Capitolo Sette

Дверь, как и тогда, отворилась на крошечную щелочку, и опять два вострые и недоверчивые взгляда уставились на него из темноты. Тут Раскольников потерялся и сделал было важную ошибку.
Опасаясь, что старуха испугается того, что они одни, и не надеясь, что вид его ее разуверит, он взялся за дверь и потянул ее к себе, чтобы старуха как-нибудь не вздумала опять запереться. Увидя это, она не рванула дверь к себе обратно, но не выпустила и ручку замка, так что он чуть не вытащил ее, вместе с дверью, на лестницу. Видя же, что она стоит в дверях поперек и не дает ему пройти, он пошел прямо на нее. Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не смогла и смотрела на него во все глаза.
– Здравствуйте, Алена Ивановна, – начал он как можно развязнее, но голос не послушался его, прервался и задрожал, – я вам… вещь принес… да вот лучше пойдемте сюда… к свету… – И, бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался:
– Господи! Да чего вам?.. Кто такой? Что вам угодно?
– Помилуйте, Алена Ивановна… знакомый ваш… Раскольников… вот, заклад принес, что обещался намедни… – И он протягивал ей заклад.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.
– Да что вы так смотрите, точно не узнали? – проговорил он вдруг тоже со злобой. – Хотите берите, а нет – я к другим пойду, мне некогда.
Он не думал это сказать, а так, само вдруг выговорилось.
Старуха опомнилась, и решительный тон гостя ее, видимо, ободрил.
– Да чего же ты, батюшка, так вдруг… что такое? – спросила она, смотря на заклад.
– Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.
Она протянула руку.
– Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат! Искупался, что ль, батюшка?
– Лихорадка, – отвечал он отрывисто. – Поневоле станешь бледный… коли есть нечего, – прибавил он, едва выговаривая слова. Силы опять покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.
– Что такое? – спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова и взвешивая заклад на руке.
– Вещь… папиросочница… серебряная… посмотрите.
– Да чтой-то, как будто и не серебряная… Ишь навертел.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.
– Да что он тут навертел! – с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону.
Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обухом, и все по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и все лицо были сморщены и искажены судорогой.
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, – в тот самый правый карман, из которого она в прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки все еще дрожали. Он вспомнил потом, что был даже очень внимателен, осторожен, старался все не запачкаться… Ключи он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном стальном обручке. Тотчас же он побежал с ними в спальню. Это была очень небольшая комната, с огромным киотом образов. У другой стены стояла большая постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом. У третьей стены был комод. Странное дело: только что он начал прилаживать ключи к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога прошла по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить все и уйти. Но это было только мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя, как вдруг другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи и комод, он побежал назад, к телу, схватил топор и намахнулся еще раз над старухой, но не опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен чуть-чуть на сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да и без того было видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к тому же намок в крови. Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло. В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и снял; он не ошибся – кошелек. На снурке были два креста, кипарисный и медный, и, кроме того, финифтяный образок; и тут же вместе с ними висел небольшой замшевый засаленный кошелек с стальным ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит; Раскольников сунул его в карман не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь и, захватив на этот раз и топор, бросился обратно в спальню.
Он спешил ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но как-то все неудачно: не вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так дрожали, но он все ошибался: и видит, например, что ключ не тот, не подходит, а все сует. Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано. Он бросил комод и тотчас же полез под кровать, зная, что укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и есть: стояла значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей, обитая красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка, крытая красным гарнитуром;[17] под нею было шелковое платье, затем шаль, и туда, вглубь, казалось, все лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. «Красное, ну а на красном кровь неприметнее», – рассудилось было ему, и вдруг он опомнился: «Господи! С ума, что ли, я схожу?» – подумал он в испуге.
Но только что он пошевелил это тряпье, как вдруг из-под шубки выскользнули золотые часы. Он бросился все перевертывать. Действительно, между тряпьем были перемешаны золотые вещи – вероятно, всё заклады, выкупленные и невыкупленные, – браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч. Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу, но аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало не медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать…
Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих, как мертвый. Но все было тихо, стало быть померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал, едва переводя дух, но вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.
Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть. Увидав его выбежавшего, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором: губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась. Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и побежал в прихожую.
Страх охватывал его все больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.
Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, заглянув на кухню и увидав на лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор. Руки его были в крови и липли. Топор он опустил лезвием прямо в воду, схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал, прямо в ведре, отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя кровь даже мылом. Затем все оттер бельем, которое тут же сушилось на веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал топор у окна. Следов не осталось, только древко еще было сырое. Тщательно вложил он топор в петлю под пальто. Затем, сколько позволял свет в тусклой кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги. Снаружи с первого взгляда как будто ничего не было; только на сапогах были пятна. Он помочил тряпку и оттер сапоги. Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть, есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает. В раздумье стал он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем – мысль, что он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает… «Боже мой! Надо бежать, бежать!» – пробормотал он и бросился в переднюю. Но здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Он кинулся к дверям и наложил запор.
– Но нет, опять не то! Надо идти, идти…
Он снял запор, отворил дверь и стал слушать на лестницу.
Долго он выслушивал. Где-то далеко, внизу, вероятно, под воротами, громко и визгливо кричали чьи-то два голоса, спорили и бранились. «Что они?..» Он ждал терпеливо. Наконец разом все утихло, как отрезало; разошлись. Он хотел выйти, но вдруг этажом ниже с шумом растворилась дверь на лестницу, и кто-то стал сходить вниз, напевая какой-то мотив. «Как это они так все шумят!» – мелькнуло в его голове. Он опять притворил за собою дверь и переждал. Наконец все умолкло, ни души. Он уже ступил было шаг на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то новые шаги.
Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого же звука, тогда же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда, в четвертый этаж, к старухе. Почему? Звуки, что ли, были такие особенные, знаменательные? Шаги были тяжелые, ровные, неспешные. Вот уж он прошел первый этаж, вот поднялся еще; все слышней и слышней! Послышалась тяжелая одышка входившего. Вот уж и третий начался… Сюда! И вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно быть», – подумал Раскольников, сжимая топор в руке. В самом деле, точно все это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.
Как только звякнул жестяной звук колокольчика, ему вдруг как будто почудилось, что в комнате пошевелились. Несколько секунд он даже серьезно прислушивался. Незнакомец звякнул еще раз, еще подождал и вдруг, в нетерпении, изо всей силы стал дергать ручку у дверей. В ужасе смотрел Раскольников на прыгавший в петле крюк запора и с тупым страхом ждал, что вот-вот и запор сейчас выскочит. Действительно, это казалось возможным: так сильно дергали. Он было вздумал придержать запор рукой, но тот мог догадаться. Голова его как будто опять начинала кружиться. «Вот упаду!» – промелькнуло в нем, но незнакомец заговорил, и он тотчас же опомнился.
– Да что они там, дрыхнут или передушил их кто? Тррреклятые! – заревел он как из бочки. – Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят они, что ли?
И, снова остервенясь, он раз десять сразу, из всей мочи, дернул в колокольчик. Уж конечно, это был человек властный и короткий в доме.
В самую эту минуту вдруг мелкие, поспешные шаги послышались недалеко на лестнице. Подходил еще кто-то. Раскольников и не расслышал сначала.
– Неужели нет никого? – звонко и весело закричал подошедший, прямо обращаясь к первому посетителю, все еще продолжавшему дергать звонок. – Здравствуйте, Кох!
«Судя по голосу, должно быть, очень молодой», – подумал вдруг Раскольников.
– Да черт их знает, замок чуть не разломал, – отвечал Кох. – А вы как меня изволите знать?
– Ну вот! А третьего-то дня, в «Гамбринусе», три партии сряду взял у вас на биллиарде.
– А-а-а…
– Так нет их-то? Странно. Глупо, впрочем, ужасно. Куда бы старухе уйти? У меня дело.
– Да и у меня, батюшка, дело!
