Capitolo Sei

Впоследствии Раскольникову случилось как-то узнать, зачем именно мещанин и баба приглашали к себе Лизавету. Дело было самое обыкновенное и не заключало в себе ничего такого особенного. Приезжее и забедневшее семейство продавало вещи, платье и проч., все женское. Так как на рынке продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этим занималась: брала комиссии, ходила по делам и имела большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю цену: какую цену скажет, так тому и быть. Говорила же вообще мало, и, как уже сказано, была такая смиренная и пугливая…
Но Раскольников в последнее время стал суеверен. Следы суеверия оставались в нем еще долго спустя, почти неизгладимо. И во всем этом деле он всегда потом наклонен был видеть некоторую как бы странность, таинственность, как будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений. Еще зимой один знакомый ему студент, Покорев, уезжая в Харьков, сообщил ему как-то в разговоре адрес старухи Алены Ивановны, если бы на случай пришлось ему что заложить. Долго он не ходил к ней, потому что уроки были и как-нибудь да пробивался. Месяца полтора назад он вспомнил про адрес; у него были две вещи, годные к закладу: старые отцовские серебряные часы и маленькое золотое колечко с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании сестрой, на память. Он решил отнести колечко; разыскав старуху, с первого же взгляда, еще ничего не зная о ней особенного, почувствовал к ней непреодолимое отвращение, взял у нее два «билетика» и по дороге зашел в один плохенький трактиришко. Он спросил чаю, сел и крепко задумался. Странная мысль наклевывалась в его голове, как из яйца цыпленок, и очень, очень занимала его.
Почти рядом с ним на другом столике сидел студент, которого он совсем не знал и не помнил, и молодой офицер. Они сыграли на биллиарде и стали пить чай. Вдруг он услышал, что студент говорит офицеру про процентщицу, Алену Ивановну, коллежскую секретаршу, и сообщает ему ее адрес. Это уже одно показалось Раскольникову как-то странным: он сейчас оттуда, а тут как раз про нее же. Конечно, случайность, но он вот не может отвязаться теперь от одного весьма необыкновенного впечатления, а тут как раз ему как будто кто-то подслуживается: студент вдруг начинает сообщать товарищу об этой Алене Ивановне разные подробности.
– Славная она, – говорил он, – у ней всегда можно денег достать. Богата, как жид, может сразу пять тысяч выдать, а и рублевым закладом не брезгает. Наших много у ней перебывало. Только стерва ужасная…
И он стал рассказывать, какая она злая, капризная, что стоит только одним днем просрочить заклад, и пропала вещь. Дает вчетверо меньше, чем стоит вещь, а процентов по пяти и даже по семи берет в месяц и т. д. Студент разболтался и сообщил, кроме того, что у старухи есть сестра, Лизавета, которую она, такая маленькая и гаденькая, бьет поминутно и держит в совершенном порабощении, как маленького ребенка, тогда как Лизавета, по крайней мере, восьми вершков росту…[16]
– Вот ведь тоже феномен! – вскричал студент и захохотал.
Они стали говорить о Лизавете. Студент рассказывал о ней с каким-то особенным удовольствием и все смеялся, а офицер с большим интересом слушал и просил студента прислать ему эту Лизавету для починки белья. Раскольников не проронил ни одного слова и зараз все узнал: Лизавета была младшая, сводная (от разных матерей) сестра старухи, и было ей уже тридцать пять лет. Она работала на сестру день и ночь, была в доме вместо кухарки и прачки и, кроме того, шила на продажу, даже полы мыть нанималась, и все сестре отдавала. Никакого заказу и никакой работы не смела взять на себя без позволения старухи. Старуха же уже сделала свое завещание, что известно было самой Лизавете, которой по завещанию не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же все назначались в один монастырь в Н—й губернии, на вечный помин души. Была же Лизавета мещанка, а не чиновница, девица, и собой ужасно нескладная, росту замечательно высокого, с длинными, как будто вывернутыми, ножищами, всегда в стоптанных козловых башмаках, и держала себя чистоплотно. Главное же, чему удивлялся и смеялся студент, было то, что Лизавета поминутно была беременна…
– Да ведь, ты говоришь, она урод? – заметил офицер.
– Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем не урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство – многим нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на все согласная. А улыбка у ней даже очень хороша.
– Да ведь она и тебе нравится? – засмеялся офицер.
– Из странности. Нет, вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, – с жаром прибавил студент.
Офицер опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было странно!
– Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, – загорячился студент. – Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
– Ну, понимаю, – отвечал офицер, внимательно уставясь в горячившегося товарища.
– Слушай дальше. С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований, направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, – и все это на ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!
– Конечно, она недостойна жить, – заметил офицер, – но ведь тут природа.
– Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого человека не было. Говорят: «долг, совесть», – я ничего не хочу говорить против долга и совести, – но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!
– Нет, ты стой; я тебе задам вопрос. Слушай!
– Ну!
– Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты сам старуху или нет?
– Разумеется, нет! Я для справедливости… Не во мне тут и дело…
– А по-моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости! Пойдем еще партию!
Раскольников был в чрезвычайном волнении. Конечно, все это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились… такие же точно мысли? И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли от старухи, как раз и попадает он на разговор о старухе?.. Странным всегда казалось ему это совпадение. Этот ничтожный трактирный разговор имел чрезвычайное на него влияние при дальнейшем развитии дела: как будто действительно было тут какое-то предопределение, указание…
* * *
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый час просидел без движения. Между тем стемнело; свечи у него не было, да и в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.
Он спал необыкновенно долго и без снов. Настасья, вошедшая к нему в десять часов на другое утро, насилу дотолкалась его. Она принесла ему чаю и хлеба. Чай был опять спитой и опять в ее собственном чайнике.
– Эк ведь спит! – вскричала она с негодованием, – и все-то он спит!
Он приподнялся с усилием. Голова его болела; он встал было на ноги, повернулся в своей каморке и упал опять на диван.
– Опять спать! – вскричала Настасья, – да ты болен, что ль?
Он ничего не отвечал.
– Чаю-то хошь?
– После, – проговорил он с усилием, смыкая опять глаза и оборачиваясь к стене. Настасья постояла над ним.
