула и очнулась.
– Сильно подействовало! – бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. – Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте, что у него есть друзья. Мы его спасем, выручим. Хотите, я увезу его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того, что он убил, то он еще наделает много добрых дел, так что все это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Ну, что с вами? Как вы себя чувствуете?
– Злой человек! Он еще насмехается. Пустите меня…
– Куда вы? Да куда вы?
– К нему. Где он? Вы знаете? Отчего эта дверь заперта? Мы сюда вошли в эту дверь, а теперь она заперта на ключ. Когда вы успели запереть ее на ключ?
– Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
– Каким образом вы можете его спасти? Разве его можно спасти?
Дуня села. Свидригайлов сел подле нее.
– Все это от вас зависит, от вас, от вас одной, – начал он с сверкающими глазами, почти шепотом, сбиваясь и даже не выговаривая иных слов от волнения.
Дуня в испуге отшатнулась от него дальше. Он тоже весь дрожал.
– Вы… одно ваше слово, и он спасен! Я… я его спасу. У меня есть деньги и друзья. Я тотчас отправлю его, а сам возьму паспорт, два паспорта. Один его, другой мой. У меня друзья; у меня есть деловые люди… Хотите? Я возьму еще вам паспорт… вашей матери… зачем вам Разумихин? Я вас также люблю… Я вас бесконечно люблю. Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! дайте! Я не могу слышать, как оно шумит. Скажите мне: сделай то, и я сделаю! Я все сделаю. Я невозможное сделаю. Чему вы веруете, тому и я буду веровать. Я все, все сделаю! Не смотрите, не смотрите на меня так! Знаете ли, что вы меня убиваете…
Он начинал даже бредить. С ним что-то вдруг сделалось, точно ему в голову вдруг ударило. Дуня вскочила и бросилась к дверям.
– Отворите! отворите! – кричала она чрез дверь, призывая кого-нибудь и потрясая дверь руками. – Отворите же! Неужели нет никого?
Свидригайлов встал и опомнился. Злобная и насмешливая улыбка медленно выдавливалась на дрожавших еще губах его.
– Там никого нет дома, – проговорил он тихо и с расстановками, – хозяйка ушла, и напрасный труд так кричать: только себя волнуете понапрасну.
– Где ключ? Отвори сейчас дверь, сейчас, низкий человек!
– Я ключ потерял и не могу его отыскать.
– А? Так это насилие! – вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
– Вы сказали сейчас «насилие», Авдотья Романовна. Если насилие, то сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет, до Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я, по крайней мере, вдвое сильнее вас и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего брата? Да и не поверит вам никто: ну, с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна.
– Подлец! – прошептала Дуня в негодовании.
– Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения. По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие – мерзость. Я говорил только к тому, что на совести вашей ровно ничего не останется, если бы даже… если бы даже вы и захотели спасти вашего брата добровольно, так, как я вам предлагаю. Вы просто, значит, подчинились обстоятельствам, ну силе, наконец, если уж без этого слова нельзя. Подумайте об этом; судьба вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб… всю жизнь… я вот здесь буду ждать…
Свидригайлов сел на диван, шагах в восьми от Дуни. Для нее уже не было ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости. К тому же она его знала…
Вдруг она вынула из кармана револьвер, взвела курок и опустила руку с револьвером на столик. Свидригайлов вскочил с места.
– Ага! Так вот как! – вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, – ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна! Да где это вы револьвер достали? Уж не господин ли Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать, не пропали-таки даром.
– Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей! У тебя ничего не было своего в ее доме. Я взяла его, как стала подозревать, на что ты способен. Смей шагнуть хоть один шаг, и, клянусь, я убью тебя!
Дуня была в исступлении. Револьвер она держала наготове.
– Ну, а брат? Из любопытства спрашиваю, – спросил Свидригайлов, все еще стоя на месте.
– Доноси, если хочешь! Ни с места! Не сходи! Я выстрелю! Ты жену отравил, я знаю, ты сам убийца!..
– А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
– Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде… я знаю, ты за ним ездил… у тебя было готово… Это непременно ты… подлец!
– Если бы даже это была и правда, так из-за тебя же… все-таки ты была бы причиной.
– Лжешь! Я тебя ненавидела всегда, всегда…
– Эге, Авдотья Романовна! Видно, забыли, как в жару пропаганды уже склонялись и млели… Я по глазкам видел; помните, вечером-то, при луне-то, соловей-то еще свистал?
– Лжешь! (бешенство засверкало в глазах Дуни) лжешь, клеветник!
– Лгу? Ну, пожалуй, и лгу. Солгал. Женщинам про эти вещицы поминать не следует. (Он усмехнулся.) Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну и стреляй!
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная, с побелевшею, дрожавшею нижнею губкой, с сверкающими, как огонь, большими черными глазами, смотрела на него, решившись, измеряя и выжидая первого движения с его стороны. Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его с болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула по его волосам и ударилась сзади в стену. Он остановился и тихо засмеялся:
– Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! – Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что такое она сделала и что это делается!
– Ну что ж, промах! Стреляйте еще, я жду, – тихо проговорил Свидригайлов, все еще усмехаясь, но как-то мрачно, – этак я вас схватить успею, прежде чем вы взведете курок!
Дунечка вздрогнула, быстро взвела курок и опять подняла револьвер.
– Оставьте меня! – проговорила она в отчаянии, – клянусь, я опять выстрелю… Я… убью!..
– Ну что ж… в трех шагах и нельзя не убить. Ну а не убьете… тогда… – Глаза его засверкали, и он ступил еще два шага.
