Capitolo Uno

Сибирь. На берегу широкой, пустынной реки стоит город, один из административных центров России; в городе крепость, в крепости острог. В остроге уже девять месяцев заключен ссыльнокаторжный второго разряда, Родион Раскольников. Со дня преступления его прошло почти полтора года.
Судопроизводство по делу его прошло без больших затруднений. Преступник твердо, точно и ясно поддерживал свое показание, не запутывая обстоятельств, не смягчая их в свою пользу, не искажая фактов, не забывая малейшей подробности. Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада (деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент, передав все, что они между собой говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек. Одним словом, дело вышло ясное. Следователи и судьи очень удивлялись, между прочим, тому, что он спрятал кошелек и вещи под камень, не воспользовавшись ими, а пуще всего тому, что он не только не помнил в подробности всех вещей, собственно им похищенных, но даже в числе их ошибся. То, собственно, обстоятельство, что он ни разу не открыл кошелька и не знал даже, сколько именно в нем лежит денег, показалось невероятным (в кошельке оказалось триста семнадцать рублей серебром и три двугривенных; от долгого лежанья под камнем некоторые верхние, самые крупные, бумажки чрезвычайно попортились). Долго добивались разузнать: почему именно подсудимый в одном этом обстоятельстве лжет, тогда как во всем другом сознается добровольно и правдиво? Наконец, некоторые (особенно из психологов) допустили даже возможность того, что и действительно он не заглядывал в кошелек, а потому и не знал, что в нем было, и, не зная, так и снес под камень, но тут же из этого и заключали, что самое преступление не могло иначе и случиться, как при некотором временном умопомешательстве, так сказать, при болезненной мономании убийства и грабежа, без дальнейших целей и расчетов на выгоду. Тут кстати подоспела новейшая модная теория временного умопомешательства, которую так часто стараются применять в наше время к иным преступникам. К тому же давнишнее ипохондрическое состояние Раскольникова было заявлено до точности многими свидетелями, доктором Зосимовым, прежними его товарищами, хозяйкой, прислугой. Все это сильно способствовало заключению, что Раскольников не совсем похож на обыкновенного убийцу, разбойника и грабителя, но что тут что-то другое. К величайшей досаде защищавших это мнение, сам преступник почти не пробовал защищать себя; на окончательные вопросы: что именно могло склонить его к смертоубийству и что побудило его совершить грабеж, он отвечал весьма ясно, с самою грубою точностью, что причиной всему было его скверное положение, его нищета и беспомощность, желание упрочить первые шаги своей жизненной карьеры с помощью по крайней мере трех тысяч рублей, которые он рассчитывал найти у убитой. Решился же он на убийство вследствие своего легкомысленного и малодушного характера, раздраженного сверх того лишениями и неудачами. На вопросы же, что именно побудило его явиться с повинною, прямо отвечал, что чистосердечное раскаяние. Все это было почти уже грубо….
Приговор, однако ж, оказался милостивее, чем можно было ожидать, судя по совершенному преступлению, и, может быть, именно потому, что преступник не только не хотел оправдываться, но даже как бы изъявлял желание сам еще более обвинить себя. Все странные и особенные обстоятельства дела были приняты во внимание. Болезненное и бедственное состояние преступника до совершения преступления не подвергалось ни малейшему сомнению. То, что он не воспользовался ограбленным, зачтено частию за действие пробудившегося раскаяния, частию за несовершенно здравое состояние умственных способностей во время совершения преступления. Обстоятельство нечаянного убийства Лизаветы даже послужило примером, подкрепляющим последнее предположение: человек совершает два убийства и в то же время забывает, что дверь стоит отпертая! Наконец, явка с повинною, в то самое время, когда дело необыкновенно запуталось вследствие ложного показания на себя упавшего духом изувера (Николая) и, кроме того, когда на настоящего преступника не только ясных улик, но даже и подозрений почти не имелось (Порфирий Петрович вполне сдержал слово), все это окончательно способствовало смягчению участи обвиненного.
Объявились, кроме того, совершенно неожиданно и другие обстоятельства, сильно благоприятствовавшие подсудимому. Бывший студент Разумихин откопал откуда-то сведения и представил доказательства, что преступник Раскольников, в бытность свою в университете, из последних средств своих помогал своему бедному и чахоточному университетскому товарищу и почти содержал его в продолжение полугода. Когда же тот умер, ходил за оставшимся в живых старым и расслабленным отцом умершего товарища (который содержал и кормил своего отца своими трудами чуть не с тринадцатилетнего возраста), поместил, наконец, этого старика в больницу, и когда тот тоже умер, похоронил его. Все эти сведения имели некоторое благоприятное влияние на решение судьбы Раскольникова. Сама бывшая хозяйка его, мать умершей невесты Раскольникова, вдова Зарницына, засвидетельствовала тоже, что, когда они еще жили в другом доме, у Пяти Углов, Раскольников во время пожара, ночью, вытащил из одной квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей и был при этом обожжен. Этот факт был тщательно расследован и довольно хорошо засвидетельствован многими свидетелями. Одним словом, кончилось тем, что преступник присужден был к каторжной работе второго разряда, на срок всего только восьми лет, во уважение явки с повинною и некоторых облегчающих вину обстоятельств.