– Ну, что же делать? Значит, назад. Э-эх! А я было думал денег достать! – вскричал молодой человек.
– Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда, к черту, ей шляться, не понимаю? Круглый год сидит, ведьма, киснет, ноги болят, а тут вдруг и на гулянье!
– У дворника не спросить ли?
– Чего?
– Куда ушла и когда придет?
– Гм… черт… спросить… Да ведь она ж никуда не ходит… – и он еще раз дернул за ручку замка. – Черт, нечего делать, идти!
– Стойте! – закричал вдруг молодой человек, – смотрите: видите, как дверь отстает, если дергать?
– Ну?
– Значит, она не на замке, а на запоре, на крючке то есть! Слышите, как запор брякает?
– Ну?
– Да как же вы не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы все ушли, так снаружи бы ключом заперли, а не на запор изнутри. А тут, – слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да не отпирают!
– Ба! Да и в самом деле! – закричал удивившийся Кох. – Так что ж они там! – И он неистово начал дергать дверь.
– Стойте! – закричал опять молодой человек, – не дергайте! Тут что-нибудь да не так… вы ведь звонили, дергали – не отпирают; значит, или они обе в обмороке, или…
– Что?
– А вот что: пойдемте-ка за дворником; пусть он их сам разбудит.
– Дело! – Оба двинулись вниз.
– Стойте! Останьтесь-ка вы здесь, а я сбегаю вниз за дворником.
– Зачем оставаться?
– А мало ли что?..
– Пожалуй…
– Я ведь в судебные следователи готовлюсь! Тут очевидно, оч-че-в-видно что-то не так! – горячо вскричал молодой человек и бегом пустился вниз по лестнице.
Кох остался, пошевелил еще раз тихонько звонком, и тот звякнул один удар; потом тихо, как бы размышляя и осматривая, стал шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтоб убедиться еще раз, что она на одном запоре. Потом пыхтя нагнулся и стал смотреть в замочную скважину; но в ней изнутри торчал ключ и, стало быть, ничего не могло быть видно.
Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить все разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж!» – мелькнуло в его голове.
– Однако он, черт…
Время проходило, минута, другая – никто не шел. Кох стал шевелиться.
– Однако черт!.. – закричал он вдруг и в нетерпении, бросив свой караул, отправился тоже вниз, торопясь и стуча по лестнице сапогами. Шаги стихли.
– Господи, что же делать?
Раскольников снял запор, приотворил дверь, ничего не слышно, и вдруг, совершенно уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее дверь за собой и пустился вниз.
Он уже сошел три лестницы, как вдруг послышался сильный шум ниже, – куда деваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Он побежал было назад, опять в квартиру.
– Эй, леший, черт! Держи!
С криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку:
– Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шут те дери-и-и!
Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе; все затихло. Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо. Он расслышал звонкий голос молодого. «Они!»
В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу, будь что будет! Остановят, все пропало, пропустят, тоже все пропало: запомнят. Они уже сходились; между ними оставалась всего одна только лестница, – и вдруг спасение! В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили рабочие, а теперь, как нарочно, ушли. Они-то, верно, и выбежали сейчас с таким криком. Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и черепок с краской и с мазилкой. В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой площадке. Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко разговаривая. Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.
Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и повернул налево по улице.
Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они в это мгновение уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили. А между тем ни под каким видом не смел он очень прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось. «Не скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли извозчика? Беда! беда!»
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» – крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере, он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно, и как можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
Но все обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но не на замке, стало быть вероятнее всего было, что дворник дома. Но до того уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его «что надо?» – он, может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия…

La porta, come allora, si aprì di uno spiraglio, e di nuovo due sguardi acuti e diffidenti lo fissarono dall'oscurità. A quel punto Raskolnikov si perse e commise un grave errore.