Дунечка выстрелила, осечка!
– Зарядили неаккуратно. Ничего! У вас там еще есть капсюль. Поправьте, я подожду.
Он стоял пред нею в двух шагах, ждал и смотрел на нее с дикою решимостью, воспаленно-страстным, тяжелым взглядом. Дуня поняла, что он скорее умрет, чем отпустит ее. «И… и, уж конечно, она убьет его теперь, в двух шагах!..»
Вдруг она отбросила револьвер.
– Бросила! – с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она не сопротивлялась, но, вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог.
– Отпусти меня! – умоляя, сказала Дуня.
Свидригайлов вздрогнул: это ты было уже как-то не так проговорено, как давешнее.
– Так не любишь? – тихо спросил он.
Дуня отрицательно повела головой.
– И… не можешь?.. Никогда? – с отчаянием прошептал он.
– Никогда! – прошептала Дуня.
Прошло мгновение ужасной немой борьбы в душе Свидригайлова. Невыразимым взглядом глядел он на нее. Вдруг он отнял руку, отвернулся, быстро отошел к окну и стал пред ним.
Прошло еще мгновение.
– Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади себя на стол, не глядя и не оборачиваясь к Дуне.) Берите; уходите скорей!..
Он упорно смотрел в окно.
Дуня подошла к столу взять ключ.
– Скорей! Скорей! – повторил Свидригайлов, все еще не двигаясь и не оборачиваясь. Но в этом «скорей», видно, прозвучала какая-то страшная нотка.
Дуня поняла ее, схватила ключ, бросилась к дверям, быстро отомкнула их и вырвалась из комнаты. Чрез минуту, как безумная, не помня себя, выбежала она на канаву и побежала по направлению к – му мосту.
Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел ладонью по лбу. Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния. Кровь, уже засыхавшая, запачкала ему ладонь; он посмотрел на кровь со злобою, затем намочил полотенце и вымыл себе висок. Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза. Он поднял и осмотрел его. Это был маленький, карманный трехударный револьвер, старого устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.

Raskolnikov lo seguì.
– Ma che cosa! – esclamò Svidrigailov voltandosi, – mi sembra di aver detto...
– Significa che ora non mi staccherò più da te.
– Cosaaaa?
Entrambi si fermarono e si guardarono per un minuto, come per valutarsi a vicenda.
– Da tutti i suoi racconti da ubriaco – tagliò bruscamente Raskolnikov – ho concluso con certezza che non solo non ha abbandonato i suoi piani più meschini nei confronti di mia sorella, ma che anzi ne è più che mai occupato. So che stamattina mia sorella ha ricevuto una lettera. Lei non è riuscito a stare fermo un attimo... Ammettiamo che abbia potuto rimorchiare una donna lungo la strada; ma questo non significa nulla. Voglio accertarmene di persona...
Raskolnikov stesso difficilmente avrebbe saputo dire cosa volesse esattamente in quel momento e di cosa desiderasse accertarsi di persona.
– Ma dai! Volete che chiami subito la polizia?
– Chiama pure!
Rimasero di nuovo un minuto l'uno di fronte all'altro. Alla fine l'espressione di Svidrigailov cambiò. Accertatosi che Raskolnikov non si era spaventato per la minaccia, assunse improvvisamente un'aria molto allegra e amichevole.
– Ma guarda un po’! Non ho parlato apposta del suo caso con lei, anche se, naturalmente, la curiosità mi tormenta. È una storia fantastica. Avevo deciso di rimandarla a un’altra occasione, ma, in verità, lei è capace di irritare anche un morto… Beh, andiamo, ma le dico subito: ora vado a casa solo per un attimo, a prendere dei soldi; poi chiudo l'appartamento, prendo una carrozza e passo tutta la serata sull'isola. E lei, dove mi segue?
– Per ora vado a casa, ma non da voi, bensì da Sofja Semenovna, per scusarmi di non essere stato al funerale.
– Come volete, ma Sofja Semenovna non è in casa. Ha portato tutti i bambini da una signora, da una nobile signora anziana, una mia vecchia conoscenza e amministratrice di qualche istituto per orfani. Ho conquistato questa signora, versandole i soldi per tutti e tre i piccoli di Katerina Ivanovna, oltre a donare altri soldi alle istituzioni; infine, le ho raccontato la storia di Sofya Semenovna, con tutti i dettagli, senza nascondere nulla. L'effetto fu indescrivibile. Ecco perché a Sofya Semenovna era stato chiesto di presentarsi proprio oggi, direttamente all'hotel dove la mia signora si trova temporaneamente, proveniente dalla dacia.
– Non ce n’è bisogno, ci passerò comunque.
– Come volete, ma io non sono certo un vostro amico; e a me che importa! Eccoci qui, a casa. Mi dica, sono convinto che mi guardi con sospetto proprio perché sono stato così discreto da non averla disturbata finora con domande… mi capisce? Le è sembrata una cosa insolita; ci scommetto! Ebbene, sia pure discreto d’ora in poi.
– E ascolti alla porta!
– Ah, si riferisce a questo! – rise Svidrigailov, – sì, mi stupirei se, dopo tutto, lei non l’avesse notato. Ah! Ah! Ho capito qualcosa da quello che lei allora... lì... ha combinato e ha raccontato lei stesso a Sofya Semenovna, ma, comunque, di cosa si tratta? Forse sono una persona completamente arretrata e non riesco proprio a capire nulla. Mi spieghi, per l'amor di Dio, caro! Mi illumini con i principi più recenti.
