Capitolo Tre

Он проснулся на другой день уже поздно, после тревожного сна, но сон не подкрепил его. Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью посмотрел на свою каморку. Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок. Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову. Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье. Перед софой стоял маленький столик.
Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и конвульсии. Так бывает у иных мономанов, слишком на чем-нибудь сосредоточившихся. Квартирная хозяйка его две недели как уже перестала ему отпускать кушанье, и он не подумал еще до сих пор сходить объясниться с нею, хотя и сидел без обеда. Настасья, кухарка и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада такому настроению жильца и совсем перестала у него убирать и мести, так только в неделю раз, нечаянно, бралась иногда за веник. Она же и разбудила его теперь.
– Вставай, чего спишь! – закричала она над ним, – десятый час. Я тебе чай принесла: хошь чайку-то? Поди отощал?
Жилец открыл глаза, вздрогнул и узнал Настасью.
– Чай-то от хозяйки, что ль? – спросил он, медленно и с болезненным видом приподнимаясь на софе.
– Како от хозяйки!
Она поставила перед ним свой собственный надтреснутый чайник, с спитым уже чаем, и положила два желтых кусочка сахару.
– Вот, Настасья, возьми, пожалуйста, – сказал он, пошарив в кармане (он так и спал одетый) и вытащив горсточку меди, – сходи и купи мне сайку. Да возьми в колбасной хоть колбасы немного, подешевле.
– Сайку я тебе сею минутою принесу, а не хошь ли вместо колбасы-то щей? Хорошие щи, вчерашние. Еще вчера тебе оставила, да ты пришел поздно. Хорошие щи.
Когда щи были принесены и он принялся за них, Настасья уселась подле него на софе и стала болтать. Она была из деревенских баб и очень болтливая баба.
– Прасковья-то Павловна в полицу на тебя хочет жалиться, – сказала она.
Он крепко поморщился.
– В полицию? Что ей надо?
– Денег не платишь и с фатеры не сходишь. Известно, что надо.
– Э, черта еще этого недоставало, – бормотал он, скрыпя зубами, – нет, это мне теперь… некстати… Дура она, – прибавил он громко. – Я сегодня к ней зайду, поговорю.
– Дура-то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, лежишь, как мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а теперь пошто ничего не делаешь?
– Я делаю… – нехотя и сурово проговорил Раскольников.
– Что делаешь?
– Работу…
– Каку работу?
– Думаю, – серьезно отвечал он, помолчав.
Настасья так и покатилась со смеху. Она была из смешливых, и когда рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж становилось.
– Денег-то много, что ль, надумал? – смогла она наконец выговорить.
– Без сапог нельзя детей учить. Да и наплевать.
– А ты в колодезь не плюй.
– За детей медью платят. Что на копейки сделаешь! – продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
– А тебе бы сразу весь капитал?
Он странно посмотрел на нее.
– Да, весь капитал, – твердо отвечал он, помолчав.
– Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то ходить али нет?
– Как хочешь.
– Да, забыла! к тебе ведь письмо вчера без тебя пришло.
– Письмо! ко мне! от кого?
– От кого, не знаю. Три копейки почтальону своих отдала. Отдашь, что ли?
– Так неси же, ради бога, неси! – закричал весь в волнении Раскольников, – господи!
Через минуту явилось письмо. Так и есть: от матери, из Р—й губернии. Он даже побледнел, принимая его. Давно уже не получал он писем; но теперь и еще что-то другое вдруг сжало ему сердце.
– Настасья, уйди, ради бога; вот твои три копейки, только, ради бога, скорее уйди!
Письмо дрожало в руках его; он не хотел распечатывать при ней: ему хотелось остаться наедине с этим письмом. Когда Настасья вышла, он быстро поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его матери, учившей его когда-то читать и писать. Он медлил; он даже как будто боялся чего-то. Наконец распечатал: письмо было большое, плотное, в два лота;[11] два большие почтовые листа были мелко-намелко исписаны.
«Милый мой Родя,– писала мать, – вот уже два месяца с лишком, как я не беседовала с тобой письменно, отчего сама страдала и даже иную ночь не спала, думая. Но, наверно, ты не обвинишь меня в этом невольном моем молчании. Ты знаешь, как я люблю тебя: ты один у нас, у меня и у Дуни, ты наше все, вся надежда, упование наше. Что было со мною, когда я узнала, что ты уже несколько месяцев оставил университет, за неимением чем содержать себя, и что уроки и прочие средства твои прекратились! Чем могла я с моими ста двадцатью рублями в год пенсиона помочь тебе? Пятнадцать рублей, которые я послала тебе четыре месяца назад, я занимала, как ты и сам знаешь, в счет этого же пенсиона, у здешнего нашего купца Афанасия Ивановича Вахрушина. Он добрый человек и был еще приятелем твоего отца. Но, дав ему право на получение за меня пенсиона, я должна была ждать, пока выплатится долг, а это только что теперь исполнилось, так что я ничего не могла во все это время послать тебе. Но теперь, слава богу, я, кажется, могу тебе еще выслать, да и вообще мы можем теперь даже похвалиться фортуной, о чем и спешу сообщить тебе. И, во-первых, угадываешь ли ты, милый Родя, что сестра твоя вот уже полтора месяца как живет со мною, и мы уже больше не разлучимся и впредь. Слава тебе господи, кончились ее истязания, но расскажу тебе все по порядку, чтобы ты узнал, как все было и что мы от тебя до сих пор скрывали. Когда ты писал мне, тому назад два месяца, что слышал от кого-то, будто Дуня терпит много от грубости в доме господ Свидригайловых, и спрашивал от меня точных объяснений, – что могла я тогда написать тебе в ответ? Если б я написала тебе всю правду, то ты, пожалуй бы, все бросил и хоть пешком, а пришел бы к нам, потому я и характер и чувства твои знаю, и ты бы не дал в обиду сестру свою. Я же сама была в отчаянии, но что было делать? Я и сама-то всей правды тогда не знала. Главное же затруднение состояло в том, что Дунечка, вступив прошлого года в их дом гувернанткой, взяла вперед целых сто рублей под условием ежемесячного вычета из жалованья, и стало быть, и нельзя было место оставить, не расплатившись с долгом. Сумму же эту (теперь могу тебе все объяснить, бесценный Родя) взяла она более для того, чтобы выслать тебе шестьдесят рублей, в которых ты тогда так нуждался и которые ты и получил от нас в прошлом году. Мы тебя тогда обманули, написали, что это из скопленных Дунечкиных прежних денег, но это было не так, а теперь сообщаю тебе всю правду, потому что все теперь переменилось внезапно, по воле божией, к лучшему, и чтобы ты знал, как любит тебя Дуня и какое у нее бесценное сердце. Действительно, господин Свидригайлов сначала обходился с ней очень грубо и делал ей разные неучтивости и насмешки за столом… Но не хочу пускаться во все эти тяжелые подробности, чтобы не волновать тебя напрасно, когда уж все теперь кончено. Короче, несмотря на доброе и благородное обращение Марфы Петровны, супруги г-на Свидригайлова, и всех домашних, Дунечке было очень тяжело, особенно когда г-н Свидригайлов находился, по старой полковой привычке своей, под влиянием Бахуса. Но что же оказалось впоследствии? Представь себе, что этот сумасброд давно уже возымел к Дуне страсть, но все скрывал это под видом грубости и презрения к ней. Может быть, он и сам стыдился