Еще в начале процесса мать Раскольникова сделалась больна. Дуня и Разумихин нашли возможным увезти ее из Петербурга на все время суда. Разумихин выбрал город на железной дороге и в близком расстоянии от Петербурга, чтоб иметь возможность регулярно следить за всеми обстоятельствами процесса и в то же время как можно чаще видеться с Авдотьей Романовной. Болезнь Пульхерии Александровны была какая-то странная, нервная и сопровождалась чем-то вроде помешательства, если не совершенно, то, по крайней мере, отчасти. Дуня, воротившись с последнего свидания с братом, застала мать уже совсем больною, в жару и в бреду. В этот же вечер сговорилась она с Разумихиным, что именно отвечать матери на ее расспросы о брате, и даже выдумала вместе с ним, для матери, целую историю об отъезде Раскольникова куда-то далеко, на границу России, по одному частному поручению, которое доставит ему, наконец, и деньги и известность. Но их поразило, что ни об чем этом сама Пульхерия Александровна ни тогда, ни потом не расспрашивала. Напротив, у ней у самой оказалась целая история о внезапном отъезде сына; она со слезами рассказывала, как он приходил к ней прощаться; давала при этом знать намеками, что только ей одной известны многие весьма важные и таинственные обстоятельства и что у Роди много весьма сильных врагов, так что ему надо даже скрываться. Что же касается до будущей карьеры его, то она тоже казалась ей несомненною и блестящею, когда пройдут некоторые враждебные обстоятельства; уверяла Разумихина, что сын ее будет со временем даже человеком государственным, что доказывает его статья и его блестящий литературный талант. Статью эту она читала беспрерывно, читала иногда даже вслух, чуть не спала вместе с нею, а все-таки, где именно находится теперь Родя, почти не расспрашивала, несмотря даже на то, что с нею, видимо, избегали об этом разговаривать, – что уже одно могло возбудить ее мнительность. Стали, наконец, бояться этого странного молчания Пульхерии Александровны насчет некоторых пунктов. Она, например, даже не жаловалась на то, что от него нет писем, тогда как прежде, живя в своем городке, только и жила одною надеждой и одним ожиданием получить поскорее письмо от возлюбленного Роди. Последнее обстоятельство было уж слишком необъяснимо и сильно беспокоило Дуню; ей приходила мысль, что мать, пожалуй, предчувствует что-нибудь ужасное в судьбе сына и боится расспрашивать, чтобы не узнать чего-нибудь еще ужаснее. Во всяком случае, Дуня ясно видела, что Пульхерия Александровна не в здравом состоянии рассудка.
Раза два, впрочем, случилось, что она сама так навела разговор, что невозможно было, отвечая ей, не упомянуть о том, где именно находится теперь Родя; когда же ответы поневоле должны были выйти неудовлетворительными и подозрительными, она стала вдруг чрезвычайно печальна, угрюма и молчалива, что продолжалось весьма долгое время. Дуня увидела наконец, что трудно лгать и выдумывать, и пришла к окончательному заключению, что лучше уж совершенно молчать об известных пунктах; но все более и более становилось ясно до очевидности, что бедная мать подозревает что-то ужасное. Дуня припомнила, между прочим, слова брата, что мать вслушивалась в ее бред, в ночь накануне того последнего рокового дня, после сцены ее с Свидригайловым: не расслышала ли она чего-нибудь тогда? Часто, иногда после нескольких дней и даже недель угрюмого, мрачного молчания и безмолвных слез, больная как-то истерически оживлялась и начинала вдруг говорить вслух, почти не умолкая, о своем сыне, о своих надеждах, о будущем… Фантазии ее были иногда очень странны. Ее тешили, ей поддакивали (она сама, может быть, видела ясно, что ей поддакивают и только тешат ее), но она все-таки говорила…
Пять месяцев спустя после явки преступника с повинной последовал его приговор. Разумихин виделся с ним в тюрьме, когда только это было возможно. Соня тоже. Наконец, последовала и разлука; Дуня поклялась брату, что эта разлука не навеки; Разумихин тоже. В молодой и горячей голове Разумихина твердо укрепился проект положить в будущие три-четыре года, по возможности, хоть начало будущего состояния, скопить хоть несколько денег и переехать в Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и… всем вместе начать новую жизнь. Прощаясь, все плакали. Раскольников самые последние дни был очень задумчив, много расспрашивал о матери, постоянно о ней беспокоился. Даже уж очень о ней мучился, что тревожило Дуню. Узнав в подробности о болезненном настроении матери, он стал очень мрачен. С Соней он был почему-то особенно неговорлив во все время. Соня с помощью денег, оставленных ей Свидригайловым, давно уже собралась и изготовилась последовать за партией арестантов, в которой будет отправлен и он. Об этом никогда ни слова не было упомянуто между ею и Раскольниковым; но оба знали, что это так будет. В самое последнее прощанье он странно улыбался на пламенные удостоверения сестры и Разумихина о счастливой их будущности, когда он выйдет из каторги, и предрек, что болезненное состояние матери кончится вскоре бедой. Он и Соня, наконец, отправились.