– Non hai potuto sentire nulla, stai mentendo!
– Ma non è di questo che sto parlando, non è di questo (anche se, a dire il vero, ho sentito qualcosa), no, sto dicendo che voi state lì a mormorare e mormorare! Schiller si vergogna di voi ogni minuto che passa. E ora non origliate nemmeno alla porta. Se è così, andate pure a riferire ai superiori che, diciamo, mi è capitato questo aneddoto: in teoria è venuto fuori un piccolo errore. Se invece siete convinti che non si possa origliare alla porta, ma che si possa mettere in ridicolo una vecchietta con qualsiasi cosa, per il proprio divertimento, allora andatevene in fretta da qualche parte, in America! Scappate, giovanotto! Forse c’è ancora tempo. Lo dico sinceramente. Non avete soldi? Ve ne darò per il viaggio.
– Non ci penso affatto, – lo interruppe Raskolnikov con disgusto.
– Capisco (non si preoccupi, però: se vuole, non dica molto); capisco quali sono le sue preoccupazioni: morali, forse? Questioni di cittadino e di uomo? Ma lei se ne infischi; a che le servono adesso? Eh, eh! Perché sei ancora un cittadino e un uomo? E se è così, non dovevi immischiarti; non c'è bisogno di occuparsi di cose che non ti riguardano. Beh, sparati; che, non ne hai voglia?
– Mi sembra che lei voglia provocarmi apposta, solo perché io la lasci in pace...
– Che tipo strano! Ma siamo già arrivati, prego, salite le scale. Vedete, ecco l’ingresso di Sofya Semenovna, guardate, non c’è nessuno! Non ci crede? Chieda a Kapernauumov; lei gli dà la chiave. Eccola lì, madame de Kapernauumov, eh? Cosa? (è un po’ sorda) Se n’è andata? Dove? Beh, ecco, ha sentito adesso? Non c’è e non ci sarà fino a tarda sera, forse. Beh, ora andiamo da me. Volevate venire anche da me, no? Beh, eccoci a casa mia. Madame Resslich non è in casa. Quella donna è sempre indaffarata, ma è una brava donna, ve lo assicuro… forse vi sarebbe stata utile, se foste stati un po’ più ragionevoli. Ecco, guardate: prendo dalla scrivania questo biglietto al cinque per cento (ne ho ancora quanti!), e questo oggi andrà dal cambiavalute. Beh, avete visto? Non ho altro tempo da perdere. L'ufficio si chiude, l'appartamento si chiude, e siamo di nuovo sulle scale. Beh, volete, prendiamo un cocchiere! Io vado alle isole. Non vi va di fare un giro? Prendo questa carrozza per Elagin, che ne dite? Rifiutate? Non ce l'avete fatta? Facciamo un giro, non c'è problema. Sembra che stia arrivando la pioggia, non importa, abbassiamo la capote...
Svidrigailov era già seduto nella carrozza. Raskolnikov giunse alla conclusione che i suoi sospetti, almeno in quel momento, fossero infondati. Senza dire una parola, si voltò e tornò indietro in direzione di Sennaya. Se si fosse voltato anche solo una volta lungo la strada, avrebbe potuto vedere come Svidrigailov, dopo aver percorso non più di cento passi, avesse pagato la carrozza e si fosse ritrovato sul marciapiede. Ma ormai non poteva più vedere nulla ed era già svoltato l'angolo. Un profondo disgusto lo allontanava da Svidrigailov. «E io avrei potuto aspettarmi qualcosa, anche solo per un istante, da questo rozzo malvagio, da questo libertino e mascalzone!» – esclamò involontariamente. È vero che Raskolnikov pronunciò il suo giudizio troppo frettolosamente e con leggerezza. C'era qualcosa in tutto l'aspetto di Svidrigailov che gli conferiva almeno una certa originalità, se non mistero. Per quanto riguardasse la sorella in tutto questo, Raskolnikov rimaneva comunque convinto che Svidrigailov non l'avrebbe lasciata in pace. Ma diventava troppo pesante e insopportabile pensare e ripensare a tutto questo!
Come al solito, una volta rimasto solo, dopo una ventina di passi cadde in una profonda meditazione. Salito sul ponte, si fermò alla ringhiera e si mise a guardare l'acqua.
Nel frattempo, Avdotja Romanovna era in piedi davanti a lui.
L'aveva incrociata all'ingresso del ponte, ma le era passato accanto senza riconoscerla. Dunetchka non l'aveva mai visto così per strada ed era rimasta sconcertata fino allo spavento. Si fermò e non sapeva: chiamarlo o no? All'improvviso notò Svidrigailov che si avvicinava in fretta dal lato di Sennaya.
Ma lui, a quanto pareva, si avvicinava in modo misterioso e cauto. Non salì sul ponte, ma si fermò di lato, sul marciapiede, sforzandosi con tutte le sue forze di non farsi vedere da Raskolnikov. Aveva già notato Dunya da tempo e cominciò a farle dei cenni. Le sembrò che con quei cenni le chiedesse di non chiamare il fratello e di lasciarlo in pace, ma che la chiamasse da lui.
E così fece Dunya. Aggirò silenziosamente il fratello e si avvicinò a Svidrigailov.
– Andiamo in fretta – le sussurrò Svidrigailov. – Non voglio che Rodion Romanovich venga a sapere del nostro incontro. Vi avverto che ero seduto con lui qui vicino, in una taverna, dove mi ha trovato lui stesso, e ho fatto fatica a liberarmi di lui. Per qualche motivo sa della mia lettera a voi e sospetta qualcosa. Non gliel’avete mica aperta voi? E se non siete stati voi, chi allora?