и приходил в ужас, видя себя уже в летах и отцом семейства, при таких легкомысленных надеждах, а потому и злился невольно на Дуню. А может быть, и то, что он грубостию своего обращения и насмешками хотел только прикрыть от других всю истину. Но наконец не удержался и осмелился сделать Дуне явное и гнусное предложение, обещая ей разные награды и сверх того бросить все и уехать с нею в другую деревню или, пожалуй, за границу. Можешь представить себе все ее страдания! Оставить сейчас место было нельзя, не только по причине денежного долга, но и щадя Марфу Петровну, которая могла бы вдруг возыметь подозрения, а следовательно, и пришлось бы поселить в семействе раздор. Да и для Дунечки был бы большой скандал; уж так не обошлось бы. Были тут и многие разные причины, так что раньше шести недель Дуня никак не могла рассчитывать вырваться из этого ужасного дома. Конечно, ты знаешь Дуню, знаешь, как она умна и с каким твердым характером. Дунечка многое может сносить и даже в самых крайних случаях найти в себе столько великодушия, чтобы не потерять своей твердости. Она даже мне не написала обо всем, чтобы не расстроить меня, а мы часто пересылались вестями. Развязка же наступила неожиданная. Марфа Петровна нечаянно подслушала своего мужа, умолявшего Дунечку в саду, и, поняв все превратно, во всем ее же и обвинила, думая, что она-то всему и причиной. Произошла у них тут же в саду ужасная сцена: Марфа Петровна даже ударила Дуню, не хотела ничего слушать, а сама целый час кричала и, наконец, приказала тотчас же отвезти Дуню ко мне в город на простой крестьянской телеге, в которую сбросили все ее вещи, белье, платья, все как случилось, неувязанное и неуложенное. А тут поднялся проливной дождь, и Дуня, оскорбленная и опозоренная, должна была проехать с мужиком целых семнадцать верст в некрытой телеге. Подумай теперь, что могла я тебе написать в письме, в ответ на твое, полученное мною два месяца назад, и о чем писать? Сама я была в отчаянии; правду написать тебе не смела, потому что ты очень бы был несчастлив, огорчен и возмущен, да и что мог бы ты сделать? Пожалуй, еще себя погубить, да и Дунечка запрещала; а наполнять письмо пустяками и о чем-нибудь, тогда как в душе такое горе, я не могла. Целый месяц у нас по всему городу ходили сплетни об этой истории, и до того уж дошло, что нам даже в церковь нельзя было ходить с Дуней от презрительных взглядов и шептаний, и даже вслух при нас были разговоры. Все-то знакомые от нас отстранились, все перестали даже кланяться, и я наверно узнала, что купеческие приказчики и некоторые канцеляристы хотели нанести нам низкое оскорбление, вымазав дегтем ворота нашего дома, так что хозяева стали требовать, чтобы мы с квартиры съехали. Всему этому причиной была Марфа Петровна, которая успела обвинить и загрязнить Дуню во всех домах. Она у нас со всеми знакома и в этот месяц поминутно приезжала в город, и так как она немного болтлива и любит рассказывать про свои семейные дела и особенно жаловаться на своего мужа всем и каждому, что очень нехорошо, то и разнесла всю историю в короткое время не только в городе, но и по уезду. Я заболела, Дунечка же была тверже меня, и если бы ты видел, как она все переносила и меня же утешала и ободряла! Она ангел! Но, по милосердию божию, наши муки были сокращены: господин Свидригайлов одумался и раскаялся и, вероятно, пожалев Дуню, представил Марфе Петровне полные и очевидные доказательства всей Дунечкиной невинности, а именно: письмо, которое Дуня еще до тех пор, когда Марфа Петровна застала их в саду, принуждена была написать и передать ему, чтоб отклонить личные объяснения и тайные свидания, на которых он настаивал, и которое, по отъезде Дунечки, осталось в руках г-на Свидригайлова. В этом письме она самым пылким образом и с полным негодованием укоряла его именно за неблагородство поведения его относительно Марфы Петровны, поставляла ему на вид, что он отец и семьянин и что наконец, как гнусно с его стороны мучить и делать несчастною и без того уже несчастную и беззащитную девушку. Одним словом, милый Родя, письмо это так благородно и трогательно написано, что я рыдала, читая его, и до сих пор не могу его читать без слез. Кроме того, в оправдание Дуни явились, наконец, и свидетельства слуг, которые видели и знали гораздо больше, чем предполагал сам г-н Свидригайлов, как это и всегда водится. Марфа Петровна была совершенно поражена и «вновь убита», как сама она нам признавалась, но зато вполне убедилась в невинности Дунечкиной и на другой же день, в воскресенье, приехав прямо в собор, на коленях и со слезами молила владычицу дать ей силу перенесть это новое испытание и исполнить долг свой. Затем, прямо из собора, ни к кому не заезжая, приехала к нам, рассказала нам все, горько плакала и, в полном раскаянии, обнимала и умоляла Дуню простить ее. В то же утро, нисколько не мешкая, прямо от нас, отправилась по всем домам в городе и везде, в самых лестных для Дунечки выражениях, проливая слезы, восстановила ее невинность и благородство ее чувств и поведения. Мало того, всем показывала и читала вслух собственноручное письмо Дунечкино к г-ну Свидригайлову и даже давала снимать с него копии (что, мне кажется, уже и лишнее). Таким образом, ей пришлось несколько дней сряду объезжать всех в городе, так как иные стали обижаться, что другим оказано было предпочтение, и, таким образом, завелись очереди, так что в каждом доме уже ждали заранее и все знали, что в такой-то день Марфа Петровна будет там-то читать это письмо, и на каждое чтение опять-таки собирались даже и те, которые письмо уже несколько раз прослушали и у себя в домах, и у других знакомых, по очереди. Мое мнение, что многое, очень многое, тут было лишнее; но Марфа Петровна уже такого характера. По крайней мере, она вполне восстановила честь Дунечки, и вся гнусность этого дела легла неизгладимым позором на ее мужа, как на главного виновника, так что мне его даже и жаль; слишком уже строго поступили с этим сумасбродом. Дуню тотчас же стали приглашать давать уроки в некоторых домах, но она отказалась. Вообще же все стали к ней вдруг относиться с особенным уважением. Все это способствовало, главным образом, и тому неожиданному случаю, через который теперь меняется, можно сказать, вся судьба наша. Узнай, милый Родя, что к Дуне посватался жених и что она успела уже дать свое согласие, о чем и спешу уведомить тебя поскорее. И хотя дело это сделалось и без твоего совета, но ты, вероятно, не будешь ни на меня, ни на сестру в претензии, так как сам увидишь, из дела же, что ждать и откладывать до получения твоего ответа было бы нам невозможно. Да и сам ты не мог бы заочно обсудить всего в точности. Случилось же так. Он уже надворный советник, Петр Петрович Лужин, и дальний родственник Марфы Петровны, которая многому в этом способствовала. Начал с того, что через нее изъявил желание с нами познакомиться, был как следует принят, пил кофе, а на другой же день прислал письмо, в котором весьма вежливо изъяснил свое предложение и просил скорого и решительного ответа. Человек он деловой и занятый и спешит теперь в Петербург, так что дорожит каждою минутой. Разумеется, мы сначала были очень поражены, так как все это произошло слишком скоро и неожиданно. Соображали и раздумывали мы вместе весь тот день. Человек он