Два месяца спустя Дунечка вышла замуж за Разумихина. Свадьба была грустная и тихая. Из приглашенных был, впрочем, Порфирий Петрович и Зосимов. Во все последнее время Разумихин имел вид твердо решившегося человека. Дуня верила слепо, что он выполнит все свои намерения, да и не могла не верить: в этом человеке виднелась железная воля. Между прочим, он стал опять слушать университетские лекции, чтобы кончить курс. У них обоих составлялись поминутно планы будущего; оба твердо рассчитывали через пять лет наверное переселиться в Сибирь. До той же поры надеялись там на Соню…
Пульхерия Александровна с радостью благословила дочь на брак с Разумихиным; но после этого брака стала как будто еще грустнее и озабоченнее. Чтобы доставить ей приятную минуту, Разумихин сообщил ей, между прочим, факт о студенте и дряхлом его отце и о том, что Родя был обожжен и даже хворал, спасши от смерти, прошлого года, двух малюток. Оба известия довели и без того расстроенную рассудком Пульхерию Александровну почти до восторженного состояния. Она беспрерывно говорила об этом, вступала в разговор и на улице (хотя Дуня постоянно сопровождала ее). В публичных каретах,[94] в лавках, поймав хоть какого-нибудь слушателя, наводила разговор на своего сына, на его статью, как он помогал студенту, был обожжен на пожаре и прочее. Дунечка даже не знала, как удержать ее. Уж кроме опасности такого восторженного, болезненного настроения, одно уже то грозило бедой, что кто-нибудь мог припомнить фамилию Раскольникова по бывшему судебному делу и заговорить об этом. Пульхерия Александровна узнала даже адрес матери двух спасенных от пожара малюток и хотела непременно отправиться к ней. Наконец, беспокойство ее возросло до крайних пределов. Она иногда вдруг начинала плакать, часто заболевала и в жару бредила. Однажды, поутру, она объявила прямо, что, по ее расчетам, скоро должен прибыть Родя, что она помнит, как он, прощаясь с нею, сам упоминал, что именно чрез девять месяцев надо ожидать его. Стала все прибирать в квартире и готовиться к встрече, стала отделывать назначавшуюся ему комнату (свою собственную), отчищать мебель, мыть и надевать новые занавески и прочее. Дуня встревожилась, но молчала и даже помогала ей устраивать комнату к приему брата. После тревожного дня, проведенного в беспрерывных фантазиях, в радостных грезах и слезах, в ночь она заболела и наутро была уже в жару и в бреду. Открылась горячка. Чрез две недели она умерла. В бреду вырывались у ней слова, по которым можно было заключить, что она гораздо более подозревала в ужасной судьбе сына, чем даже предполагали.
Раскольников долго не знал о смерти матери, хотя корреспонденция с Петербургом установилась еще с самого начала водворения его в Сибири. Устроилась она чрез Соню, которая аккуратно каждый месяц писала в Петербург на имя Разумихина и аккуратно каждый месяц получала из Петербурга ответ. Письма Сони казались сперва Дуне и Разумихину как-то сухими и неудовлетворительными; но под конец оба они нашли, что и писать лучше невозможно, потому что и из этих писем в результате получалось все-таки самое полное и точное представление о судьбе их несчастного брата. Письма Сони были наполняемы самою обыденною действительностью, самым простым и ясным описанием всей обстановки каторжной жизни Раскольникова. Тут не было ни изложения собственных надежд ее, ни загадок о будущем, ни описаний собственных чувств. Вместо попыток разъяснения его душевного настроения и вообще всей внутренней его жизни стояли одни факты, то есть собственные слова его, подробные известия о состоянии его здоровья, чего он пожелал тогда-то при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее. Все эти известия сообщались с чрезвычайной подробностью. Образ несчастного брата под конец выступил сам собою, нарисовался точно и ясно; тут не могло быть и ошибок, потому что всё были верные факты.