– И впрямь, может, болен, – сказала она, повернулась и ушла.
Она вошла опять в два часа с супом. Он лежал как давеча. Чай стоял нетронутый. Настасья даже обиделась и с злостью стала толкать его.
– Чего дрыхнешь! – вскричала она, с отвращением смотря на него. Он приподнялся и сел, но ничего не сказал ей и глядел в землю.
– Болен аль нет? – спросила Настасья, и опять не получила ответа.
– Ты хошь бы на улицу вышел, – сказала она, помолчав, – тебя хошь бы ветром обдуло. Есть-то будешь, что ль?
– После, – слабо проговорил он, – ступай! – и махнул рукой.
Она постояла еще немного, с состраданием посмотрела на него и вышла.
Через несколько минут он поднял глаза и долго смотрел на чай и на суп. Потом взял хлеб, взял ложку и стал есть.
Он съел немного, без аппетита, ложки три-четыре, как бы машинально. Голова болела меньше. Пообедав, протянулся он опять на диван, но заснуть уже не мог, а лежал без движения, ничком, уткнув лицо в подушку. Ему все грезилось, и всё странные такие были грезы: всего чаще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в каком-то оазисе. Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кругом пальмы растут целым кругом; все обедают. Он же все пьет воду, прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит. И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми блестками песку… Вдруг он ясно услышал, что бьют часы. Он вздрогнул, очнулся, приподнял голову, посмотрел в окно, сообразил время и вдруг вскочил, совершенно опомнившись, как будто кто его сорвал с дивана. На цыпочках подошел он к двери, приотворил ее тихонько и стал прислушиваться вниз на лестницу. Сердце его страшно билось. Но на лестнице было все тихо, точно все спали… Дико и чудно показалось ему, что он мог проспать в таком забытьи со вчерашнего дня и ничего еще не сделал, ничего не приготовил… А меж тем, может, и шесть часов било… И необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета охватила его вдруг, вместо сна и отупения. Приготовлений, впрочем, было немного. Он напрягал все усилия, чтобы все сообразить и ничего не забыть; а сердце все билось, стукало так, что ему дышать стало тяжело. Во-первых, надо было петлю сделать и к пальто пришить, – дело минуты. Он полез под подушку и отыскал в напиханном под нее белье одну, совершенно развалившуюся, старую, немытую свою рубашку. Из лохмотьев ее он выдрал тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму сложил он вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись, пришивая, но он одолел, и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в столике, в бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было рукой придерживать, что было бы приметно. Теперь же, с петлей, стоит только вложить в нее лезвие топора, и он будет висеть спокойно, под мышкой изнутри, всю дорогу. Запустив же руку в боковой карман пальто, он мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась; а так как пальто было очень широкое, настоящий мешок, то и не могло быть приметно снаружи, что он что-то рукой, через карман, придерживает. Эту петлю он тоже уже две недели назад придумал.
Покончив с этим, он просунул пальцы в маленькую щель, между его «турецким» диваном и полом, пошарил около левого угла и вытащил давно уже приготовленный и спрятанный там заклад. Этот заклад был, впрочем, вовсе не заклад, а просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величиной и толщиной не более, как могла бы быть серебряная папиросочница. Эту дощечку он случайно нашел, в одну из своих прогулок, на одном дворе, где во флигеле помещалась какая-то мастерская. Потом уже он прибавил к дощечке гладкую и тоненькую железную полоску, – вероятно, от чего-нибудь отломок, – которую тоже нашел на улице тогда же. Сложив обе дощечки, из коих железная была меньше деревянной, он связал их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой; потом аккуратно и щеголевато увертел их в чистую белую бумагу и обвязал так, чтобы помудренее было развязать. Это для того, чтобы на время отвлечь внимание старухи, когда она начнет возиться с узелком, и улучить, таким образом, минуту. Железная же пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть в первую минуту не догадалась, что «вещь» деревянная. Все это хранилось у него до времени под диваном. Только что он достал заклад, как вдруг где-то на дворе раздался чей-то крик:
– Семой час давно!
– Давно! Боже мой!
Он бросился к двери, прислушался, схватил шляпу и стал сходить вниз свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка. Предстояло самое важное дело – украсть из кухни топор. О том, что дело надо сделать топором, решено им было уже давно. У него был еще складной садовый ножик; но на нож, и особенно на свои силы, он не надеялся, а потому и остановился на топоре окончательно. Заметим кстати одну особенность по поводу всех окончательных решений, уже принятых им в этом деле. Они имели одно странное свойство: чем окончательнее они становились, тем безобразнее, нелепее тотчас же становились и в его глазах. Несмотря на всю мучительную внутреннюю борьбу свою, он никогда, ни на одно мгновение не мог уверовать в исполнимость своих замыслов, во все это время.
И если бы даже случилось когда-нибудь так, что уже все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений не оставалось бы уже более никаких, – то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности. Но неразрешенных пунктов и сомнений оставалась еще целая бездна. Что же касается до того, где достать топор, то эта мелочь его нисколько не беспокоила, потому что не было ничего легче. Дело в том, что Настасьи, и особенно по вечерам, поминутно не бывало дома: или убежит к соседям, или в лавочку, а дверь всегда оставляет настежь. Хозяйка только из-за этого с ней и ссорилась. Итак, стоило только потихоньку войти, когда придет время, в кухню и взять топор, а потом, чрез час (когда все уже кончится), войти и положить обратно. Но представлялись и сомнения: он, положим, придет через час, чтобы положить обратно, а Настасья тут как тут, воротилась. Конечно, надо пройти мимо и выждать, пока она опять выйдет. А ну как тем временем хватится топора, искать начнет, раскричится, – вот и подозрение, или, по крайней мере, случай к подозрению.
Но это еще были мелочи, о которых он и думать не начинал, да и некогда было. Он думал о главном, а мелочи отлагал до тех пор, когда сам во всем убедится. Но последнее казалось решительно неосуществимым. Так, по крайней мере, казалось ему самому. Никак он не мог, например, вообразить себе, что когда-нибудь он кончит думать, встанет – и просто пойдет туда… Даже недавнюю пробу свою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он только пробовал было сделать, но далеко не взаправду, а так: «дай-ка, дескать, пойду и опробую, что мечтать-то!» – и тотчас не выдержал, плюнул и убежал, в остервенении на самого себя. А между тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений. Но в последнем случае он просто не верил себе и упрямо, рабски, искал возражений по сторонам и ощупью, как будто кто его принуждал и тянул к тому. Последний же день, так нечаянно наступивший и все разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силою, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать.