– Abbiamo già svoltato l’angolo – lo interruppe Dunya – ora mio fratello non ci vedrà. Le annuncio che non andrò oltre con lei. Mi dica tutto qui; si può dire tutto anche per strada.
– Primo, non si può assolutamente dire in strada; secondo, dovete ascoltare anche Sofja Semenovna; terzo, vi mostrerò alcuni documenti… Beh, insomma, se non accetti di venire da me, rinuncio a qualsiasi spiegazione e me ne vado immediatamente. Ti prego di non dimenticare che il segreto molto curioso del tuo amato fratellino è completamente nelle mie mani.
Dunya si fermò indecisa e guardò Svidrigailov con uno sguardo penetrante.
– Di cosa ha paura! – osservò lui con calma, – la città non è un villaggio. E in paese mi ha fatto più male lei che io a lei, mentre qui…
– Sofja Semenovna è stata avvertita?
– No, non le ho detto una parola e non sono nemmeno del tutto sicuro che sia a casa in questo momento. Del resto, probabilmente è a casa. Oggi ha seppellito una sua parente: non è certo il giorno giusto per andare in visita. Per il momento non voglio parlarne con nessuno e in parte mi pento persino di averglielo detto. Qui la minima imprudenza equivale già a una delazione. Io abito qui, in questo palazzo, eccoci arrivati. Ecco il portiere del nostro palazzo; il portiere mi conosce molto bene; eccolo che si inchina; vede che vengo con una signora e, naturalmente, ha già notato il suo volto, e questo le tornerà utile se ha molta paura e sospetta di me. Mi scusi se parlo in modo così brusco. Io stesso vivo di affitti. Sofja Semenovna vive con me, casa a casa, anche lei di affitti. Tutto il piano è di affittuari. Di cosa ha paura, come un bambino? O sono forse così spaventoso?
Il volto di Svidrigailov si contorse in un sorriso indulgente; ma non era più dell'umore giusto per sorridere. Il suo cuore batteva forte e il respiro gli si fermava nel petto. Parlava apposta a voce più alta per nascondere la sua crescente agitazione; ma Dunya non fece in tempo a notare quella particolare agitazione; era troppo irritata dalla sua osservazione sul fatto che lei avesse paura di lui come una bambina e che lui le facesse così paura.
– Anche se so che lei è un uomo… senza onore, non ho affatto paura di lei. Vada avanti, – disse lei, apparentemente con calma, ma il suo viso era molto pallido.
Svidrigailov si fermò davanti all'appartamento di Sonya.
– Lasci che controlli se è a casa. No. Che sfortuna! Ma so che potrebbe tornare molto presto. Se è uscita, è sicuramente andata da una signora per parlare dei suoi orfani. La loro madre è morta. Mi sono intromesso anch’io e ho preso l’iniziativa. Se Sofja Semenovna non torna entro dieci minuti, ve la manderò io, se volete, ancora oggi; ecco il mio numero. Ecco le mie due stanze. Dietro la porta c'è la mia padrona di casa, la signora Resslich. Ora guardi qui, le mostrerò i miei documenti principali: dalla mia camera da letto questa porta conduce a due stanze completamente vuote, che vengono affittate. Eccole... deve guardarle con un po' più di attenzione...
Svidrigailov occupava due stanze ammobiliate e piuttosto spaziose. Dunetchka si guardava intorno con diffidenza, ma non notò nulla di particolare né nell’arredamento né nella disposizione delle stanze, anche se si sarebbe potuto notare qualcosa, per esempio che l’appartamento di Svidrigailov si trovava in qualche modo tra due appartamenti quasi disabitati. L'ingresso non era direttamente dal corridoio, ma attraverso due stanze della padrona di casa, quasi vuote. Dalla camera da letto, Svidrigailov, dopo aver aperto la porta chiusa a chiave, mostrò a Dunetchka l'appartamento, anch'esso vuoto e dato in affitto. Dunetchka si fermò sulla soglia, senza capire perché la invitassero a guardarlo, ma Svidrigailov si affrettò a spiegare:
– Ecco, guardate qui, in questa seconda stanza grande. Notate quella porta: è chiusa a chiave. Vicino alla porta c’è una sedia, l’unica sedia in entrambe le stanze. L’ho portata dal mio appartamento, per stare più comodo ad ascoltare. Lì dietro la porta c'è il tavolo di Sofya Semenovna; era lì che lei sedeva e parlava con Rodion Romanovich. E io stavo qui ad origliare, seduto sulla sedia, per due sere di fila, entrambe le volte per circa due ore – e, ovviamente, potevo venire a sapere qualcosa, cosa ne pensate?
– Lei ha origliato?
– Sì, ho origliato; ora andiamo da me; qui non c’è nemmeno un posto dove sedersi.
Condusse Avdotja Romanovna nella sua prima stanza, che gli serviva da salotto, e la invitò a sedersi su una sedia. Lui stesso si sedette all’altra estremità del tavolo, ad almeno un metro di distanza da lei, ma probabilmente nei suoi occhi brillava già quella stessa fiamma che un tempo aveva tanto spaventato Dunetchka. Lei sussultò e si guardò intorno ancora una volta con diffidenza. Il suo gesto era involontario; a quanto pare, non voleva mostrare la sua diffidenza. Ma la posizione isolata dell'appartamento di Svidrigailov alla fine la colpì. Avrebbe voluto chiedere se almeno la padrona di casa fosse in casa, ma non lo fece... per orgoglio. Inoltre, nel suo cuore c'era un'altra sofferenza, sproporzionatamente più grande della paura per se stessa. Soffriva in modo insopportabile.