Но мало отрадного могли вывести Дуня и муж ее по этим известиям, особенно вначале. Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида. Она сообщала, между прочим, что, несмотря на то, что он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех как бы заперся, – к новой жизни своей он отнесся очень прямо и просто, что он ясно понимает свое положение, не ожидает вблизи ничего лучшего, не имеет никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в его положении) и ничему почти не удивляется среди новой окружающей его обстановки, так мало похожей на что-нибудь прежнее. Сообщила она, что здоровье его удовлетворительно. Он ходит на работы, от которых не уклоняется и на которые не напрашивается. К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных дней, так дурна, что, наконец, он с охотой принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежедневный чай; насчет всего же остального просил ее не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем только досаждают ему. Далее Соня сообщала, что помещение его в остроге общее со всеми, внутренности их казарм она не видала, но заключает, что там тесно, безобразно и нездорово; что он спит на нарах, подстилая под себя войлок, и другого ничего не хочет себе устроить. Но что живет он так грубо и бедно вовсе не по какому-нибудь предвзятому плану или намерению, а так просто от невнимания и наружного равнодушия к своей судьбе. Соня прямо писала, что он, особенно вначале, не только не интересовался ее посещениями, но даже почти досадовал на нее, был несловоохотлив и даже груб с нею, но что под конец эти свидания обратились у него в привычку и даже чуть не в потребность, так что он очень даже тосковал, когда она несколько дней была больна и не могла посещать его. Видится же она с ним по праздникам у острожных ворот или в кордегардии,[95] куда его вызывают к ней на несколько минут; по будням же на работах, куда она заходит к нему, или в мастерских, или на кирпичных заводах, или в сараях на берегу Иртыша. Про себя Соня уведомляла, что ей удалось приобресть в городе даже некоторые знакомства и покровительства; что она занимается шитьем, и так как в городе почти нет модистки, то стала во многих домах даже необходимою; не упоминала только, что чрез нее и Раскольников получил покровительство начальства, что ему облегчаемы были работы и прочее. Наконец, пришло известие (Дуня даже приметила некоторое особенное волнение и тревогу в ее последних письмах), что он всех чуждается, что в остроге каторжные его не полюбили; что он молчит по целым дням и становится очень бледен. Вдруг, в последнем письме, Соня написала, что он заболел весьма серьезно и лежит в госпитале, в арестантской палате…

Siberia. Sulle rive di un fiume ampio e deserto sorge una città, uno dei centri amministrativi della Russia; nella città c'è una fortezza, nella fortezza una prigione. Nella prigione è rinchiuso da nove mesi un detenuto in esilio di seconda categoria, Rodion Raskolnikov. Dal giorno del delitto è passato quasi un anno e mezzo.
Il procedimento giudiziario relativo al suo caso si svolse senza particolari difficoltà. Il criminale confermò la propria testimonianza con fermezza, precisione e chiarezza, senza confondere i fatti, senza edulcorarli a proprio vantaggio, senza distorcerli e senza tralasciare il minimo dettaglio. Raccontò fino all'ultimo dettaglio l'intero processo dell'omicidio: chiarì il mistero del nascondiglio (una tavoletta di legno con una striscia metallica) che si trovava nelle mani della vecchia uccisa; raccontò in dettaglio come aveva preso le chiavi dalla vittima, descrisse quelle chiavi, descrisse la struttura del nascondiglio e ciò di cui era pieno; ha persino elencato alcuni degli oggetti che vi si trovavano; ha chiarito l’enigma dell’omicidio di Lizaveta; ha raccontato di come fosse arrivato e avesse bussato Koch, seguito dallo studente, riferendo tutto ciò che si erano detti; di come lui, il criminale, fosse poi fuggito dalle scale e avesse sentito le urla di Mikolka e Mitka; come si era nascosto in un appartamento vuoto, era tornato a casa e, per finire, aveva indicato la pietra nel cortile, sul viale Voznesensky, sotto il cancello, sotto la quale erano stati trovati gli oggetti e il portafoglio. In una parola, il caso era chiaro. Gli investigatori e i giudici si stupivano molto, tra l’altro, del fatto che avesse nascosto il portafoglio e gli oggetti sotto una pietra senza servirsene, e soprattutto del fatto che non solo non ricordasse nei dettagli tutti gli oggetti da lui rubati, ma si fosse persino sbagliato sul loro numero. Proprio il fatto che non avesse mai aperto il portafoglio e non sapesse nemmeno quanto denaro vi fosse dentro sembrava incredibile (nel portafoglio si trovavano trecentodiciassette rubli d'argento e tre monete da due grivna; per