Сначала, – впрочем, давно уже прежде, – его занимал один вопрос: почему так легко отыскиваются и выдаются почти все преступления и так явно обозначаются следы почти всех преступников? Он пришел мало-помалу к многообразным и любопытным заключениям, и, по его мнению, главнейшая причина заключается не столько в материальной невозможности скрыть преступление, как в самом преступнике; сам же преступник, и почти всякий, в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка, сменяемых, напротив того, детским феноменальным легкомыслием, и именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность. По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же как проходит всякая болезнь. Вопрос же: болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? – он еще не чувствовал себя в силах разрешить.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во все время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им – «не преступление»… Опускаем весь тот процесс, посредством которого он дошел до последнего решения; мы и без того слишком забежали вперед… Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль. «Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями дела…» Но дело не начиналось. Окончательным своим решением он продолжал всего менее верить, и когда пробил час, все вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно.
Одно ничтожнейшее обстоятельство поставило его в тупик, еще прежде чем он сошел с лестницы. Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда не выглянула, когда он за топором войдет? Но каково же было его изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и развешивает на веревках! Увидев его, она перестала развешивать, обернулась к нему и все время смотрела на него, пока он проходил. Он отвел глаза и прошел, как будто ничего не замечая. Но дело было кончено: нет топора! Он был поражен ужасно.
«И с чего взял я, – думал он, сходя под ворота, – с чего взял я, что ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так наверно это решил?» Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему хотелось смеяться над собою со злости… Тупая, зверская злоба закипела в нем.
Он остановился в раздумье под воротами. Идти на улицу так, для виду, гулять, ему было противно, воротиться домой– еще противнее. «И какой случай навсегда потерял!» – пробормотал он, бесцельно стоя под воротами, прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной. Вдруг он вздрогнул. Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо что-то блеснуло ему в глаза… Он осмотрелся кругом – никого. На цыпочках подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом окликнул дворника. «Так и есть, нет дома! Где-нибудь близко, впрочем, на дворе, потому что дверь отперта настежь». Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил! «Не рассудок, так бес!» – подумал он, странно усмехаясь. Этот случай ободрил его чрезвычайно.
Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать каких подозрений. Мало глядел он на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть как можно неприметнее. Тут вспомнилась ему его шляпа. «Боже мой! И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!» Проклятие вырвалось из души его.
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел, что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться, и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны…
Прежде, когда случалось ему представлять все это в воображении, он иногда думал, что очень будет бояться. Но он не очень теперь боялся, даже не боялся совсем. Занимали его в это мгновение даже какие-то посторонние мысли, только всё ненадолго. Проходя мимо Юсупова сада, он даже очень было занялся мыслию об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях. Мало-помалу он перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на все Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая для города вещь. Тут заинтересовало его вдруг: почему именно во всех больших городах человек не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь и всякая гадость. Тут ему вспомнились его собственные прогулки по Сенной, и он на минуту очнулся. «Что за вздор, – подумал он. – Нет, лучше совсем ничего не думать!»
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», – мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
На счастье его, в воротах опять прошло благополучно. Мало того, даже, как нарочно, в это самое мгновение только что перед ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо. Там, по ту сторону воза, слышно было, кричали и спорили несколько голосов, но его никто не заметил и навстречу никто не попался. Много окон, выходивших на этот огромный квадратный метр, было отперто в эту минуту, но он не поднял головы – силы не было. Лестница к старухе была близко, сейчас из ворот направо. Он уже был на лестнице…
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но… над ними еще два этажа».
Но вот и четвертый этаж, вот и дверь, вот и квартира напротив; та пустая. В третьем этаже, по всем приметам, квартира, что прямо под старухиной, тоже пустая: визитный билет, прибитый к дверям гвоздочками, снят, – выехали!.. Он задыхался. На одно мгновение пронеслась в уме его мысль. «Не уйти ли?» Но он не дал себе ответа и стал прислушиваться в старухину квартиру: мертвая тишина. Потом еще раз прислушался вниз на лестницу, слушал долго, внимательно… Затем огляделся в последний раз, подобрался, оправился и еще раз попробовал в петле топор. «Не бледен ли я… очень? – думалось ему, – не в особенном ли я волнении? Она недоверчива… Не подождать ли еще… пока сердце перестанет?..» Но сердце не переставало. Напротив, как нарочно, стучало сильней, сильней, сильней… Он не выдержал, медленно протянул руку к колокольчику и позвонил. Через полминуты еще раз позвонил, погромче.
Нет ответа. Звонить зря было нечего, да ему и не к фигуре. Старуха, разумеется, была дома, но она подозрительна и одна. Он отчасти знал ее привычки… и еще раз плотно приложил ухо к двери. Чувства ли его были так изощрены (что вообще трудно предположить), или действительно было очень слышно, но вдруг он различил как бы осторожный шорох рукой у замочной ручки и как бы шелест платья о самую дверь. Кто-то неприметно стоял у самого замка и точно так же, как он здесь снаружи, прислушивался, притаясь изнутри и, кажется, тоже приложа ухо к двери…
Он нарочно пошевелился и что-то погромче пробормотал, чтоб и виду не подать, что прячется; потом позвонил в третий раз, но тихо, солидно и без всякого нетерпения. Вспоминая об этом после, ярко, ясно, эта минута отчеканилась в нем навеки; он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и не чувствовал на себе… Мгновение спустя послышалось, что снимают запор.

In seguito Raskolnikov venne a sapere per caso il motivo per cui il borghese e la donna invitavano a casa loro Lizaveta. Si trattava di una faccenda del tutto ordinaria e non comportava nulla di particolare. Una famiglia di provenienza straniera e ormai in povertà vendeva oggetti, abiti e simili, tutti da donna. Poiché al mercato non era redditizio vendere, cercavano una venditrice, e Lizaveta se ne occupava: prendeva commissioni, sbrigava commissioni e aveva molta esperienza, perché era molto onesta e diceva sempre il prezzo massimo: quale prezzo diceva, così sarebbe stato. Parlava poco, e, come già detto, era così umile e timida...