– Ecco la sua lettera – esordì lei, posandola sul tavolo. – È possibile ciò che scrive? Lei allude a un crimine che avrebbe commesso suo fratello. Lo fa in modo fin troppo chiaro, non può più tirarsi indietro. Sappiate pure che ho sentito parlare di questa stupida favola prima ancora di voi e non ne credo nemmeno una parola. È un sospetto ripugnante e ridicolo. Conosco la storia e so come e perché è stata inventata. Non potete avere alcuna prova. Avete promesso di dimostrarlo: parlate, allora! Ma sappiate fin da ora che non vi credo! Non vi credo!
Dunechka pronunciò queste parole in fretta, con tono concitato, e per un attimo le si accese il viso.
– Se non mi credeste, sarebbe mai potuto accadere che vi aveste azzardato a venire da me da sola? Perché siete venuto? Per semplice curiosità?
– Non mi tormenti, parli, parli!
– Non c’è bisogno di dire che sei una ragazza coraggiosa. Per Dio, pensavo che avresti chiesto al signor Razumichin di accompagnarti qui. Ma lui non era né con te né nei tuoi paraggi, ho guardato bene: è coraggioso, volevi, quindi, risparmiare Rodion Romanovich. Del resto, in te tutto è divino… Per quanto riguarda suo fratello, cosa posso dirle? L'ha visto lei stessa. Com'è?
– Non si basa solo su questo, vero?
– No, non su questo, ma sulle sue stesse parole. È qui che è venuto da Sofja Semenovna per due sere di fila. Vi ho mostrato dove erano seduti. Le ha fatto una confessione completa. È un assassino. Ha ucciso una vecchia funzionaria, una usuraia, presso la quale lui stesso aveva impegnato delle cose; ha ucciso anche la sorella di lei, una commerciante di nome Lizaveta, entrata per caso durante l’omicidio della sorella. Le ha uccise entrambe con un’ascia che aveva portato con sé. Le ha uccise per derubarle, e le ha derubate; ha preso i soldi e alcune cose… Lui stesso ha raccontato tutto questo parola per parola a Sofja Semenovna, che è l’unica a conoscere il segreto, ma non ha partecipato all’omicidio né con le parole né con i fatti, anzi, si è spaventata proprio come voi adesso. State tranquilli, lei non lo tradirà.
– Non può essere! – mormorava Dunetchka con le labbra pallide e senza vita; stava soffocando, – non può essere, non c’è nessuna, nemmeno la più piccola ragione, nessun motivo… È una bugia! Una bugia!
– Ha rubato, ecco tutto. Ha preso i soldi e le cose. È vero, secondo la sua coscienza, non si è servito né dei soldi né delle cose, ma li ha portati da qualche parte sotto una pietra, dove giacciono ancora adesso. Ma questo perché non ha osato servirsene.
– Ma è forse probabile che lui possa rubare, derubare? Che possa anche solo pensarci? – esclamò Dunya balzando in piedi dalla sedia. – Ma voi lo conoscete, l’avete visto? Può forse essere un ladro?
Lei stava decisamente sminuendo Svidrigailov; aveva dimenticato tutta la sua paura.
– Qui, Avdotja Romanovna, ci sono migliaia e milioni di combinazioni e di modi di classificare le cose. Il ladro ruba, ma almeno sa bene, nel profondo, di essere un mascalzone; invece ho sentito parlare di un uomo nobile che ha saccheggiato l’ufficio postale; chissà, forse pensava davvero di aver fatto una cosa perbene! Naturalmente, non ci avrei creduto nemmeno io, proprio come voi, se me lo avessero riferito da fuori. Ma ho creduto alle mie stesse orecchie. Ha spiegato tutte le ragioni a Sofja Semenovna; ma lei all’inizio non ha creduto alle sue orecchie, ma alla fine ha creduto ai suoi occhi, ai propri occhi. Dopotutto, glielo ha riferito lui stesso di persona.
– Ma quali... ragioni!
– È una lunga storia, Avdotja Romanovna. Si tratta, come dire, di una sorta di teoria, la stessa secondo cui ritengo, ad esempio, che un singolo atto malvagio sia ammissibile se lo scopo principale è buono. Un unico male e cento buone azioni! È certamente doloroso per un giovane di valore e dall’orgoglio smisurato sapere che, se ci fossero state, per esempio, solo tremila rubli, tutta la sua carriera, tutto il suo futuro nel suo scopo di vita si sarebbero configurati diversamente, mentre invece quelle tremila rubli non ci sono. Aggiungete a ciò l'irritazione per la fame, per l'appartamento angusto, per gli stracci, per la lucida consapevolezza della bellezza della propria condizione sociale e, al tempo stesso, di quella della sorella e della madre. Ma soprattutto la vanità, l'orgoglio e la vanità; del resto, Dio solo sa, forse anche con buone inclinazioni... Non lo biasimo, non pensatelo, per favore; e poi non sono affari miei. C'era anche una sua teorietta – una teoria così così – secondo la quale le persone si dividono, vedete, in gente comune e in persone speciali, cioè in quelle persone per le quali, data la loro alta posizione, la legge non è scritta, ma, al contrario, che compongono esse stesse le leggi per il resto della gente, la gente comune, la plebaglia. Niente di che, una teorietta così così; une théorie comme une autre.[88] Napoleone lo affascinava terribilmente, cioè in realtà lo affascinava il fatto che moltissime persone geniali non guardassero al male singolo, ma lo superassero senza pensarci due volte. Sembra che si fosse immaginato di essere anche lui un uomo geniale, cioè ne era stato sicuro per un certo periodo. Ha sofferto molto e soffre ancora al pensiero che, pur sapendo elaborare una teoria, non è in grado di andare oltre senza esitare, e quindi non è un uomo geniale. Beh, e questo per un giovane con un po' di amor proprio è umiliante, specialmente nella nostra epoca...