essere rimaste a lungo sotto la pietra, alcune delle banconote superiori, le più grandi, si erano rovinate moltissimo). Si è cercato a lungo di capire: perché proprio su questo punto l'imputato mente, mentre su tutto il resto confessa spontaneamente e sinceramente? Alla fine, alcuni (soprattutto tra gli psicologi) ammettevano persino la possibilità che egli non avesse davvero guardato nel portafoglio, e che quindi non sapesse cosa ci fosse dentro, e, non sapendolo, lo avesse portato sotto la pietra, ma da ciò hanno subito concluso che il crimine stesso non poteva che essere avvenuto in presenza di una sorta di temporanea infermità mentale, per così dire, di una morbosa monomania di omicidio e rapina, senza ulteriori scopi né calcoli di profitto. Qui giunse a proposito la nuovissima teoria di moda della temporanea infermità mentale, che si cerca così spesso di applicare al giorno d’oggi ad altri criminali. Inoltre, il suo stato ipocondriaco di lunga data era stato dichiarato con precisione da molti testimoni: il dottor Zosim, i suoi ex compagni, la padrona di casa, la servitù. Tutto ciò contribuì fortemente alla conclusione che Raskolnikov non assomigliasse del tutto a un comune assassino, brigante e rapinatore, ma che qui ci fosse qualcos’altro. Con grande disappunto di chi sosteneva questa opinione, il criminale stesso non tentò quasi per nulla di difendersi; alle domande decisive: cosa esattamente potesse averlo spinto all’omicidio e cosa lo avesse indotto a commettere la rapina, rispondeva in modo molto chiaro, con la più cruda precisione, che la causa di tutto era la sua pessima situazione, la sua miseria e impotenza, il desiderio di consolidare i primi passi della sua carriera con l’aiuto di almeno tremila rubli, che contava di trovare sulla vittima. Si era deciso all'omicidio a causa del suo carattere frivolo e codardo, irritato per di più dalle privazioni e dalle sfortune. Alle domande su cosa lo avesse spinto a costituirsi, rispondeva francamente che era stato il sincero pentimento. Tutto questo era quasi già grossolano...
La sentenza, tuttavia, si rivelò più clemente di quanto ci si potesse aspettare, a giudicare dal reato commesso, e forse proprio perché il colpevole non solo non voleva giustificarsi, ma sembrava addirittura desiderare di accusarsi ancora di più. Tutte le circostanze strane e particolari del caso furono prese in considerazione. Lo stato di malattia e di miseria del colpevole prima del crimine non fu messo minimamente in dubbio. Il fatto che non si fosse appropriato del bottino fu considerato in parte come un segno di pentimento che si era risvegliato, in parte come una conseguenza dello stato di salute mentale non del tutto sano al momento del crimine. La circostanza dell'omicidio accidentale di Lizaveta è servita addirittura da esempio a sostegno di quest'ultima ipotesi: un uomo commette due omicidi e allo stesso tempo dimentica che la porta è aperta! Infine, la consegna volontaria, proprio nel momento in cui il caso si era straordinariamente complicato a causa della falsa testimonianza resa dal carnefice (Nikolai), ormai demoralizzato, e, inoltre, quando sul vero colpevole non c'erano non solo prove evidenti, ma quasi nemmeno sospetti (Porfirij Petrovich aveva mantenuto pienamente la parola data), tutto ciò contribuì definitivamente ad alleggerire la sorte dell'imputato.
Si presentarono inoltre, in modo del tutto inaspettato, altre circostanze che giocavano fortemente a favore dell'imputato. L'ex studente Razumichin scovò da qualche parte delle informazioni e presentò delle prove secondo cui il criminale Raskolnikov, durante il periodo in cui frequentava l'università, aveva aiutato con le sue ultime risorse un suo compagno di studi povero e affetto da tubercolosi, mantenendolo praticamente per sei mesi. Quando questi morì, si prese cura del padre anziano e paralitico del compagno defunto (che aveva mantenuto e sfamato il padre con il proprio lavoro fin dall’età di tredici anni), lo ricoverò infine in ospedale e, quando anche lui morì, lo seppellì. Tutte queste informazioni ebbero una certa influenza positiva sulla decisione del destino di Raskolnikov. La stessa sua ex padrona di casa, la madre della fidanzata defunta di Raskolnikov, la vedova Zarnitsina, testimoniò anch’essa che, quando vivevano ancora in un’altra casa, a Piat’ Ugolov, Raskolnikov, durante un incendio notturno, aveva tirato fuori da un appartamento già in fiamme due bambini piccoli, rimanendo lui stesso ustionato. Questo fatto fu accuratamente indagato e abbastanza bene attestato da molti testimoni. In breve, si concluse che il criminale fu condannato ai lavori forzati di secondo grado, per un periodo di soli otto anni, in considerazione della sua confessione spontanea e di alcune circostanze attenuanti.