Ma Raskolnikov era diventato superstizioso negli ultimi tempi. Tracce di superstizione rimasero in lui ancora a lungo, quasi indelebili. E in tutta quella vicenda era sempre incline a vedere una sorta di stranezza, di mistero, come se vi fosse la presenza di influenze e coincidenze particolari. Già in inverno uno studente suo conoscente, Pokorev, partendo per Kharkiv, gli aveva comunicato una volta durante una conversazione l'indirizzo della vecchia Alena Ivanovna, nel caso in cui gli fosse capitato di dover impegnare qualcosa. Non andò da lei per molto tempo, perché aveva le lezioni e in qualche modo se la cavava. Un mese e mezzo prima si era ricordato dell’indirizzo; aveva due oggetti adatti al pegno: un vecchio orologio d’argento di suo padre e un piccolo anello d’oro con tre pietre rosse, regalatogli da sua sorella in occasione del loro addio, come ricordo. Decise di portare l'anello; dopo aver trovato la vecchia, a prima vista, senza ancora sapere nulla di particolare su di lei, provò per lei un'irresistibile repulsione, prese da lei due «bigliettini» e lungo la strada entrò in una misera taverna. Chiese del tè, si sedette e si mise a riflettere intensamente. Uno strano pensiero gli stava spuntando in testa, come un pulcino dall'uovo, e lo occupava moltissimo.
Quasi accanto a lui, a un altro tavolino, sedevano uno studente, che non conosceva affatto e di cui non ricordava nulla, e un giovane ufficiale. Avevano giocato a biliardo e avevano iniziato a bere il tè. All’improvviso sentì che lo studente parlava all’ufficiale di una usuraia, Alena Ivanovna, segretaria del collegio, e gli comunicava il suo indirizzo. Già questo sembrò a Raskolnikov in qualche modo strano: lui era appena uscito da lì, e proprio lì si parlava di lei. Certo, una coincidenza, ma lui non riusciva a liberarsi di una sensazione molto insolita, e proprio lì era come se qualcuno gli facesse da spia: lo studente improvvisamente cominciò a riferire al compagno vari dettagli su questa Alena Ivanovna.
– È una persona perbene – diceva – da lei si possono sempre ottenere dei soldi. Ricca come un ebreo, può dare subito cinquemila rubli, e non disdegna nemmeno un prestito di un rublo. Molti dei nostri sono stati da lei. Solo che è una donna terribile…
E lui cominciò a raccontare quanto fosse cattiva e capricciosa, che bastava un solo giorno di ritardo nel pagamento e l'oggetto era perso. Dava quattro volte meno del valore dell'oggetto, ma prendeva il cinque o addirittura il sette per cento al mese, ecc. Lo studente si lasciò sfuggire che la vecchia aveva una sorella, Lizaveta, che lei, così piccola e brutta, picchiava ogni minuto e teneva in completa schiavitù, come una bambina piccola, mentre Lizaveta era alta almeno otto palmi...[16]
– Ecco, questo è un vero fenomeno! – esclamò lo studente e scoppiò a ridere.
Cominciarono a parlare di Lizaveta. Lo studente ne parlava con un certo piacere e rideva continuamente, mentre l’ufficiale ascoltava con grande interesse e chiedeva allo studente di mandargli questa Lizaveta per la lavanderia. Raskolnikov non disse una sola parola e in un attimo capì tutto: Lizaveta era la sorella minore, non consanguinea (di madri diverse), della vecchia, e aveva già trentacinque anni. Lavorava per la sorella giorno e notte, faceva da cuoca e lavandaia in casa e, inoltre, cuciva per vendere, si faceva assumere persino per lavare i pavimenti, e tutto lo dava alla sorella. Non osava accettare alcun incarico né alcun lavoro senza il permesso della vecchia. La vecchia, del resto, aveva già redatto il suo testamento, cosa che era nota alla stessa Lizaveta, alla quale, secondo il testamento, non spettava un soldo, tranne i beni mobili, le sedie e altro; tutto il denaro, invece, era destinato a un unico convento nella provincia di N, per la commemorazione eterna dell’anima. Lizaveta era una donna del popolo, non una funzionaria, una ragazza, e di aspetto terribilmente goffo, di statura straordinariamente alta, con gambe lunghe, come se fossero rovesciate, sempre in stivali di capra consumati, e si comportava in modo pulito. Ma la cosa principale che stupiva e faceva ridere lo studente era che Lizaveta era incinta di minuto in minuto...
– Ma, secondo te, è brutta? – osservò l'ufficiale.
– Sì, è bruna, sembra proprio un soldato travestito, ma sai, non è affatto brutta. Ha un viso e degli occhi così gentili. Davvero. La prova è che piace a molti. È così tranquilla, mite, remissiva, accomodante, d’accordo su tutto. E il suo sorriso è davvero molto bello.
– Ma anche a te piace, no? – rise l’ufficiale.
– Per curiosità. No, ecco cosa ti dirò. Ucciderei e deruberei quella maledetta vecchia, e ti assicuro che lo farei senza alcun rimorso di coscienza – aggiunse con veemenza lo studente.
L'ufficiale scoppiò di nuovo a ridere, mentre Raskolnikov rabbrividì. Com'era strano!
– Permettimi, vorrei farti una domanda seria – si accese lo studente. – Ovviamente ho scherzato, ma senti: da un lato, una vecchietta stupida, insensata, insignificante, malvagia, malata, di cui nessuno ha bisogno e, al contrario, dannosa per tutti, che non sa nemmeno per cosa vive e che domani morirà da sola. Capisci? Capisci?
– Beh, capisco, – rispose l'ufficiale, fissando attentamente il compagno che si stava scaldando.