Temendo che la vecchia si spaventasse nel trovarsi da sola con lui, e non sperando che la sua vista la rassicurasse, afferrò la porta e la tirò verso di sé, per evitare che la vecchia potesse in qualche modo ripensarci e chiudersi di nuovo dentro. Vedendo ciò, lei non tirò la porta di nuovo verso di sé, ma non lasciò andare la maniglia, così che lui per poco non la trascinò, insieme alla porta, sulle scale. Vedendo invece che lei stava in mezzo alla porta e non gli lasciava passare, lui le andò dritto addosso. Lei indietreggiò spaventata, stava per dire qualcosa, ma come se non ci riuscisse e lo guardava con gli occhi sgranati.
– Buongiorno, Alena Ivanovna, – esordì lui nel modo più disinvolto possibile, ma la voce non gli obbedì, si interruppe e tremò, – le ho portato… una cosa… ma è meglio che veniamo qui… alla luce… – E, lasciandola lì, entrò direttamente nella stanza senza essere invitato. La vecchia gli corse dietro; la lingua le si sciolse:
– Dio mio! Ma cosa le serve?.. Chi è lei? Cosa desidera?
– La prego, Alena Ivanovna… un suo conoscente… Raskolnikov… ecco, le ho portato il pegno che le avevo promesso l’altro giorno… – E le porse il pegno.
La vecchia lanciò uno sguardo al locale, ma subito dopo fissò l'ospite inatteso dritto negli occhi. Lo guardava con attenzione, con astio e con diffidenza. Passò un minuto; gli sembrò persino di intravedere nei suoi occhi una sorta di beffa, come se lei avesse già intuito tutto. Si sentiva smarrito, quasi spaventato, talmente spaventato che, se lei avesse continuato a guardarlo così senza dire una parola per altri trenta secondi, sarebbe scappato via.
– Ma perché mi guarda così, come se non mi riconoscesse? – disse all’improvviso anche lui con rabbia. – Se vuole lo prenda, altrimenti vado dagli altri, non ho tempo.
Non aveva intenzione di dirlo, ma gli era sfuggito di bocca.
La vecchia si riprese, e il tono deciso dell'ospite, a quanto pare, la rincuorò.
– Ma cosa ti succede, padre, così all’improvviso… che c’è? – chiese lei, guardando l’oggetto.
– Il portasigarette d'argento: te l'avevo detto l'ultima volta.
Lei allungò la mano.
«Ma perché è così pallido? Le mani le tremano! Si è fatto un bagno, padre?»
– Febbre, – rispose lui seccamente. – È inevitabile diventare pallidi… quando non c’è nulla da mangiare, – aggiunse, riuscendo a malapena a pronunciare le parole. Le forze lo stavano abbandonando di nuovo. Ma la risposta sembrò plausibile; la vecchia prese il pegno.
– Che cos'è? – chiese lei, osservando ancora una volta attentamente Raskolnikov e soppesando l'oggetto in mano.
– È una cosa... un portasigarette... d'argento... guardi.
– Ma sembra che non sia d’argento… Guarda un po’ che fregatura.
Cercando di slacciare il laccio e voltandosi verso la finestra, verso la luce (tutte le finestre erano chiuse, nonostante l'afa), lei lo lasciò completamente solo per qualche secondo e gli voltò le spalle. Lui si slacciò il cappotto e liberò l'ascia dal passante, ma non l'aveva ancora estratta del tutto, bensì la teneva con la mano destra sotto i vestiti. Le sue mani erano terribilmente deboli; lui stesso sentiva come, a ogni istante, diventassero sempre più intorpidite e rigide. Aveva paura di lasciar andare e far cadere l'ascia... all'improvviso gli girò la testa.
«Ma che cosa sta combinando qui!» esclamò la vecchia con fastidio, muovendosi nella sua direzione.
Non si poteva perdere nemmeno un istante. Tirò fuori completamente l'ascia, la brandì con entrambe le mani, sentendosi a malapena, e quasi senza sforzo, quasi meccanicamente, la abbatté sulla testa con il dorso. La sua forza sembrava essere svanita. Ma non appena abbatté l'ascia, la forza rinacque in lui.