Già all'inizio del processo la madre di Raskolnikov si ammalò. Dunya e Razumichin ritennero opportuno portarla via da San Pietroburgo per tutta la durata del processo. Razumichin scelse una città servita dalla ferrovia e a breve distanza da San Pietroburgo, per poter seguire regolarmente tutte le vicende del processo e allo stesso tempo vedere il più spesso possibile Avdotja Romanovna. La malattia di Pulcheria Alexandrovna era di qualche natura strana, nervosa, e accompagnata da una sorta di delirio, se non del tutto, almeno in parte. Dunya, tornata dall’ultimo incontro con il fratello, trovò la madre già molto malata, in preda alla febbre e al delirio. Quella stessa sera si accordò con Razumichin su cosa rispondere esattamente alla madre alle sue domande sul fratello, e insieme a lui inventò persino, per la madre, un'intera storia sulla partenza di Raskolnikov per un luogo lontano, al confine della Russia, per un incarico privato che gli avrebbe portato, finalmente, sia denaro che notorietà. Ma li colpì il fatto che Pulcheria Alexandrovna non facesse domande su nulla di tutto ciò, né allora né in seguito. Al contrario, lei stessa aveva inventato un'intera storia sulla partenza improvvisa del figlio; raccontava in lacrime come lui fosse venuto da lei per salutarla; e lasciava intendere con allusioni che solo lei era a conoscenza di molte circostanze molto importanti e misteriose e che Rodion aveva molti nemici molto potenti, tanto che doveva persino nascondersi. Per quanto riguarda la sua futura carriera, anche quella le sembrava certa e brillante, una volta superate alcune circostanze ostili; assicurava a Razumichina che suo figlio sarebbe diventato col tempo persino un uomo di Stato, come dimostravano il suo articolo e il suo brillante talento letterario. Leggeva quell’articolo senza sosta, a volte lo leggeva persino ad alta voce, quasi ci dormiva insieme, eppure non chiedeva quasi mai dove si trovasse esattamente Rodja in quel momento, nonostante fosse evidente che con lei si evitasse di parlarne – cosa che già di per sé avrebbe potuto suscitare la sua diffidenza. Alla fine cominciarono a temere questo strano silenzio di Pulcheria Alexandrovna su alcuni punti. Lei, per esempio, non si lamentava nemmeno del fatto che non arrivassero lettere da lui, mentre prima, quando viveva nella sua cittadina, viveva solo della speranza e dell’attesa di ricevere al più presto una lettera dall’amato Rodja. Quest'ultima circostanza era davvero troppo inspiegabile e preoccupava molto Dunya; le veniva in mente che forse la madre presagisse qualcosa di terribile nel destino del figlio e avesse paura di fare domande per non scoprire qualcosa di ancora più terribile. In ogni caso, Dunya vedeva chiaramente che Pulcheria Alexandrovna non era nel pieno possesso delle sue facoltà mentali.
Un paio di volte, però, le capitò di orientare la conversazione in modo tale che, rispondendole, era impossibile non menzionare dove si trovasse esattamente Rodja; quando poi le risposte, inevitabilmente, risultavano insoddisfacenti e sospette, lei diventava improvvisamente estremamente triste, cupo e taciturna, e questo durava per molto tempo. Dunya capì finalmente che era difficile mentire e inventare, e giunse alla conclusione definitiva che fosse meglio tacere completamente su certi punti; ma diventava sempre più chiaro, fino a diventare evidente, che la povera madre sospettava qualcosa di terribile. Dunya ricordò, tra l'altro, le parole del fratello, secondo cui la madre aveva ascoltato attentamente le sue farneticazioni, la notte prima di quell'ultimo fatidico giorno, dopo la scena con Svidrigailov: non aveva forse sentito qualcosa allora? Spesso, a volte dopo alcuni giorni e persino settimane di silenzio cupo e tetro e di lacrime silenziose, la malata si animava in modo isterico e cominciava all’improvviso a parlare ad alta voce, quasi senza tacere, di suo figlio, delle sue speranze, del futuro… Le sue fantasie erano a volte molto strane. La confortavano, le davano ragione (forse lei stessa capiva chiaramente che le davano ragione e la confortavano), ma lei continuava comunque a parlare...