благонадежный и обеспеченный, служит в двух местах и уже имеет свой капитал. Правда, ему уже сорок пять лет, но он довольно приятной наружности и еще может нравиться женщинам, да и вообще человек он весьма солидный и приличный, немного только угрюмый и как бы высокомерный. Но это, может быть, только так кажется, с первого взгляда. Да и предупреждаю тебя, милый Родя, как увидишься с ним в Петербурге, что произойдет в очень скором времени, то не суди слишком быстро и пылко, как это и свойственно тебе, если на первый взгляд тебе что-нибудь в нем не покажется. Говорю это на случай, хотя и уверена, что он произведет на тебя впечатление приятное. Да и, кроме того, чтоб обознать какого бы то ни было человека, нужно относиться к нему постепенно и осторожно, чтобы не впасть в ошибку и предубеждение, которые весьма трудно после исправить и загладить. А Петр Петрович, по крайней мере по многим признакам, человек весьма почтенный. В первый же свой визит он объявил нам, что он человек положительный, но во многом разделяет, как он сам выразился, «убеждения новейших поколений наших» и враг всех предрассудков. Многое и еще он говорил, потому что несколько как бы тщеславен и очень любит, чтоб его слушали, но ведь это почти не порок. Я, разумеется, мало поняла, но Дуня объяснила мне, что он человек хотя и небольшого образования, но умный и, кажется, добрый. Ты знаешь характер сестры твоей, Родя. Это девушка твердая, благоразумная, терпеливая и великодушная, хотя и с пылким сердцем, что я хорошо в ней изучила. Конечно, ни с ее, ни с его стороны особенной любви тут нет, но Дуня, кроме того что девушка умная, – в то же время и существо благородное, как ангел, и за долг поставит себе составить счастье мужа, который, в свою очередь, стал бы заботиться о ее счастии, а в последнем мы не имеем покамест больших причин сомневаться, хотя и скоренько, признаться, сделалось дело. К тому же он человек очень расчетливый и, конечно, сам увидит, что его собственное супружеское счастье будет тем вернее, чем Дунечка будет за ним счастливее. А что там какие-нибудь неровности в характере, какие-нибудь старые привычки и даже некоторое несогласие в мыслях (чего и в самых счастливых супружествах обойти нельзя), то на этот счет Дунечка сама мне сказала, что она на себя надеется, что беспокоиться тут нечего и что она многое может перенести, под условием если дальнейшие отношения будут честные и справедливые. Он, например, и мне показался сначала как бы резким; но ведь это может происходить именно оттого, что он прямодушный человек, и непременно так. Например, при втором визите, уже получив согласие, в разговоре он выразился, что уж и прежде, не зная Дуни, положил взять девушку честную, но без приданого, и непременно такую, которая уже испытала бедственное положение; потому, как объяснил он, что муж ничем не должен быть обязан своей жене, а гораздо лучше, если жена считает мужа за своего благодетеля. Прибавлю, что он выразился несколько мягче и ласковее, чем я написала, потому что я забыла настоящее выражение, а помню одну только мысль, и, кроме того, сказал он это отнюдь не преднамеренно, а, очевидно, проговорившись, в пылу разговора, так что даже старался потом поправиться и смягчить; но мне все-таки показалось это немного как бы резко, и я сообщила потом Дуне. Но Дуня даже с досадой отвечала мне, что «слова еще не дело», и это, конечно, справедливо. Пред тем как решиться, Дунечка не спала всю ночь и, полагая, что я уже сплю, встала с постели и всю ночь ходила взад и вперед по комнате; наконец стала на колени и долго и горячо молилась перед образом, а наутро объявила мне, что она решилась.
Я уже упомянула, что Петр Петрович отправляется теперь в Петербург. У него там большие дела, и он хочет открыть в Петербурге публичную адвокатскую контору. Он давно уже занимается хождением по разным искам и тяжбам и на днях только что выиграл одну значительную тяжбу. В Петербург же ему и потому необходимо, что там у него одно значительное дело в сенате. Таким образом, милый Родя, он и тебе может быть весьма полезен, даже во всем, и мы с Дуней уже положили, что ты, даже с теперешнего же дня, мог бы определенно начать свою будущую карьеру и считать участь свою уже ясно определившеюся. О, если б это осуществилось! Это была бы такая выгода, что надо считать ее не иначе как прямою к нам милостию вседержителя. Дуня только и мечтает об этом. Мы уже рискнули сказать несколько слов на этот счет Петру Петровичу. Он выразился осторожно и сказал, что, конечно, так как ему без секретаря обойтись нельзя, то, разумеется, лучше платить жалованье родственнику, чем чужому, если только тот окажется способным к должности (еще бы ты-то не оказался способен!), но тут же выразил и сомнение, что университетские занятия твои не оставят тебе времени для занятий в его конторе. На этот раз тем дело и кончилось, но Дуня ни о чем, кроме этого, теперь и не думает. Она теперь, уже несколько дней, просто в каком-то жару и составила уже целый проект о том, что впоследствии ты можешь быть товарищем и даже компаньоном Петра Петровича по его тяжебным занятиям, тем более что ты сам на юридическом факультете. Я, Родя, вполне с нею согласна и разделяю все ее планы и надежды, видя в них полную вероятность; и, несмотря на теперешнюю весьма объясняемую уклончивость Петра Петровича (потому что он тебя еще не знает), Дуня твердо уверена, что достигнет всего своим добрым влиянием на будущего своего мужа, и в этом она уверена. Уж, конечно, мы остереглись проговориться Петру Петровичу хоть о чем-нибудь из этих дальнейших мечтаний наших и, главное, о том, что ты будешь его компаньоном. Он человек положительный и, пожалуй, принял бы очень сухо, так как все это показалось бы ему одними только мечтаниями. Равным образом ни я, ни Дуня ни полслова еще не говорили с ним о крепкой надежде нашей, что он поможет нам способствовать тебе деньгами, пока ты в университете; потому не говорили, что, во-первых, это и само собой сделается впоследствии, и он, наверно, без лишних слов, сам предложит (еще бы он в этом-то отказал Дунечке), тем скорее, что ты и сам можешь стать его правою рукой по конторе и получать эту помощь не в виде благодеяния, а в виде заслуженного тобою жалованья. Так хочет устроить Дунечка, и я с нею вполне согласна. Во-вторых же, потому не говорили, что мне особенно хотелось поставить тебя с ним, при предстоящей теперешней встрече нашей, на ровной ноге. Когда Дуня говорила ему о тебе с восторгом, он отвечал, что всякого человека нужно сначала осмотреть самому, и поближе, чтоб о нем судить, и что он сам предоставляет себе, познакомясь с тобой, составить о тебе свое мнение. Знаешь что, бесценный мой Родя, мне кажется, по некоторым соображениям (впрочем, отнюдь не относящимся к Петру Петровичу, а так, по некоторым моим собственным, личным, даже, может быть, старушечьим, бабьим капризам), – мне кажется, что я, может быть, лучше сделаю, если буду жить после их брака особо, как и теперь живу, а не вместе с ними. Я уверена вполне, что он будет так благороден и деликатен, что сам пригласит меня и предложит мне не разлучаться более с дочерью, и если еще не говорил до сих пор, то, разумеется, потому что и без слов так предполагается; но я откажусь. Я замечала в жизни не раз, что тещи не очень-то бывают мужьям по сердцу, а