– Ascolta ancora. D’altra parte, forze giovani e fresche che vanno sprecate senza alcun sostegno, a migliaia, ovunque! Centinaia, migliaia di opere di bene e di iniziative che si potrebbero realizzare e portare avanti con i soldi di quelle vecchie signore, destinate al convento! Centinaia, migliaia, forse, di vite rimesse in carreggiata; decine di famiglie salvate dalla miseria, dalla dissoluzione, dalla rovina, dalla depravazione, dagli ospedali per le malattie veneree – e tutto questo con i suoi soldi. Uccidila e prendi i suoi soldi, per poi dedicarti con il loro aiuto al servizio di tutta l'umanità e alla causa comune: non credi che un minuscolo crimine possa essere espiato da migliaia di buone azioni? Per una sola vita – migliaia di vite salvate dalla putrefazione e dalla decomposizione. Una sola morte e cento vite in cambio – ma è semplice aritmetica! E poi, che cosa conta, sulla bilancia dell’umanità, la vita di questa vecchietta tubercolotica, stupida e malvagia? Non più della vita di un pidocchio, di uno scarafaggio, e nemmeno quella, perché la vecchietta è dannosa. Divora la vita altrui: l’altro giorno ha morso per cattiveria il dito di Lizaveta; per poco non glielo hanno tagliato!
– Certo, non è degna di vivere – osservò l’ufficiale – ma qui si tratta di natura.
– Eh, fratello, ma la natura si corregge e si guida, e senza questo dovremmo affogare nei pregiudizi. Senza questo non ci sarebbe un solo grande uomo. Si dice: «dovere, coscienza», – non voglio dire nulla contro il dovere e la coscienza, – ma come li intendiamo? Aspetta, ti faccio ancora una domanda. Ascolta!
– No, aspetta; ti faccio io una domanda. Ascolta!
– Beh!
– Ora stai parlando e facendo l'oratore, ma dimmi: uccideresti tu stesso una vecchia o no?
– Ma certo che no! Io, per una questione di giustizia… Il punto non è me…
– E secondo me, se non riesci a deciderti, allora qui non c’è alcuna giustizia! Facciamo un’altra partita!
Raskolnikov era in uno stato di estrema agitazione. Certo, si trattava delle conversazioni e dei pensieri più comuni e frequenti, che aveva già sentito più volte, solo in altre forme e su altri argomenti. Ma perché proprio ora gli capitava di ascoltare proprio quel tipo di conversazione e quei pensieri, quando nella sua testa erano appena nati… pensieri esattamente uguali? E perché proprio ora, non appena aveva portato via dalla vecchia il germe del suo pensiero, si imbatteva proprio in una conversazione sulla vecchia?.. Questa coincidenza gli era sempre sembrata strana. Quella insignificante conversazione da taverna ebbe su di lui un'influenza straordinaria sullo sviluppo successivo della vicenda: come se ci fosse davvero una sorta di predestinazione, un'indicazione...
* * *
Tornato da Sennaya, si gettò sul divano e rimase seduto immobile per un'ora intera. Nel frattempo era calata l'oscurità; non aveva candele, e non gli era nemmeno venuto in mente di accenderne una. Non riusciva mai a ricordare: aveva pensato a qualcosa in quel momento? Alla fine sentì la febbre di poco prima, i brividi, e intuì con piacere che sul divano ci si poteva anche sdraiare... Ben presto un sonno profondo e pesante lo avvolse, come se lo schiacciasse.
Dormì straordinariamente a lungo e senza sogni. Nastasia, entrata da lui alle dieci del mattino seguente, riuscì a svegliarlo a fatica. Gli portò tè e pane. Il tè era di nuovo bevuto e di nuovo nella sua teiera.
– Ma guarda come dorme! – esclamò indignata – non fa altro che dormire!
Si sollevò con fatica. Gli faceva male la testa; si alzò in piedi, si voltò nella sua stanzetta e ricadde sul divano.
– Di nuovo a dormire! – esclamò Nastasia – Ma sei malato, forse?
Lui non rispose nulla.
– Vuoi un po' di tè?
– Più tardi, – disse lui con fatica, chiudendo di nuovo gli occhi e voltandosi verso il muro. Nastasia rimase in piedi davanti a lui.
– In effetti, forse sta male – disse lei, si voltò e se ne andò.
Tornò alle due con la zuppa. Lui giaceva come prima. Il tè era rimasto intatto. Nastasia si offese persino e cominciò a spingerlo con rabbia.
– Perché dormi! – esclamò lei, guardandolo con disgusto. Lui si sollevò e si mise a sedere, ma non le disse nulla e continuò a fissare il pavimento.
– Sei malato o no? – chiese Nastasia, e di nuovo non ottenne risposta.
– Almeno esci in strada – disse lei dopo una pausa – almeno ti dia una spolverata il vento. Mangerai qualcosa?
– Dopo, – disse lui con voce flebile, – vattene! – e fece un cenno con la mano.
Lei rimase ancora un po', lo guardò con compassione e uscì.
Dopo qualche minuto lui alzò gli occhi e guardò a lungo il tè e la zuppa. Poi prese il pane, prese il cucchiaio e cominciò a mangiare.