Cinque mesi dopo la costituzione del criminale seguì la sua condanna. Razumichin andava a trovarlo in prigione ogni volta che era possibile. Anche Sonja. Alla fine giunse la separazione; Dunya giurò al fratello che quella separazione non sarebbe stata per sempre; lo stesso fece Razumichin. Nella mente giovane e ardente di Razumichin si era saldamente radicato il progetto di gettare, nei tre o quattro anni a venire, per quanto possibile, almeno le basi di una futura fortuna, di mettere da parte almeno un po' di denaro e di trasferirsi in Siberia, dove il terreno è fertile sotto ogni aspetto, mentre mancano lavoratori, persone e capitali; stabilirsi proprio in quella città dove si sarebbe trovato Rodja, e… iniziare tutti insieme una nuova vita. Al momento dei saluti, tutti piangevano. Negli ultimi giorni Raskolnikov era stato molto pensieroso, aveva chiesto molte notizie di sua madre, si era preoccupato costantemente per lei. Si tormentava persino troppo per lei, il che preoccupava Dunya. Dopo aver saputo nei dettagli dello stato d'animo malato di sua madre, era diventato molto cupo. Con Sonya era per qualche motivo particolarmente taciturno in ogni momento. Sonya, grazie ai soldi lasciatile da Svidrigailov, si era già da tempo preparata a seguire il gruppo di detenuti in cui sarebbe stato spedito anche lui. Di questo non era mai stata fatta menzione tra lei e Raskolnikov; ma entrambi sapevano che sarebbe andata così. Durante l'ultimo addio, sorrideva stranamente alle ardenti assicurazioni della sorella e di Razumichin sul loro futuro felice, una volta uscito dai lavori forzati, e predisse che le condizioni di salute della madre sarebbero presto sfociate in una tragedia. Lui e Sonya, alla fine, partirono.
Due mesi dopo Dunechka sposò Razumichin. Il matrimonio fu triste e tranquillo. Tra gli invitati c'erano, del resto, Porfirij Petrovich e Zosim. Negli ultimi tempi Razumichin aveva l'aria di un uomo fermamente deciso. Dunya credeva ciecamente che avrebbe realizzato tutti i suoi propositi, e non poteva non crederci: in quell'uomo si intravedeva una volontà di ferro. Tra l'altro, aveva ricominciato a seguire le lezioni all'università per terminare il corso. Entrambi facevano piani per il futuro minuto per minuto; entrambi contavano fermamente di trasferirsi in Siberia entro cinque anni. Fino ad allora speravano di trovare lì Sonya...
Pulcheria Aleksandrovna benedisse con gioia la figlia per il matrimonio con Razumikhin; ma dopo le nozze sembrò diventare ancora più triste e preoccupata. Per regalarle un momento di gioia, Razumichin le raccontò, tra l'altro, della storia dello studente e del suo anziano padre, e del fatto che Rodja si era scottato e aveva persino avuto un malore, salvando dalla morte, l'anno scorso, due bambine. Entrambe le notizie portarono Pulcheria Alexandrovna, già di per sé sconvolta, quasi a uno stato di estasi. Ne parlava incessantemente, ne parlava anche per strada (sebbene Dunya la accompagnasse costantemente). Nelle carrozze pubbliche,[94] nei negozi, trovando anche solo un ascoltatore, portava la conversazione su suo figlio, sul suo articolo, su come avesse aiutato uno studente, fosse rimasto ustionato in un incendio e così via. Dunechka non sapeva nemmeno come trattenerla. Oltre al pericolo di un umore così entusiasta e malato, già il solo fatto che qualcuno potesse ricordare il cognome di Raskolnikov in relazione a un vecchio processo e parlarne era di cattivo auspicio. Pulcheria Alexandrovna aveva persino scoperto l’indirizzo della madre delle due bambine salvate dall’incendio e voleva assolutamente andare da lei. Alla fine, la sua inquietudine era cresciuta fino al limite estremo. A volte si metteva improvvisamente a piangere, si ammalava spesso e, quando aveva la febbre, delirava. Una mattina dichiarò apertamente che, secondo i suoi calcoli, Rodja sarebbe dovuto arrivare presto, che ricordava come lui, salutandola, avesse menzionato che bisognava aspettarlo proprio tra nove mesi. Cominciò a riordinare l'appartamento e a prepararsi all'incontro, iniziò ad arredare la stanza destinata a lui (la sua stessa), a pulire i mobili, a lavare e appendere nuove tende e così via. Dunya si allarmò, ma tacque e la aiutò persino a sistemare la stanza per l'arrivo del fratello. Dopo una giornata inquieta, trascorsa tra continue fantasie, sogni gioiosi e lacrime, di notte si ammalò e il mattino seguente era già in preda alla febbre e al delirio. Si manifestò la febbre. Due settimane dopo morì. Nel delirio le sfuggivano parole dalle quali si poteva dedurre che sospettasse molto di più del terribile destino del figlio di quanto si potesse immaginare.