я не только не хочу быть хоть кому-нибудь даже в малейшую тягость, но и сама хочу быть вполне свободною, покамест у меня хоть какой-нибудь свой кусок да такие дети, как ты и Дунечка. Если возможно, то поселюсь подле вас обоих, потому что, Родя, самое-то приятное я приберегла к концу письма: узнай же, милый друг мой, что, может быть, очень скоро мы сойдемся все вместе опять и обнимемся все трое после почти трехлетней разлуки! Уже наверное решено, что я и Дуня выезжаем в Петербург, когда именно, не знаю, но, во всяком случае, очень, очень скоро, даже, может быть, через неделю. Все зависит от распоряжений Петра Петровича, который, как только осмотрится в Петербурге, тотчас же и даст нам знать. Ему хочется, по некоторым расчетам, как можно поспешить церемонией брака и даже, если возможно будет, сыграть свадьбу в теперешний же мясоед, а если не удастся, по краткости срока, то тотчас же после госпожинок. О, с каким счастьем прижму я тебя к моему сердцу! Дуня вся в волнении от радости свидания с тобой и сказала раз, в шутку, что уже из этого одного пошла бы за Петра Петровича. Ангел она! Она теперь ничего тебе не приписывает, а велела только мне написать, что ей так много надо говорить с тобой, так много, что теперь у ней и рука не поднимается взяться за перо, потому что в нескольких строках ничего не напишешь, а только себя расстроишь; велела же тебя обнять крепче и переслать тебе бессчетно поцелуев. Но, несмотря на то что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь, как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь в счет пенсиона даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть, рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю. Прислала бы и больше, но боюсь за наши расходы дорожные; хотя Петр Петрович был так добр, что взял на себя часть издержек по нашему проезду в столицу, а именно сам вызвался, на свой счет, доставить нашу поклажу и большой сундук (как-то у него там через знакомых), но все-таки нам надо рассчитывать и на приезд в Петербург, в который нельзя показаться без гроша, хоть на первые дни. Мы, впрочем, уже все рассчитали с Дунечкой до точности, и вышло, что дорога возьмет немного. До железной дороги от нас всего только девяносто верст, и мы уже на всякий случай сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть, я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать. Но довольно; два листа кругом уписала, и места уж больше не остается; целая наша история; ну да и происшествий-то сколько накопилось! А теперь, бесценный мой Родя, обнимаю тебя до близкого свидания нашего и благословляю тебя материнским благословением моим. Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби так, как она тебя любит, и знай, что она тебя беспредельно, больше себя самой любит. Она ангел, а ты, Родя, ты у нас все – вся надежда наша и все упование. Был бы только ты счастлив, и мы будем счастливы. Молишься ли ты богу, Родя, по-прежнему и веришь ли в благость творца и искупителя нашего? Боюсь я, в сердце своем, не посетило ли и тебя новейшее модное безверие? Если так, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, как еще в детстве своем, при жизни твоего отца, ты лепетал молитвы свои у меня на коленях и как мы все тогда были счастливы! Прощай, или, лучше, до свидания! Обнимаю тебя крепко-крепко и целую бессчетно.
Твоя до гроба
Пульхерия Раскольникова».
Почти все время, как читал Раскольников, с самого начала письма, лицо его было мокро от слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено судорогой, и тяжелая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам. Он прилег головой на свою тощую и затасканную подушку и думал, долго думал. Сильно билось его сердце, и сильно волновались его мысли. Наконец ему стало душно и тесно в этой желтой каморке, похожей на шкаф или на сундук. Взор и мысль просили простору. Он схватил шляпу и вышел, на этот раз уже не опасаясь с кем-нибудь встретиться на лестнице; забыл он об этом. Путь же взял он по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих. Многие принимали его за пьяного.

Si svegliò il giorno dopo già tardi, dopo un sonno agitato, ma il sonno non lo aveva rinvigorito. Si svegliò irritabile, nervoso, arrabbiato e guardò con odio la sua stanzetta. Era una minuscola gabbia, lunga appena sei passi, dall’aspetto pietoso con la sua carta da parati giallastra, polverosa e staccata ovunque dalle pareti, e talmente bassa che a una persona di statura appena superiore alla media veniva l’impressione di stare per sbattere la testa contro il soffitto. L'arredamento era in linea con la stanza: c'erano tre vecchie sedie, non proprio in buono stato, un tavolo verniciato in un angolo, su cui giacevano alcuni quaderni e libri; già solo dal modo in cui erano impolverati, si vedeva che nessuno vi aveva messo mano da molto tempo; e, infine, un grande divano goffo, che occupava quasi tutta la parete e metà della larghezza dell’intera stanza, un tempo rivestito di cotone, ma ora a brandelli, e che serviva da letto a Raskolnikov. Spesso dormiva lì così com'era, senza spogliarsi, senza lenzuolo, coprendosi con il suo vecchio e logoro cappotto da studente e con un unico piccolo cuscino alla testa, sotto il quale metteva tutto ciò che aveva di biancheria, pulita e logora, per alzare un po' la testata. Davanti al divano c'era un tavolino.
Era difficile cadere più in basso e diventare più misero; ma a Raskolnikov ciò era persino gradito, dato il suo attuale stato d'animo. Si era decisamente isolato da tutti, come una tartaruga nel proprio guscio, e persino il volto della domestica, incaricata di servirlo e che ogni tanto faceva capolino nella sua stanza, gli suscitava rabbia e convulsioni. Così accade ad alcuni monomani, troppo concentrati su qualcosa. La padrona di casa aveva smesso già da due settimane di dargli da mangiare, e lui non aveva ancora pensato di andare a chiarire la questione con lei, sebbene restasse senza pranzo. Nastasia, la cuoca e unica domestica della padrona di casa, era in parte contenta di tale umore dell’inquilino e aveva smesso del tutto di pulirgli la stanza e di spazzare, tanto che solo una volta alla settimana, per caso, prendeva ogni tanto in mano la scopa. Fu proprio lei a svegliarlo ora.
– Alzati, perché dormi! – gridò lei sopra di lui, – sono le dieci. Ti ho portato il tè: vuoi un po' di tè? Ti sei dimagrito?
L'inquilino aprì gli occhi, sussultò e riconobbe Nastasia.
«Il tè è della padrona di casa, vero?» chiese, sollevandosi lentamente dal divano con aria sofferente.
– Certo che è della padrona di casa!
Gli mise davanti la sua teiera incrinata, con il tè già bevuto, e ci mise due zollette di zucchero giallo.
– Ecco, Nastasya, prendi, per favore – disse lui, frugando in tasca (aveva dormito vestito) e tirando fuori una manciata di monete – vai a comprarmi un po’ di salame. E prendi anche un po’ di salsiccia in salumeria, quella più economica.
– Ti porto la saika tra un attimo, ma non preferisci la zuppa di cavolo al posto della salsiccia? È una buona zuppa, di ieri. Te l’avevo lasciata ieri, ma sei arrivato tardi. È una buona zuppa.
Quando la zuppa fu portata e lui cominciò a mangiarla, Nastasia si sedette accanto a lui sul divano e iniziò a chiacchierare. Era una donna di campagna e molto loquace.