– E il rimorso? Lei nega quindi in lui ogni senso morale? Ma è davvero così?
– Ah, Avdotja Romanovna, ora tutto si è offuscato, cioè, del resto, non è mai stato in particolare ordine. I russi sono in generale persone di ampio respiro, Avdotja Romanovna, ampie come la loro terra, ed estremamente inclini al fantastico, al disordinato; ma il guaio è essere di ampio respiro senza una particolare genialità. E ricorda quante volte abbiamo parlato di questo argomento proprio tra noi due, seduti la sera sulla terrazza in giardino, ogni volta dopo cena. Mi rimproveravi proprio per questa mia larghezza di vedute. Chissà, forse ne parlavamo proprio in quel momento, mentre lui giaceva qui a riflettere sulle sue cose. Da noi, nella società colta, non ci sono tradizioni particolarmente sacre, Avdotya Romanovna: a meno che qualcuno non se le inventi leggendo libri... o non tragga qualcosa dalle cronache. Ma si tratta per lo più di studiosi e, sapete, a modo loro sono tutti un po' eccentrici, tanto che risulta persino sconveniente per una persona mondana. Del resto, lei conosce le mie opinioni in generale; io non accuso decisamente nessuno. Io stesso sono un ingenuo, e mi attengo a questo. Ma ne abbiamo già parlato più di una volta. Ho persino avuto la fortuna di interessarla con le mie opinioni… Lei è molto pallida, Avdotja Romanovna!
– Conosco questa sua teoria. Ho letto il suo articolo sulla rivista sulle persone a cui tutto è permesso… Me l’ha portato Razumichin…
– Il signor Razumichin? L’articolo di suo fratello? Su una rivista? Esiste un articolo del genere? Non lo sapevo. Beh, deve essere davvero curioso! Ma dove sta andando, Avdotja Romanovna?
– Voglio vedere Sofja Semenovna, – disse Dunečka con voce flebile. – Dove posso trovarla? Forse è già arrivata; voglio vederla subito. Che lei...
Avdotja Romanovna non riuscì a finire la frase; le si mozzò letteralmente il respiro.
– Sofja Semenovna non tornerà prima di notte. Credo proprio di sì. Doveva arrivare molto presto, altrimenti sarà molto tardi…
– Ah, quindi menti! Lo vedo… hai mentito… hai mentito su tutto! Non ti credo! Non ti credo! Non ti credo! – gridava Dunechka in preda a una vera e propria frenesia, perdendo completamente la testa.
Quasi svenuta, cadde su una sedia che Svidrigailov si affrettò a porgerle.
– Avdotja Romanovna, cosa le succede, si riprenda! Ecco dell’acqua. Ne beva un sorso…
Le spruzzò addosso dell’acqua. Dunetchka sussultò e riprese i sensi.
– Ha fatto un gran effetto! – mormorò tra sé e sé Svidrigailov, accigliandosi. – Avdotja Romanovna, si calmi! Sappia che lui ha degli amici. Lo salveremo, lo tireremo fuori dai guai. Volete che lo porti all’estero? Ho i soldi; in tre giorni troverò un biglietto. E per quanto riguarda l’omicidio, farà ancora molte buone azioni, così tutto questo verrà cancellato; si calmi. Potrebbe ancora diventare un grande uomo. Allora, come sta? Come si sente?
– Che uomo malvagio! Si prende ancora gioco di noi. Lasciatemi andare...
– Dove vai? Dove vai?
– Da lui. Dov’è? Lo sai? Perché questa porta è chiusa a chiave? Siamo entrati da questa porta, e ora è chiusa a chiave. Quando hai avuto il tempo di chiuderla a chiave?
– Non potevate mica gridare a squarciagola in tutte le stanze quello di cui stavamo parlando. Non sto affatto prendendo in giro; è solo che mi sono stufato di parlare in questo modo. Ma dove pensate di andare? O volete tradirlo? Lo farete infuriare, e lui si tradirà da solo. Sappiate che lo stanno già sorvegliando, gli sono già sulle tracce. Non farete altro che smascherarlo. Aspettate: l'ho visto e gli ho parlato proprio ora; si può ancora salvarlo. Aspettate, sedetevi, riflettiamo insieme. Vi ho chiamato proprio per parlarne in privato e rifletterci bene. Sedetevi, vi prego!
– In che modo potete salvarlo? Ma è possibile salvarlo?
Dunya si sedette. Svidrigailov si sedette accanto a lei.
– Dipende tutto da te, da te, solo da te – esordì lui con gli occhi luccicanti, quasi in un sussurro, balbettando e senza riuscire a pronunciare altre parole per l’agitazione.
Dunya, spaventata, si allontanò da lui. Anche lui tremava tutto.