Mangiò poco, senza appetito, tre o quattro cucchiai, quasi meccanicamente. Il mal di testa era diminuito. Dopo pranzo, si distese di nuovo sul divano, ma non riusciva più ad addormentarsi; rimase lì immobile, a pancia in giù, con il viso affondato nel cuscino. Gli venivano in mente ogni sorta di fantasie, e tutte erano così strane: più spesso di ogni altra cosa gli sembrava di trovarsi da qualche parte in Africa, in Egitto, in una sorta di oasi. La carovana si riposa, i cammelli giacciono tranquilli; tutt’intorno crescono palme in cerchio; tutti pranzano. Lui beveva acqua, direttamente dal ruscello che scorreva e gorgogliava proprio lì, al suo fianco. E faceva così fresco, e quell’acqua blu, meravigliosa, fredda, scorreva sulle pietre multicolori e su quella sabbia così pulita con riflessi dorati… All’improvviso sentì chiaramente il rintocco dell’orologio. Trasalì, si svegliò, sollevò la testa, guardò fuori dalla finestra, capì che ora fosse e improvvisamente balzò in piedi, completamente risvegliato, come se qualcuno lo avesse strappato dal divano. In punta di piedi si avvicinò alla porta, la socchiuse silenziosamente e si mise ad ascoltare giù verso le scale. Il suo cuore batteva all'impazzata. Ma sulle scale regnava il silenzio, come se tutti dormissero... Gli sembrò assurdo e strano che avesse potuto dormire in un tale oblio da ieri e non avesse ancora fatto nulla, non avesse preparato nulla... E nel frattempo, forse, erano già le sei... E un'insolita agitazione febbrile e un po' smarrita lo assalì all'improvviso, al posto del sonno e dell'ottundimento. I preparativi, del resto, erano pochi. Si sforzava con tutte le sue forze di pensare a tutto e di non dimenticare nulla; e il cuore continuava a battere, a martellare così forte che gli era diventato difficile respirare. Per prima cosa, doveva fare un cappio e cucirlo al cappotto: una questione di un minuto. Frugò sotto il cuscino e trovò, tra la biancheria stipata lì sotto, una sua camicia vecchia, completamente logora e non lavata. Dai suoi stracci strappò una striscia larga un pollice e lunga otto. Piegò a metà quella striscia, si tolse il cappotto estivo, ampio e robusto, di una sorta di tessuto di carta spessa (il suo unico capo di abbigliamento), e cominciò a cucire entrambe le estremità della striscia sotto l'ascella sinistra dall'interno. Le sue mani tremavano mentre cuciva, ma ce la fece, e in modo tale che dall’esterno non si vedesse nulla quando si rimise il cappotto. Ago e filo li aveva preparati già da tempo e giacevano nel tavolino, avvolti in un foglietto di carta. Per quanto riguarda il passante, si trattava di un’idea molto ingegnosa tutta sua: il passante era destinato all’ascia. Non si poteva certo portare l'ascia per strada in mano. E se l'avesse nascosta sotto il cappotto, avrebbe comunque dovuto tenerla con una mano, il che sarebbe stato evidente. Ora invece, con l'anello, bastava inserirvi la lama dell'ascia, e questa sarebbe rimasta tranquillamente appesa, sotto l'ascella dall'interno, per tutto il tragitto. Infilando la mano nella tasca laterale del cappotto, poteva anche tenere fermo l'estremità del manico dell'ascia, in modo che non penzolasse; e poiché il cappotto era molto ampio, un vero e proprio sacco, dall'esterno non si poteva notare che lui tenesse qualcosa con la mano attraverso la tasca. Anche questo passante l'aveva ideato già due settimane prima.
Finito ciò, infilò le dita in una piccola fessura tra il suo divano «turco» e il pavimento, frugò vicino all’angolo sinistro ed estrasse il pacchetto che aveva preparato e nascosto lì già da tempo. Quel nascondiglio, del resto, non era affatto un nascondiglio, ma semplicemente una tavoletta di legno, levigata, delle dimensioni e dello spessore che avrebbe potuto avere un portasigarette d'argento. Aveva trovato quella tavoletta per caso, durante una delle sue passeggiate, in un cortile dove, in una dependance, si trovava una sorta di officina. In seguito aveva aggiunto alla tavoletta una striscia di ferro liscia e sottile – probabilmente un frammento di qualcosa – che aveva trovato anch’essa per strada in quel periodo. Dopo aver unito le due tavolette, di cui quella di ferro era più piccola di quella di legno, le legò saldamente insieme, incrociandole, con un filo; poi le avvolse con cura e con un certo stile in un foglio di carta bianca e le legò in modo che fosse più difficile scioglierle. Questo per distrarre momentaneamente l'attenzione della vecchia, quando avrebbe cominciato ad armeggiare con il fagottino, e cogliere così l'attimo. La placca di ferro era stata aggiunta per dare peso, in modo che la vecchia non capisse, almeno all'inizio, che l'«oggetto» era di legno. Tutto questo era rimasto nascosto sotto il divano fino a quel momento. Appena aveva tirato fuori il fagottino, improvvisamente nel cortile si udì un grido:
– Sono già le sette da un pezzo!
– Da un pezzo! Mio Dio!
Si precipitò verso la porta, tese l'orecchio, afferrò il cappello e cominciò a scendere i suoi tredici gradini, con cautela, senza fare rumore, come un gatto. Lo attendeva il compito più importante: rubare un'ascia dalla cucina. Aveva deciso già da tempo che il lavoro doveva essere fatto con l'ascia. Aveva anche un coltellino da giardino pieghevole; ma non contava sul coltello, e soprattutto sulle proprie forze, e per questo aveva optato definitivamente per l'ascia. Notiamo, tra l'altro, una particolarità riguardo a tutte le decisioni definitive che aveva già preso in questa faccenda. Avevano una strana proprietà: più diventavano definitive, più immediatamente apparivano orribili e assurde ai suoi occhi. Nonostante tutta la sua straziante lotta interiore, in tutto quel tempo non riuscì mai, nemmeno per un istante, a credere nella realizzabilità dei suoi piani.
E se mai fosse successo che tutto, fino all'ultimo dettaglio, fosse stato analizzato e risolto definitivamente, senza che rimanesse più alcun dubbio, proprio allora, a quanto pare, avrebbe rinunciato a tutto, considerandolo assurdo, mostruoso e impossibile. Ma c'era ancora un abisso di questioni irrisolte e di dubbi. Per quanto riguarda dove procurarsi l'ascia, questa sciocchezza non lo preoccupava affatto, perché non c'era nulla di più facile. Il fatto è che Nastasja, soprattutto la sera, non era mai a casa: o scappava dai vicini, o andava in bottega, e lasciava sempre la porta spalancata. La padrona litigava con lei proprio per questo. Quindi, bastava solo entrare silenziosamente, quando fosse giunto il momento, in cucina e prendere l'ascia, e poi, un'ora dopo (quando tutto fosse già finito), entrare e rimetterla a posto. Ma gli venivano in mente anche dei dubbi: supponiamo che lui tornasse dopo un’ora per rimetterla a posto, e Nastasya fosse lì, tornata a casa. Certo, bisognava passare oltre e aspettare che uscisse di nuovo. E se nel frattempo si fosse accorta della mancanza dell’ascia, avesse cominciato a cercarla, si fosse messa a gridare – ecco il sospetto, o almeno un motivo di sospetto.