– Praskovja Pavlovna vuole lamentarsi di te alla polizia – disse.
Fece una smorfia.
– Alla polizia? Cosa vuole?
– Non paghi i soldi e non ti allontani da tua madre. Si sa cosa vuole.
– Eh, mancava proprio questa, – borbottò, digrignando i denti, – no, ora mi... non fa comodo... È una stupida, – aggiunse ad alta voce. – Oggi passerò da lei, le parlerò.
– Stupida lo è, stupida, proprio come me, e tu, sapientone, te ne stai lì come un sacco, non si vede nulla da te? Prima, dici, andavi a insegnare ai bambini, e adesso perché non fai nulla?
– Io faccio... – disse Raskolnikov con riluttanza e tono severo.
– Cosa fai?
– Il lavoro...
– Che lavoro?
– Penso – rispose seriamente, dopo una pausa.
Nastasia scoppiò a ridere. Era una ragazza allegra e, quando la facevano ridere, rideva silenziosamente, tremando e scuotendosi con tutto il corpo, fino a quando non le veniva la nausea.
– Hai in mente di fare un sacco di soldi, forse? – riuscì finalmente a dire.
– Non si possono istruire i bambini senza stivali. E poi chi se ne frega.
– E tu non sputare nel pozzo.
– Per i bambini pagano in rame. Cosa ci fai con pochi centesimi! – continuò lui con riluttanza, come se rispondesse ai propri pensieri.
– E a te servirebbe subito tutto il capitale?
Lui la guardò in modo strano.
– Sì, tutto il capitale – rispose con fermezza, dopo una pausa.
– Beh, vacci piano, altrimenti mi spaventi; è davvero spaventoso. Non vai a cercare la saika?
– Come vuoi.
– Ah, dimenticavo! Ieri è arrivata una lettera per te mentre non c'eri.
– Una lettera! Per me! Da chi?
– Da chi, non lo so. Ho dato tre kopek al postino. Me la darai, vero?
– Allora portala, per l'amor di Dio, portala! – gridò Raskolnikov tutto agitato – Dio mio!
Un minuto dopo arrivò la lettera. Proprio così: da sua madre, dalla provincia di R. Impallidì persino nel prenderla. Era da tempo che non riceveva lettere; ma ora qualcos’altro gli strinse improvvisamente il cuore.
– Nastasia, vattene, per l'amor di Dio; ecco i tuoi tre copeichi, ma, per l'amor di Dio, vattene in fretta!
La lettera gli tremava tra le mani; non voleva aprirla davanti a lei: voleva restare solo con quella lettera. Quando Nastasia uscì, lo portò rapidamente alle labbra e lo baciò; poi rimase a lungo a scrutare la grafia dell’indirizzo, quella grafia minuscola e inclinata, familiare e cara, di sua madre, che un tempo gli aveva insegnato a leggere e a scrivere. Esitava; sembrava quasi che avesse paura di qualcosa. Alla fine lo aprì: la lettera era grande, spessa, in due fogli;[11] i due grandi fogli da lettera erano scritti fitto fitto.
«Mio caro Rodja, – scriveva la madre, – sono ormai più di due mesi che non ti scrivo, e questo mi ha fatto soffrire e mi ha persino tenuta sveglia alcune notti, persa nei miei pensieri. Ma, sicuramente, non mi biasimerai per questo mio silenzio involontario. Sai quanto ti amo: sei l’unico che abbiamo, io e Dunya, sei tutto per noi, la nostra unica speranza, il nostro unico sostegno. Cosa ho provato quando ho saputo che già da alcuni mesi avevi lasciato l’università, non avendo i mezzi per mantenerti, e che le tue lezioni e le altre fonti di reddito erano cessate! Come avrei potuto aiutarti con i miei centoventi rubli all’anno di pensione? I quindici rubli che ti ho mandato quattro mesi fa li avevo presi in prestito, come tu stesso sai, a valere su questa stessa pensione, dal nostro mercante locale Afanasij Ivanovič Vakhrushin. È un uomo buono ed era anche un amico di tuo padre. Ma, avendo gli concesso il diritto di riscuotere la pensione al posto mio, ho dovuto aspettare che il debito fosse estinto, cosa che è avvenuta solo ora, per cui in tutto questo tempo non ho potuto mandarti nulla. Ma ora, grazie a Dio, mi sembra di poterti mandare ancora qualcosa, e in generale possiamo persino vantarci di un colpo di fortuna, cosa che mi affretto a comunicarti. E, innanzitutto, indovina un po’, caro Rodja, tua sorella vive con me già da un mese e mezzo, e d’ora in poi non ci separeremo più. Grazie a Dio, le sue sofferenze sono finite, ma ti racconterò tutto con ordine, affinché tu sappia come sono andate le cose e cosa ti abbiamo nascosto finora. Quando mi hai scritto, due mesi fa, che avevi sentito da qualcuno che Dunya subiva molte prepotenze a casa dei signori Svidrigailov, e mi chiedevi spiegazioni precise, cosa avrei potuto scriverti in risposta? Se ti avessi scritto tutta la verità, probabilmente avresti mollato tutto e saresti venuto da noi anche a piedi, perché conosco il tuo carattere e i tuoi sentimenti, e non avresti permesso che tua sorella subisse un torto. Anch’io ero disperata, ma cosa potevo fare? Anch’io allora non sapevo tutta la verità. La difficoltà principale consisteva nel fatto che Dunechka, entrata l’anno scorso in casa loro come governante, aveva preso in anticipo ben cento rubli a condizione di una trattenuta mensile dallo stipendio, e quindi non era possibile lasciare il posto senza aver saldato il debito. Questa somma (ora posso spiegarti tutto, mio inestimabile Rodja) l’aveva presa soprattutto per mandarti i sessanta rubli di cui allora avevi tanto bisogno e che hai ricevuto da noi l’anno scorso. Allora ti abbiamo ingannato, scrivendoti che provenivano dai risparmi di Dunya, ma non era così, e ora ti dico tutta la verità, perché ora tutto è cambiato improvvisamente, per volontà di Dio, in meglio, e perché tu sappia quanto Dunya ti ama e che cuore inestimabile ha. In effetti, il signor Svidrigailov all’inizio si comportava con lei in modo molto scortese e le riservava varie mancanze di rispetto e scherni a tavola… Ma non voglio addentrarmi in tutti questi dettagli penosi, per non turbarti inutilmente, ora che è tutto finito. Insomma, nonostante il trattamento gentile e nobile di Marfa Petrovna, moglie del signor Svidrigailov, e di tutta la famiglia, per Dunja era molto difficile, specialmente quando il signor Svidrigailov, per sua vecchia abitudine da reggimento, era sotto l’influenza di Bacco. Ma cosa si è scoperto in seguito? Immagina che questo stravagante avesse già da tempo nutrito una passione per Dunya, ma che l'avesse sempre nascosta sotto le spoglie di rudezza e disprezzo nei suoi confronti. Forse si vergognava lui stesso