– Lei… basta una sua parola e lui è salvo! Io… io lo salverò. Ho soldi e amici. Lo manderò via immediatamente, e io prenderò il passaporto, due passaporti. Uno suo, l’altro mio. Ho degli amici; ho degli uomini d’affari… Volete? Prenderò anche un passaporto per voi… per vostra madre… a che vi serve Razumichin? Amo anche voi… Vi amo infinitamente. Datemi il bordo del vostro vestito da baciare, datemelo! Datemelo! Non riesco a sentire il fruscio del tessuto. Ditemi: fate questo, e io lo farò! Farò tutto. Farò l’impossibile. In ciò in cui credete, crederò anch’io. Farò tutto, tutto! Non guardatemi, non guardatemi così! Sapete che mi state uccidendo…
Cominciò persino a delirare. Gli era successo qualcosa all’improvviso, come se avesse ricevuto un colpo in testa. Dunya balzò in piedi e si precipitò verso la porta.
– Aprite! Aprite! – gridava lei attraverso la porta, chiamando qualcuno e scuotendo la porta con le mani. – Aprite! Non c’è proprio nessuno?
Svidrigailov si alzò e tornò in sé. Un sorriso malizioso e beffardo si disegnò lentamente sulle sue labbra ancora tremanti.
– Non c'è nessuno in casa – disse con calma e con enfasi – la padrona è uscita, ed è inutile gridare così: vi agitate solo inutilmente.
– Dov’è la chiave? Apri subito la porta, subito, uomo meschino!
– Ho perso la chiave e non riesco a trovarla.
– Ah? Allora è una violenza! – gridò Dunya, impallidendo come la morte e precipitandosi in un angolo, dove si riparò in fretta dietro un tavolino che le capitò a tiro. Non gridò; ma fissò il suo aguzzino e seguì attentamente ogni suo movimento. Anche Svidrigailov non si mosse e rimase in piedi di fronte a lei dall'altra parte della stanza. Aveva persino ripreso il controllo di sé, almeno esteriormente. Ma il suo viso era pallido come prima. Un sorriso beffardo non lo abbandonava.
– Ha appena detto «violenza», Avdotja Romanovna. Se si tratta di violenza, può giudicare lei stessa che ho preso le mie precauzioni. Sofja Semenovna non è in casa, la casa dei Kapernau è molto lontana, ci sono cinque stanze chiuse a chiave. Infine, io sono, per lo meno, due volte più forte di voi e, inoltre, non ho nulla da temere, perché non potrete lamentarvi nemmeno in seguito: non vorrete mica tradire davvero vostro fratello? E poi nessuno le crederà: perché mai una ragazza dovrebbe andare da sola a casa di un uomo solo? Quindi, anche se sacrificasse suo fratello, non riuscirebbe a dimostrare nulla: la violenza è molto difficile da provare, Avdotja Romanovna.
– Mascalzone! – sussurrò Dunya indignata.
– Come volete, ma tenete presente che ho parlato solo per ipotesi. Secondo la mia personale convinzione, avete perfettamente ragione: la violenza è un abominio. Volevo solo dire che sulla vostra coscienza non rimarrebbe assolutamente nulla, se anche… se anche voleste salvare vostro fratello di vostra spontanea volontà, proprio come vi sto proponendo. Avrebbe semplicemente, insomma, ceduto alle circostanze, alla forza, insomma, se proprio non si può fare a meno di usare questa parola. Ci pensi; il destino di suo fratello e di sua madre è nelle sue mani. Io sarò il suo schiavo… per tutta la vita… resterò qui ad aspettarla…
Svidrigailov si sedette sul divano, a circa otto passi da Dunya. Per lei non c'era più il minimo dubbio sulla sua incrollabile determinazione. Inoltre, lei lo conosceva...
All’improvviso lei estrasse dalla tasca una pistola, armò il cane e posò la mano con la pistola sul tavolino. Svidrigailov balzò in piedi.
– Ah! Ecco come stanno le cose! – esclamò sorpreso, ma con un sorriso malizioso – beh, questo cambia completamente la situazione! Mi state rendendo il lavoro estremamente facile, Avdotja Romanovna! Ma dove l’avete preso, questa pistola? Non sarà per caso del signor Razumichin? Bah! Ma quella pistola è mia! Una vecchia conoscenza! E io come l’avevo cercata allora!... Le nostre lezioni di tiro in campagna, che ho avuto l’onore di impartirvi, non sono andate certo sprecate.
– Non è la tua pistola, ma quella di Marfa Petrovna, che hai ucciso, malvagio! Non avevi nulla di tuo in casa sua. L’ho presa quando ho cominciato a sospettare di cosa fossi capace. Osa fare anche un solo passo e, lo giuro, ti ucciderò!
Dunya era in preda alla frenesia. Teneva la pistola pronta all’uso.
– E mio fratello? Lo chiedo per curiosità – domandò Svidrigailov, sempre fermo al suo posto.
– Denunciami pure, se vuoi! Non muoverti! Non andare via! Sparerò! Hai avvelenato tua moglie, lo so, sei un assassino!..
– E lei è proprio sicuro che io abbia avvelenato Marfa Petrovna?
– Sei stato tu! Me l’hai fatto capire tu stesso; mi hai parlato del veleno… lo so, sei andato a prenderlo… lo avevi già pronto… Sei stato sicuramente tu… mascalzone!
– Anche se fosse vero, è per colpa tua… in ogni caso saresti tu la causa.
– Menti! Ti ho sempre odiato, sempre...