Ma quelle erano solo inezie a cui non aveva nemmeno iniziato a pensare, e del resto non ne aveva il tempo. Pensava alle cose importanti, rimandando le inezie a quando si fosse convinto di tutto con i propri occhi. Ma quest’ultimo obiettivo gli sembrava decisamente irrealizzabile. O almeno, così gli sembrava. Non riusciva proprio, per esempio, a immaginare che un giorno avrebbe smesso di pensarci, si sarebbe alzato e sarebbe semplicemente andato lì... Anche il suo recente tentativo (cioè la visita con l'intenzione di esaminare definitivamente il luogo) aveva solo provato a fare, ma non sul serio, e così: «dai, diciamo, vado a provare, che senso ha sognare!» – e subito non ce l'aveva fatta, aveva sputato e era scappato, infuriato con se stesso. Eppure, a quanto pare, tutta l'analisi, nel senso di una risoluzione morale della questione, era già stata da lui conclusa: la sua casistica era affilata come un rasoio, e in se stesso non trovava più obiezioni consapevoli. Ma in quest'ultimo caso semplicemente non si fidava di sé stesso e cercava ostinatamente, servilmente, delle obiezioni a tentoni, come se qualcuno lo costringesse e lo trascinasse in quella direzione. L'ultimo giorno, giunto così inaspettatamente e che aveva risolto tutto in un colpo solo, agì su di lui in modo quasi del tutto meccanico: come se qualcuno lo avesse preso per mano e trascinato dietro di sé, in modo irresistibile, cieco, con una forza innaturale, senza obiezioni. Proprio come se fosse rimasto impigliato con un lembo di vestito nella ruota di un'auto, e questa avesse cominciato a trascinarlo dentro.
Inizialmente – ma in realtà già da molto tempo prima – era affascinato da una domanda: perché quasi tutti i crimini vengono scoperti e smascherati con tanta facilità e perché le tracce lasciate da quasi tutti i criminali sono così evidenti? Giunse a poco a poco a conclusioni varie e curiose e, a suo avviso, la ragione principale non risiede tanto nell’impossibilità materiale di nascondere il crimine, quanto nel criminale stesso; il criminale stesso, e quasi tutti, nel momento del crimine, subiscono una sorta di decadimento della volontà e della ragione, sostituiti, al contrario, da una spensieratezza infantile e fenomenale, proprio nel momento in cui la ragione e la prudenza sono più necessarie. Secondo la sua convinzione, ne risultava che questo offuscamento della ragione e questo crollo della volontà avvolgessero l'uomo come una malattia, si sviluppassero gradualmente e raggiungessero il loro apice poco prima della commissione del crimine; continuassero nella stessa forma nel momento stesso del crimine e ancora per qualche tempo dopo di esso, a seconda dell'individuo; poi passassero, così come passa ogni malattia. La domanda, però: è la malattia a generare il crimine stesso o il crimine stesso, per qualche sua natura particolare, è sempre accompagnato da qualcosa di simile a una malattia? – non si sentiva ancora in grado di risolverla.
Giunto a tali conclusioni, decise che per lui personalmente, nel suo caso, non potevano esserci simili sconvolgimenti patologici, che la ragione e la volontà gli sarebbero rimaste, in modo inalienabile, per tutto il tempo dell’esecuzione di ciò che aveva progettato, per l’unica ragione che ciò che aveva progettato non era «un crimine»… Tralasciamo tutto quel processo attraverso il quale giunse all’ultima decisione; abbiamo già anticipato troppo… Aggiungiamo solo che le difficoltà concrete, puramente materiali, del caso giocavano nella sua mente un ruolo del tutto secondario. «Basta solo mantenere su di esse tutta la volontà e tutta la ragione, e esse, a tempo debito, saranno tutte superate, quando si tratterà di conoscere nei minimi dettagli tutti i particolari della faccenda…» Ma la faccenda non aveva inizio. Continuava a credere sempre meno alla sua decisione definitiva, e quando giunse l’ora, tutto andò in modo del tutto diverso, in modo inatteso, quasi inaspettato.
Un dettaglio insignificante lo mise in difficoltà, ancora prima di scendere le scale. Arrivato all'altezza della cucina della padrona di casa, come sempre spalancata, vi gettò uno sguardo furtivo per dare un'occhiata preliminare: se, in assenza di Nastasia, ci fosse la padrona di casa stessa, e se no, se le porte della sua stanza fossero ben chiuse, affinché anche lei non potesse sbirciare fuori da lì quando lui fosse entrato con l'ascia? Ma quale fu il suo stupore quando vide improvvisamente che Nastasia non solo era a casa, nella sua cucina, ma era anche al lavoro: stava tirando fuori la biancheria dal cesto e la stendeva sulle corde! Vedendolo, smise di stendere, si voltò verso di lui e continuò a guardarlo finché non fu passato. Lui distolse lo sguardo e proseguì, come se non si fosse accorto di nulla. Ma ormai era troppo tardi: la scure non c'era! Ne fu terribilmente sconvolto.
«E da dove mi è venuto in mente – pensava mentre scendeva verso il cancello – da dove mi è venuto in mente che in quel preciso momento lei non sarebbe stata a casa? Perché, perché, perché ne ero così sicuro?» Si sentiva schiacciato, persino in qualche modo umiliato. Avrebbe voluto ridere di sé stesso per la rabbia… Una rabbia ottusa e bestiale ribolliva dentro di lui.
Si fermò pensieroso sotto il portone. Andare in strada così, per finta, a fare una passeggiata, gli faceva schifo; tornare a casa gli faceva ancora più schifo. «E che occasione ho perso per sempre!» mormorò, rimanendo lì senza meta sotto il portone, proprio di fronte alla stanzetta buia del custode, anch’essa aperta. All’improvviso trasalì. Dalla stanzetta del custode, a due passi da lui, da sotto la panca a destra, qualcosa gli balenò negli occhi… Si guardò intorno: nessuno. In punta di piedi si avvicinò alla portineria, scese i due gradini e con voce flebile chiamò il custode. «Proprio così, non è in casa! Da qualche parte nelle vicinanze, comunque, in cortile, perché la porta è spalancata». Si precipitò a prendere l’ascia (era un’ascia) e la tirò fuori da sotto la panca, dove giaceva tra due ceppi; subito, senza uscire, la fissò al gancio, infilò entrambe le mani nelle tasche e uscì dalla portineria; nessuno se ne accorse! «Se non è la ragione, è il diavolo!» – pensò, sorridendo stranamente. Questo caso lo rincuorò moltissimo.