Raskolnikov rimase a lungo all'oscuro della morte della madre, sebbene la corrispondenza con San Pietroburgo fosse stata avviata sin dall'inizio del suo insediamento in Siberia. Era stata organizzata tramite Sonya, che ogni mese scriveva puntualmente a San Pietroburgo all'indirizzo di Razumikhin e ogni mese riceveva puntualmente una risposta da San Pietroburgo. All’inizio le lettere di Sonya sembravano a Duna e Razumikhin un po’ aride e insoddisfacenti; ma alla fine entrambi trovarono che non si potesse scrivere meglio di così, perché da quelle lettere si ricavava comunque un’idea completa e precisa della sorte del loro sventurato fratello. Le lettere di Sonya erano piene della realtà più banale, della descrizione più semplice e chiara di tutta la situazione della vita carceraria di Raskolnikov. Non c'era né l'esposizione delle sue speranze, né enigmi sul futuro, né descrizioni dei propri sentimenti. Al posto dei tentativi di spiegare il suo stato d'animo e, in generale, tutta la sua vita interiore, c'erano solo fatti, cioè le sue stesse parole, notizie dettagliate sul suo stato di salute, ciò che aveva desiderato in quel momento durante la visita, ciò che le aveva chiesto, ciò che le aveva affidato e così via. Tutte queste notizie venivano comunicate con estrema precisione. L'immagine dello sfortunato fratello alla fine si delineò da sola, si disegnò in modo preciso e chiaro; qui non potevano esserci errori, perché erano tutti fatti veri.
Ma Dunya e suo marito non riuscivano a trarre gran consolazione da queste notizie, soprattutto all’inizio. Sonya riferiva continuamente che lui era sempre cupo, taciturno e che non mostrava quasi alcun interesse per le notizie che lei gli riferiva ogni volta dalle lettere che riceveva; che a volte chiedeva di sua madre; e quando lei, vedendo che lui già intuiva la verità, gli aveva finalmente comunicato la sua morte, con suo grande stupore, nemmeno la notizia della morte della madre sembrava averlo colpito più di tanto, almeno così le era sembrato dall’apparenza esteriore. Raccontava, tra l'altro, che, nonostante lui, a quanto pare, fosse così immerso in se stesso e come se si fosse chiuso in se stesso, – ha affrontato la sua nuova vita in modo molto diretto e semplice, che comprende chiaramente la sua situazione, non si aspetta nulla di meglio nell’immediato, non nutre alcuna speranza frivola (cosa così tipica nella sua posizione) e non si stupisce quasi di nulla nel nuovo ambiente che lo circonda, così poco simile a qualsiasi cosa del passato. Lei riferì che la sua salute era soddisfacente. Va al lavoro, dal quale non si sottrae e al quale non si offre volontariamente. È quasi indifferente al cibo, ma poiché questo, tranne che la domenica e nei giorni festivi, è così cattivo, alla fine ha accettato volentieri da lei, Sonya, un po' di soldi per procurarsi il tè quotidiano; per tutto il resto le ha chiesto di non preoccuparsi, assicurandole che tutte queste premure per lui lo infastidiscono soltanto. Inoltre, Sonya riferiva che la sua cella nel carcere era in comune con tutti gli altri; non aveva visto l’interno delle loro caserme, ma concludeva che lì fosse angusto, orribile e malsano; che dormisse su una branda, stendendo sotto di sé un feltro, e non volesse sistemarsi nient’altro. Ma il fatto che vivesse in modo così spartano e povero non era affatto dovuto a un piano o a un intento prestabilito, bensì semplicemente alla disattenzione e all’apparente indifferenza verso il proprio destino. Sonia scriveva apertamente che lui, soprattutto all’inizio, non solo non si interessava alle sue visite, ma addirittura si irritava quasi con lei, era taciturno e persino scortese, ma che alla fine questi incontri erano diventati per lui un’abitudine e quasi un bisogno, tanto che soffriva molto quando lei, malata per qualche giorno, non poteva fargli visita. Si vedeva con lui nei giorni festivi alle porte della prigione o nella guardi dove lo chiamavano da lei per qualche minuto; nei giorni feriali invece nei luoghi di lavoro, dove lei andava a trovarlo, o nelle officine, o nelle fabbriche di mattoni, o nei capannoni sulla riva dell’Irtysh. Sonia si rendeva conto che era riuscita ad acquisire in città persino alcune conoscenze e protezioni; che si occupava di cucito e, dato che in città non c'erano quasi sarte, era diventata indispensabile in molte case; non menzionava però che grazie a lei anche Raskolnikov aveva ottenuto la protezione dei superiori, che gli erano stati alleggeriti i lavori e così via. Infine, giunse la notizia (Dunya aveva persino notato una certa agitazione e apprensione nelle sue ultime lettere) che lui si allontanava da tutti, che in prigione i detenuti non lo amavano; che taceva per intere giornate e diventava molto pallido. All'improvviso, nell'ultima lettera, Sonya scrisse che si era ammalato gravemente e giaceva in ospedale, in una stanza per detenuti...