– Ehi, Avdotja Romanovna! A quanto pare hai dimenticato come, nel fervore della propaganda, vi siete già lasciati andare e avete ceduto… L’ho visto nei tuoi occhi; ricordi quella sera, al chiaro di luna, quando l’usignolo cantava ancora?
– Menti! (la rabbia balenò negli occhi di Dunya) Menti, calunniatore!
– Mento? Beh, forse mento. Ho mentito. Alle donne non si dovrebbero ricordare queste cosette. (Sorrise.) So che sparerai, bel animaletto. E allora spara!
Dunya sollevò la pistola e, pallida come un cencio, con il labbro inferiore impallidito e tremante, con i grandi occhi neri che brillavano come fuoco, lo guardò, decisa, valutandolo e aspettando il suo primo movimento. Non l’aveva mai vista così bella. Il fuoco che le balenò negli occhi nel momento in cui alzò la pistola lo bruciò letteralmente, e il suo cuore si strinse dolorosamente. Fece un passo, e risuonò uno sparo. Il proiettile gli sfiorò i capelli e si conficcò nella parete alle sue spalle. Si fermò e sorrise sottovoce:
– Mi ha punto una vespa! Mira proprio alla testa… Che cos’è? Sangue! – Tirò fuori un fazzoletto per asciugarsi il sangue che gli colava in un sottilissimo rivolo lungo la tempia destra; probabilmente il proiettile gli aveva sfiorato leggermente la pelle del cranio. Dunya abbassò la pistola e guardò Svidrigailov non tanto con paura, quanto con una sorta di selvaggio stupore. Era come se lei stessa non capisse più cosa avesse fatto e cosa stesse succedendo!
– Ebbene, un colpo a vuoto! Spari ancora, io aspetto – disse tranquillamente Svidrigailov, continuando a sorridere, ma in modo cupo – così riuscirò a prenderla prima che lei armare il grilletto!
Dunechka sussultò, armò rapidamente il cane e alzò di nuovo la pistola.
– Lasciatemi stare! – disse lei disperata, – giuro che sparerò di nuovo… Io… ucciderò!
– Beh... a tre passi di distanza è impossibile non uccidere. E se non ucciderete... allora... – I suoi occhi brillarono e fece altri due passi.
Dunechka sparò, ma la pistola si inceppò!
– L'ha caricato male. Niente da fare! Ha ancora un'altra cartuccia. Ricarichi, io aspetto.
Lui le stava a due passi, in attesa, e la guardava con selvaggia determinazione, con uno sguardo infuocato, appassionato e cupo. Dunya capì che avrebbe preferito morire piuttosto che lasciarla andare. «E… e, senza dubbio, ora lei lo ucciderà, a due passi da lui!»
All'improvviso lei gettò via la pistola.
– L'ha gettato! – esclamò Svidrigailov con stupore e tirò un profondo sospiro. Qualcosa gli si era come tolto dal cuore, e forse non era solo il peso della paura della morte; ma difficilmente la provava in quel momento. Era una liberazione da un altro sentimento, più triste e cupo, che lui stesso non avrebbe saputo definire con tutta la sua forza.
Si avvicinò a Dunya e la abbracciò silenziosamente con un braccio intorno alla vita. Lei non oppose resistenza, ma, tremando come una foglia, lo guardava con occhi imploranti. Lui voleva dire qualcosa, ma le sue labbra si incurvavano senza che riuscisse a pronunciare una parola.
– Lasciami andare! – disse Dunya supplicante.
Svidrigailov trasalì: questa volta le parole erano state pronunciate in modo diverso rispetto a prima.
– Allora non mi ami? – chiese lui a bassa voce.
Dunya scosse la testa.
– E… non puoi?.. Mai? – sussurrò lui con disperazione.
– Mai! – sussurrò Dunya.
Passò un istante di terribile lotta silenziosa nell'animo di Svidrigailov. La guardò con uno sguardo indicibile. All'improvviso ritrasse la mano, si voltò, si avvicinò rapidamente alla finestra e si fermò davanti ad essa.
Passò un altro istante.
– Ecco la chiave! (La tirò fuori dalla tasca sinistra del cappotto e la posò sul tavolo dietro di sé, senza guardare né voltarsi verso Dunya.) Prendila; vattene in fretta!...
Lui continuava a guardare ostinatamente fuori dalla finestra.
Dunya si avvicinò al tavolo per prendere la chiave.
– Presto! Presto! – ripeté Svidrigailov, senza muoversi né voltarsi. Ma in quel «presto» si percepiva, a quanto pare, una nota inquietante.
Dunya lo capì, afferrò la chiave, si precipitò verso la porta, la aprì rapidamente e si precipitò fuori dalla stanza. Un minuto dopo, come una pazza, senza rendersi conto di ciò che faceva, corse fuori sul fossato e si diresse verso il ponte.
Svidrigailov rimase ancora alla finestra per circa tre minuti; alla fine si voltò lentamente, si guardò intorno e si passò silenziosamente una mano sulla fronte. Uno strano sorriso gli contorse il volto, un sorriso pietoso, triste, debole, un sorriso di disperazione. Il sangue, già secco, gli aveva macchiato il palmo della mano; guardò il sangue con rabbia, poi bagnò un asciugamano e si lavò la tempia. Il revolver, gettato via da Dunya e finito vicino alla porta, gli cadde improvvisamente negli occhi. Lo raccolse e lo esaminò. Era una piccola pistola tascabile a tre colpi, di vecchio modello; c'erano ancora due cartucce e un innesto. Si poteva sparare un colpo. Ci pensò su, si infilò la pistola in tasca, prese il cappello e uscì.