Camminava lungo la strada in modo tranquillo e composto, senza fretta, per non destare sospetti. Guardava poco i passanti, cercava addirittura di non guardare affatto i volti e di passare il più inosservato possibile. Allora si ricordò del suo cappello. «Mio Dio! Avevo i soldi l’altro giorno e non ho potuto cambiarlo con un berretto!» Un’imprecazione gli sfuggì dal cuore.
Dando un'occhiata casuale con un occhio in una bottega, vide che lì, sull'orologio a muro, erano già le otto e dieci. Doveva sbrigarsi e allo stesso tempo fare una deviazione: avvicinarsi alla casa aggirandola, dall'altra parte...
In passato, quando gli capitava di immaginare tutto ciò, a volte pensava che avrebbe avuto molta paura. Ma ora non aveva molta paura, anzi, non ne aveva affatto. In quel momento era distratto da pensieri estranei, ma solo per un attimo. Passando davanti al giardino di Yusupov, si era persino molto interessato all'idea di costruire fontane alte e a come queste avrebbero rinfrescato l'aria in tutte le piazze. A poco a poco giunse alla convinzione che se si fosse esteso il Giardino d'Estate a tutto il Campo di Marte e lo si fosse persino collegato al giardino di palazzo di Mikhailovskij, sarebbe stata una cosa meravigliosa e utilissima per la città. A quel punto si chiese improvvisamente: perché mai in tutte le grandi città le persone, non solo per necessità, ma in qualche modo per una particolare inclinazione, vivono e si stabiliscono proprio in quelle parti della città dove non ci sono né giardini né fontane, dove regnano fango, puzza e ogni sorta di schifezza. Allora gli tornarono in mente le sue passeggiate lungo la Sennaya, e per un attimo si risvegliò. «Che sciocchezze», pensò. «No, meglio non pensare proprio a nulla!»
«È vero, quelli che vengono condotti al patibolo si aggrappano con la mente a tutti gli oggetti che incontrano lungo la strada», gli balenò in mente, ma solo per un attimo, come un lampo; lui stesso si affrettò a spegnere quel pensiero… Ma ormai era vicino, ecco la casa, ecco il cancello. Da qualche parte, all'improvviso, l'orologio batté un rintocco. «Che cos'è, sono forse le otto e mezza? Non può essere, sicuramente stanno correndo!»
Per sua fortuna, anche questa volta il passaggio attraverso il cancello andò liscio. Non solo: proprio in quel preciso istante, come se fosse stato fatto apposta, un enorme carro carico di fieno era appena entrato nel cancello davanti a lui, coprendolo completamente mentre attraversava il varco; non appena il carro ebbe il tempo di uscire dal cancello nel cortile, lui scivolò via in un attimo verso destra. Lì, dall'altra parte del carro, si sentivano gridare e discutere diverse voci, ma nessuno lo notò e non incontrò nessuno. Molte finestre che si affacciavano su quell’enorme spazio quadrato erano aperte in quel momento, ma lui non alzò la testa: non ne aveva la forza. La scala che portava alla vecchia era vicina, subito a destra del cancello. Era già sulla scala…
Dopo aver ripreso fiato e aver premuto con la mano il cuore che batteva forte, tastando subito l'ascia e sistemandola ancora una volta, cominciò a salire con cautela e in silenzio le scale, tendendo l'orecchio di tanto in tanto. Ma anche le scale in quel momento erano completamente deserte; tutte le porte erano chiuse; non incontrò nessuno. Al secondo piano c'era un appartamento vuoto, è vero, con la porta spalancata, e dentro c'erano degli imbianchini al lavoro, ma quelli non lo guardarono nemmeno. Si fermò un attimo, rifletté e proseguì. «Certo, sarebbe stato meglio se non ci fossero stati affatto, ma... sopra di loro ci sono ancora due piani».
Ma ecco il quarto piano, ecco la porta, ecco l'appartamento di fronte; quello è vuoto. Al terzo piano, a quanto pare, anche l'appartamento proprio sotto quello della vecchia è vuoto: il biglietto da visita, fissato alla porta con dei chiodini, è stato tolto – se ne sono andati!… Stava per soffocare. Per un attimo gli passò per la mente un pensiero. «Non è meglio andarsene?» Ma non si diede una risposta e si mise ad ascoltare nell'appartamento della vecchia: silenzio di tomba. Poi ascoltò ancora una volta giù per le scale, ascoltò a lungo, attentamente... Poi si guardò intorno un'ultima volta, si raddrizzò, si ricompose e provò ancora una volta l'ascia nel cappio. «Non sono forse pallido... troppo? – pensò, – non sono forse troppo agitato? Lei è diffidente... Non dovrei aspettare ancora... finché il cuore non smette di battere?..» Ma il cuore non smetteva. Al contrario, come per sfida, batteva sempre più forte, sempre più forte, sempre più forte... Non resistette, allungò lentamente la mano verso il campanello e suonò. Dopo mezzo minuto suonò di nuovo, più forte.
Nessuna risposta. Non c'era motivo di suonare invano, e comunque non era da lui. La vecchia, ovviamente, era in casa, ma era diffidente e sola. Lui conosceva in parte le sue abitudini... e ancora una volta appoggiò l'orecchio contro la porta. Forse i suoi sensi erano così acuti (cosa difficile da supporre), o forse si sentiva davvero molto bene, ma all’improvviso distinse come un leggero fruscio di una mano sulla maniglia e come un fruscio di un abito contro la porta stessa. Qualcuno stava in piedi, inosservato, proprio davanti alla serratura e, esattamente come lui lì fuori, tendeva l'orecchio, nascosto dall'interno e, a quanto pare, anche lui con l'orecchio premuto contro la porta...
Si mosse di proposito e borbottò qualcosa ad alta voce, per non dare a vedere che si stava nascondendo; poi suonò per la terza volta, ma con calma, con compostezza e senza alcuna impazienza. Ricordando questo episodio in seguito, quel momento gli rimase impresso nella mente in modo vivido e chiaro per sempre; non riusciva a capire da dove avesse preso tanta astuzia, tanto più che la sua mente sembrava offuscarsi a tratti e quasi non sentiva più il proprio corpo... Un attimo dopo si sentì che stavano aprendo la serratura.