e si terrorizzava nel vedersi già in età matura e padre di famiglia, con speranze così frivole, e per questo si arrabbiava involontariamente con Dunya. O forse, con la rudezza dei suoi modi e le sue beffe, voleva solo nascondere agli altri tutta la verità. Ma alla fine non si è trattenuto e ha osato fare a Dunya una proposta palese e riprovevole, promettendole varie ricompense e, per di più, di mollare tutto e partire con lei in un altro villaggio o, forse, all’estero. Puoi immaginare tutte le sue sofferenze! Non era possibile lasciare quel posto in quel momento, non solo a causa del debito, ma anche per rispetto verso Marfa Petrovna, che avrebbe potuto improvvisamente insospettirsi e, di conseguenza, si sarebbe creato dissidio in famiglia. E per Dunja sarebbe stato un grande scandalo; non sarebbe certo finita così. C'erano anche molte altre ragioni, per cui prima di sei settimane Dunya non poteva assolutamente sperare di fuggire da quella casa orribile. Certo, conosci Dunya, sai quanto sia intelligente e di carattere forte. Dunya può sopportare molto e, anche nei casi più estremi, trovare in sé tanta generosità da non perdere la sua fermezza. Non ha scritto nemmeno a me di tutto questo, per non turbarmi, eppure ci scrivevamo spesso. La svolta è arrivata inaspettatamente. Marfa Petrovna ha sentito per caso suo marito che supplicava Dunechka in giardino e, fraintendendo tutto, ha incolpato lei di tutto, pensando che fosse lei la causa di tutto. Si è verificata una scena terribile proprio lì in giardino: Marfa Petrovna arrivò persino a colpire Dunya, non voleva ascoltare nulla, ma gridò per un'ora intera e, alla fine, ordinò che Dunya fosse immediatamente portata da me in città su un semplice carro contadino, nel quale furono gettate tutte le sue cose, biancheria, vestiti, tutto come si era presentato, disordinato e non sistemato. E proprio in quel momento si scatenò una pioggia torrenziale, e Dunya, offesa e disonorata, dovette percorrere con un contadino ben diciassette verste su un carro scoperto. Pensa ora a cosa avrei potuto scriverti nella mia risposta alla tua lettera, che ho ricevuto due mesi fa, e di cosa avrei potuto scrivere? Io stessa ero disperata; non osavo scriverti la verità, perché saresti stato molto infelice, addolorato e indignato, e poi cosa avresti potuto fare? Forse rovinarti, e Dunechka me lo proibiva; e non potevo riempire la lettera di sciocchezze e di cose futili, mentre nel mio cuore c'era un tale dolore. Per un mese intero in tutta la città sono circolate voci su questa storia, e si è arrivati al punto che non potevamo nemmeno andare in chiesa con Dunya a causa degli sguardi sprezzanti e dei bisbigli, e persino di conversazioni ad alta voce in nostra presenza. Tutti i conoscenti si allontanarono da noi, smisero persino di salutarci, e venni a sapere con certezza che i commessi dei mercanti e alcuni impiegati volevano infliggerci un grave insulto, imbrattando di catrame il portone di casa nostra, tanto che i proprietari cominciarono a pretendere che lasciassimo l’appartamento. La causa di tutto questo era Marfa Petrovna, che era riuscita ad accusare e infangare Dunya in tutte le case. Lei conosce tutti da noi e questo mese è venuta in città ogni momento, e siccome è un po' loquace e ama raccontare delle sue faccende familiari e soprattutto lamentarsi di suo marito con tutti e con chiunque, cosa molto brutta, ha diffuso tutta la storia in breve tempo non solo in città, ma anche in tutto il distretto. Io mi sono ammalata, ma Dunya è stata più forte di me, e se avessi visto come ha sopportato tutto e come ha consolato e incoraggiato me! È un angelo! Ma, per la misericordia di Dio, le nostre sofferenze furono abbreviate: il signor Svidrigailov si ricredette e si pentì e, probabilmente, impietosito da Dunya, presentò a Marfa Petrovna prove complete ed evidenti dell’assoluta innocenza di Dunechka, ovvero: la lettera che Dunya, ancora prima che Marfa Petrovna li sorprendesse in giardino, era stata costretta a scrivere e a consegnargli per respingere le spiegazioni personali e gli incontri segreti su cui lui insisteva, e che, dopo la partenza di Dunya, era rimasta nelle mani del signor Svidrigailov. In questa lettera lei lo rimproverava con grande ardore e piena indignazione proprio per la meschinità del suo comportamento nei confronti di Marfa Petrovna, gli faceva notare che lui era padre e uomo di famiglia e che, infine, era riprovevole da parte sua tormentare e rendere infelice una ragazza già di per sé infelice e indifesa. In una parola, mio caro Rodja, questa lettera è scritta in modo così nobile e commovente che ho pianto leggendola e ancora oggi non riesco a leggerla senza lacrime. Inoltre, a discolpa di Dunya si fecero avanti, finalmente, anche le testimonianze dei domestici, che avevano visto e sapevano molto più di quanto supponesse lo stesso signor Svidrigailov, come sempre accade. Marfa Petrovna era completamente sbalordita e «di nuovo distrutta», come lei stessa ci ha confessato, ma in compenso si è pienamente convinta dell’innocenza di Dunetchka e il giorno dopo, di domenica, recandosi direttamente in cattedrale, in ginocchio e in lacrime ha supplicato la Signora di darle la forza di sopportare questa nuova prova e di adempiere al proprio dovere. Poi, direttamente dalla cattedrale, senza fermarsi da nessuno, venne da noi, ci raccontò tutto, pianse amaramente e, in pieno pentimento, abbracciò e supplicò Dunya di perdonarla. Quella stessa mattina, senza indugiare minimamente, direttamente da noi, si recò in tutte le case della città e ovunque, con le espressioni più lusinghiere per Dunja, versando lacrime, ristabilì la sua innocenza e la nobiltà dei suoi sentimenti e del suo comportamento. Non solo, ma mostrava a tutti e leggeva ad alta voce la lettera scritta di proprio pugno da Dunya a Svidrigailov e permetteva persino che ne fossero fatte delle copie (il che, mi sembra, è già di per sé superfluo). In questo modo, dovette andare in giro per tutta la città per diversi giorni di seguito, poiché alcuni cominciarono a risentirsi del fatto che ad altri fosse stata data la preferenza, e così si formarono delle file, tanto che in ogni casa la aspettavano già in anticipo e tutti sapevano che in un determinato giorno Marfa Petrovna sarebbe stata in un certo posto a leggere quella lettera, e ad ogni lettura si radunavano di nuovo anche coloro che avevano già ascoltato la lettera diverse volte, sia a casa propria che a casa di altri conoscenti, a turno. La mia opinione è che molte cose, moltissime, qui fossero superflue; ma Marfa Petrovna ha proprio questo carattere. Per lo meno, ha pienamente riabilitato l’onore di Dunetchka, e tutta la viltà di quella vicenda è ricaduta come un’infamia indelebile su suo marito, in quanto principale responsabile, tanto che mi fa persino pena; sono stati troppo severi con quel pazzo. Dunetchka fu subito invitata a dare lezioni in alcune case, ma rifiutò. In generale, tutti hanno cominciato improvvisamente a trattarla con particolare rispetto. Tutto ciò ha contribuito, soprattutto, a quell’evento inaspettato attraverso il quale ora cambia, si può dire, tutto il nostro destino. Sappi, caro Rodja, che un pretendente ha chiesto la mano di Dunya e che lei ha già dato il suo consenso, cosa di cui mi affretto a informarti al più presto. E sebbene la cosa sia avvenuta senza il tuo consiglio, tu probabilmente non avrai nulla da rimproverare né a me né a mia sorella, poiché vedrai tu stesso, dai fatti, che per noi sarebbe stato impossibile aspettare e rimandare fino a quando non avessimo ricevuto la tua risposta. E poi tu stesso non avresti potuto discutere tutto nei dettagli a distanza. È andata così. Si tratta di un consigliere di corte, Pietro Petrovich Luzhin, e lontano parente di Marfa Petrovna, che ha contribuito molto a tutto questo. Ha iniziato manifestando, tramite lei, il desiderio di conoscerci, è stato accolto come si deve, ha bevuto un caffè e il giorno dopo ha inviato una lettera in cui ha esposto in modo molto cortese la sua proposta e ha chiesto una risposta rapida e decisa. È un uomo d'affari, molto impegnato, e ora si sta affrettando a San Pietroburgo, quindi tiene a ogni minuto. Naturalmente, all'inizio siamo rimasti molto sorpresi, poiché tutto questo è accaduto troppo in fretta e in modo inaspettato. Abbiamo riflettuto e meditato insieme per tutto il giorno. È un uomo affidabile e benestante, lavora in due posti e ha già un proprio capitale. È vero, ha già quarantacinque anni, ma ha un aspetto piuttosto gradevole e può ancora piacere alle donne; in generale è una persona molto seria e perbene, solo un po’ scontroso e, per così dire, altezzoso. Ma forse è solo una impressione a prima vista. E ti avverto, caro Rodja, quando lo incontrerai a San Pietroburgo, cosa che avverrà molto presto, non giudicare troppo in fretta e con ardore, come è proprio di te, se a prima vista qualcosa in lui non ti piacerà. Lo dico per precauzione, anche se sono sicura che ti farà una buona impressione. E poi, per conoscere una persona, bisogna avvicinarsi a lei gradualmente e con cautela, per non cadere in errori e pregiudizi che sono molto difficili da correggere e sanare in seguito. E Pietro Petrovich, almeno sotto molti aspetti, è una persona molto rispettabile. Già durante la sua prima visita ci ha dichiarato di essere un uomo di mentalità aperta, ma di condividere in gran parte, come lui stesso ha detto, «le convinzioni delle nostre ultime generazioni» e di essere nemico di ogni pregiudizio. Ha parlato di molte altre cose, perché è un po' vanitoso e ama molto essere ascoltato, ma questo non è quasi un difetto. Io, naturalmente, ho capito poco, ma Dunya mi ha spiegato che è un uomo, sebbene di scarsa istruzione, intelligente e, a quanto pare, buono. Conosci il carattere di tua sorella, Rodja. È una ragazza risoluta, prudente, paziente e generosa, sebbene abbia un cuore ardente, cosa che ho ben imparato a conoscere in lei. Certo, né da parte sua né da parte sua c’è qui un amore particolare, ma Dunya, oltre ad essere una ragazza intelligente, è allo stesso tempo un essere nobile come un angelo, e si porrà come dovere quello di rendere felice il marito, il quale, a sua volta, si prenderebbe cura della sua felicità; e su quest'ultimo punto non abbiamo per ora grandi motivi di dubitare, anche se, bisogna ammetterlo, la cosa è stata conclusa in fretta. Inoltre, lui è un uomo molto calcolatore e, naturalmente, capirà da solo che la sua stessa felicità coniugale sarà tanto più solida quanto più Dunechka sarà felice con lui. E per quanto riguarda eventuali asperità di carattere, vecchie abitudini e persino qualche divergenza di opinioni (cosa che non si può evitare nemmeno nei matrimoni più felici), a questo proposito Dunetchka stessa mi ha detto che confida in se stessa, che non c'è nulla di cui preoccuparsi e che può sopportare molto, a condizione che i rapporti futuri siano onesti e giusti. Lui, per esempio, all'inizio mi è sembrato un po' brusco; ma questo può derivare proprio dal fatto che è un uomo schietto, e sicuramente è così. Ad esempio, durante la seconda visita, dopo aver già ottenuto il consenso, in una conversazione ha detto che già prima, senza conoscere Dunya, aveva deciso di prendere una ragazza onesta, ma senza dote, e sicuramente una che avesse già vissuto una situazione di indigenza; perché, come spiegò, un marito non deve essere in alcun modo in debito con la moglie, ed è molto meglio se la moglie considera il marito come il suo benefattore. Aggiungo che si espresse in modo un po' più mite e affettuoso di quanto io abbia scritto, perché ho dimenticato l'espressione esatta e ricordo solo un pensiero; inoltre, non lo disse affatto intenzionalmente, ma evidentemente, lasciandosi sfuggire la parola nel fervore della conversazione, tanto che in seguito cercò persino di correggersi e di addolcirla; ma a me è sembrato comunque un po' brusco, e l'ho riferito poi a Dunya. Ma Dunya mi ha risposto addirittura con fastidio che «le parole non sono ancora fatti», e questo, naturalmente, è giusto. Prima di prendere una decisione, Dunechka non dormì tutta la notte e, credendo che io dormissi già, si alzò dal letto e camminò avanti e indietro per la stanza tutta la notte; alla fine si inginocchiò e pregò a lungo e con fervore davanti all'immagine, e la mattina dopo mi annunciò che aveva deciso.
Ho già accennato al fatto che Pietro Petrovich sta partendo per San Pietroburgo. Lì ha importanti impegni e intende aprire uno studio legale. Da tempo si occupa di varie cause e controversie e proprio di recente ha vinto un'importante causa. Deve recarsi a San Pietroburgo anche perché lì ha un importante incarico al Senato. Pertanto, caro Rodja, potrebbe esserti di grande utilità, in ogni cosa, e io e Dunya abbiamo già deciso che tu, a partire da oggi stesso, potresti iniziare definitivamente la tua futura carriera e considerare il tuo destino già chiaramente definito. Oh, se ciò si realizzasse! Sarebbe un tale vantaggio che non si può che considerarlo una vera e propria grazia dell’Onnipotente nei nostri confronti. Dunya non fa altro che sognarlo. Abbiamo già osato dire qualche parola al riguardo a Pietro Petrovich. Egli si è espresso con cautela e ha detto che, naturalmente, poiché non può fare a meno di un segretario, è ovvio che sia meglio pagare uno stipendio a un parente piuttosto che a un estraneo, purché questi si dimostri all’altezza della carica (come se tu non fossi all’altezza!), ma subito dopo ha espresso il dubbio che i tuoi studi universitari non ti lasceranno il tempo per lavorare nel suo ufficio. Per questa volta la questione è finita lì, ma Dunya ora non pensa ad altro. Da alcuni giorni è in una sorta di frenesia e ha già elaborato un intero progetto secondo cui in futuro potresti diventare un collaboratore e persino un socio di Pietro Petrovich nelle sue impegnative attività, tanto più che tu stesso frequenti la facoltà di giurisprudenza. Io, Rodja, sono pienamente d’accordo con lei e condivido tutti i suoi piani e le sue speranze, vedendovi una piena probabilità; e, nonostante l’attuale, ben comprensibile, reticenza di Pietro Petrovich (poiché non ti conosce ancora), Dunya è fermamente convinta che otterrà tutto grazie alla sua buona influenza sul futuro marito, e di questo è certa. Naturalmente, ci siamo guardati bene dal lasciarci sfuggire a Pietro Petrovich anche solo qualcosa di questi nostri sogni futuri e, soprattutto, del fatto che tu sarai suo socio. È un uomo concreto e, probabilmente, l’avrebbe presa molto male, poiché tutto ciò gli sarebbe sembrato solo un sogno. Allo stesso modo, né io né Dunya gli abbiamo ancora accennato la nostra forte speranza che ci aiuti a sostenerti economicamente mentre sei all’università; non glielo abbiamo detto perché, in primo luogo, questo avverrà di per sé in seguito, e lui, probabilmente, senza tante parole, lo proporrà di sua iniziativa (come potrebbe mai rifiutare una cosa del genere a Dunya?), tanto più che tu stesso potresti diventare il suo braccio destro in ufficio e ricevere questo aiuto non come un favore, ma come uno stipendio che ti sei guadagnato. È così che Dunechka vuole sistemare le cose, e io sono pienamente d’accordo con lei. In secondo luogo, non ne abbiamo parlato perché mi faceva particolarmente piacere metterti su un piano di parità con lui, in vista del nostro imminente incontro. Quando Dunya gli parlava di te con entusiasmo, lui rispondeva che ogni persona va prima osservata di persona e da vicino per poterla giudicare, e che lui stesso si riserva, dopo averti conosciuto, di farsi un'opinione su di te. Sai una cosa, mio inestimabile Rodja, mi sembra che, per alcune considerazioni (che comunque non hanno nulla a che vedere con Pietro Petrovich, ma piuttosto con alcune mie considerazioni personali, persino, forse, da vecchia, capricci da vecchia), mi sembra che forse farò meglio a vivere dopo il loro matrimonio da sola, come vivo ora, e non insieme a loro. Sono pienamente convinta che lui sarà così nobile e delicato da invitarmi lui stesso e propormi di non separarmi più da mia figlia, e se non l’ha ancora detto finora, è naturalmente perché si presume che sia così anche senza parole; ma io rifiuterò. Ho notato più volte nella vita che le suocere non vanno molto d'accordo con i mariti, e io non solo non voglio essere di peso a nessuno, nemmeno minimamente, ma voglio anche essere completamente libera, finché ho almeno un pezzetto di casa mia e dei figli come te e Dunechka. Se possibile, mi sistemerò vicino a voi due, perché, Rodja, ho riservato la cosa più piacevole per la fine della lettera: sappi, mio caro amico, che forse molto presto ci ritroveremo tutti insieme e ci abbracceremo tutti e tre dopo quasi tre anni di separazione! Probabilmente è già stato deciso che io e Dunya partiremo per San Pietroburgo; non so esattamente quando, ma, in ogni caso, molto, molto presto, forse anche tra una settimana. Tutto dipende dalle disposizioni di Pietro Petrovich, il quale, non appena si sarà ambientato a San Pietroburgo, ce lo farà sapere immediatamente. Lui vorrebbe, secondo alcuni calcoli, affrettare il più possibile la cerimonia nuziale e persino, se possibile, celebrare il matrimonio durante l’attuale carnevale; e se non fosse possibile, per la brevità dei tempi, subito dopo le signorine. Oh, con quale felicità ti stringerò al mio cuore! Dunya è tutta in fermento per la gioia di rivederti e ha detto una volta, per scherzo, che già solo per questo andrebbe in sposa a Pietro Petrovich. È un angelo! Ora non ti scrive nulla, ma mi ha solo chiesto di scriverti che ha così tante cose da dirti, così tante che ora non riesce nemmeno a prendere la penna in mano, perché in poche righe non si può scrivere nulla, ma ci si fa solo del male; mi ha chiesto di abbracciarti forte e di mandarti innumerevoli baci. Ma, nonostante il fatto che forse molto presto ci incontreremo di persona, ti manderò comunque nei prossimi giorni più soldi possibile. Ora che tutti hanno saputo che Dunetchka sta per sposare Pietro Petrovich, il mio credito è improvvisamente aumentato, e so per certo che Afanasij Ivanovich mi concederà ora, a titolo di anticipo sulla pensione, fino a settantacinque rubli, così che forse ti manderò venticinque o addirittura trenta rubli. Ne manderei di più, ma temo per le nostre spese di viaggio; anche se Pietro Petrovich è stato così gentile da farsi carico di una parte delle spese del nostro viaggio verso la capitale, e precisamente si è offerto, a sue spese, di far arrivare i nostri bagagli e il grande baule (in qualche modo tramite i suoi conoscenti), ma dobbiamo comunque fare i conti con l’arrivo a San Pietroburgo, dove non ci si può presentare senza un soldo, almeno per i primi giorni. Noi, del resto, abbiamo già calcolato tutto con Dunechka con precisione, e ne è risultato che il viaggio costerà poco. Dalla ferrovia dista da noi solo novanta verste, e per ogni evenienza ci siamo già accordati con un contadino-carrettiere che conosciamo; e lì noi con Dunechka viaggeremo tranquillamente in terza classe. Quindi, forse, non ti spedirò venticinque, ma probabilmente trenta rubli. Ma basta; ho riempito due fogli e non c'è più spazio; tutta la nostra storia; e poi quanti avvenimenti si sono accumulati! E ora, mio inestimabile Rodja, ti abbraccio in attesa del nostro prossimo incontro e ti benedico con la mia benedizione materna. Ama Dunya, tua sorella, Rodja; amala come lei ama te, e sappi che lei ti ama infinitamente, più di se stessa. Lei è un angelo, e tu, Rodja, tu sei tutto per noi – tutta la nostra speranza e tutta la nostra fiducia. Se solo tu fossi felice, anche noi saremo felici. Prega Dio, Rodja, come prima, e credi nella bontà del nostro Creatore e Redentore? Temo, nel mio cuore, che anche te abbia colpito l’ultima moda dell’ateismo. Se è così, prego per te. Ricorda, mio caro, come ancora da bambino, quando tuo padre era in vita, balbettavi le tue preghiere sulle mie ginocchia e come eravamo tutti felici allora! Addio, o meglio, a presto! Ti abbraccio forte-forte e ti bacio innumerevoli volte.
Tua fino alla tomba
Pulcheria Raskolnikova».
Quasi per tutto il tempo in cui Raskolnikov lesse, fin dall'inizio della lettera, il suo viso era bagnato di lacrime; ma quando ebbe finito, era pallido, contorto da una smorfia, e un sorriso pesante, amaro, malvagio gli serpeggiava sulle labbra. Appoggiò la testa sul suo cuscino logoro e consumato e pensò, pensò a lungo. Il suo cuore batteva forte e i suoi pensieri erano in subbuglio. Alla fine si sentì soffocare e stretto in quella stanzetta gialla, simile a un armadio o a un baule. Lo sguardo e il pensiero chiedevano spazio. Afferrò il cappello e uscì, questa volta senza temere di incontrare qualcuno sulle scale; se ne era dimenticato. Prese la strada verso l'Isola Vasilyevskaya attraverso il V—y Prospekt, come se si affrettasse lì per affari, ma, come al solito, camminava senza prestare attenzione alla strada, sussurrando tra sé e sé e persino parlando ad alta voce con se stesso, cosa che stupiva molto i passanti. Molti lo scambiavano per un ubriaco.