La vecchia, come sempre, era a capo scoperto. I suoi capelli chiari e radi, striati di grigio, come al solito unti d'olio, erano intrecciati in una treccina da topolina e raccolti sotto un frammento di pettine di corno che spuntava dalla nuca. Il colpo la colpì proprio sulla sommità del capo, cosa facilitata dalla sua bassa statura. Lei gridò, ma molto debolmente, e all’improvviso si accasciò a terra, anche se riuscì ancora a portare entrambe le mani alla testa. In una mano continuava a stringere il «peso». Allora lui la colpì con tutta la sua forza una volta e poi un’altra, sempre con il dorso dell’ascia, e sempre sulla sommità del capo. Il sangue sgorgò come da un bicchiere rovesciato e il corpo cadde all'indietro. Lui indietreggiò, la lasciò cadere e subito si chinò sul suo viso; era già morta. Gli occhi erano sbarrati, come se volessero schizzarne fuori, mentre la fronte e tutto il viso erano raggrinziti e distorti da una convulsione.
Posò l'ascia sul pavimento, accanto al cadavere, e subito le frugò nella tasca, cercando di non sporcarsi con il sangue che sgorgava, proprio quella tasca destra da cui lei aveva tirato fuori le chiavi l'ultima volta. Era perfettamente lucido, non aveva più svenimenti né vertigini, ma le mani gli tremavano ancora. Ricordò poi di essere stato persino molto attento, cauto, di aver cercato di non sporcarsi... Tirò fuori subito le chiavi; erano tutte, come allora, in un unico mazzo, su un unico anello d'acciaio. Subito corse con le chiavi in camera da letto. Era una stanza molto piccola, con un enorme armadio per le icone. Contro l’altra parete c’era un grande letto, molto pulito, con una trapunta di cotone imbottita, ricamata con ritagli di seta. Contro la terza parete c'era una cassettiera. Strana cosa: non appena iniziò a provare le chiavi sulla cassettiera, non appena ne sentì il tintinnio, fu come se un brivido gli attraversasse il corpo. All'improvviso gli venne di nuovo voglia di mollare tutto e andarsene. Ma fu solo un attimo; era troppo tardi per andarsene. Si era persino fatto una risatina, quando all'improvviso un altro pensiero inquietante gli balenò in mente. Gli sembrò improvvisamente che la vecchia fosse forse ancora viva e potesse ancora riprendersi. Lasciando cadere le chiavi e il comò, corse indietro verso il corpo, afferrò l'ascia e la sollevò ancora una volta sopra la vecchia, ma non la calò. Non c'era alcun dubbio che fosse morta. Chinandosi e osservandola di nuovo da vicino, vide chiaramente che il cranio era frantumato e persino leggermente spostato di lato. Stava per toccarlo con un dito, ma ritirò la mano; era comunque evidente. Nel frattempo si era già formata una pozza di sangue. All'improvviso notò un cordino sul collo della donna, lo tirò, ma il cordino era robusto e non si strappava; inoltre era bagnato di sangue. Provò a tirarlo fuori da sotto il vestito, ma qualcosa lo ostacolava, era incastrato. In preda all'impazienza, stava per brandire di nuovo l'ascia per tagliare il cordoncino proprio lì, sul corpo, dall'alto, ma non osò farlo, e con fatica, sporcandosi le mani e l'ascia, dopo due minuti di agitazione, tagliò il cordoncino senza toccare il corpo con l'ascia e lo tolse; non si era sbagliato: era un borsellino. Sul cordoncino c'erano due croci, una di cipresso e una di rame, e, inoltre, un'iconetta in smalto; e lì, insieme a loro, pendeva un piccolo borsellino di camoscio unto con un bordo d'acciaio e un anello. Il borsellino era molto pieno; Raskolnikov se lo infilò in tasca senza guardarlo, gettò le croci sul petto della vecchia e, afferrando questa volta anche l'ascia, si precipitò di nuovo in camera da letto.
Era terribilmente di fretta, afferrò le chiavi e ricominciò ad armeggiarci. Ma per qualche motivo non gli riusciva: non riusciva a inserirle nelle serrature. Non era che gli tremassero le mani, ma continuava a sbagliare: vedeva, per esempio, che la chiave non era quella giusta, che non andava bene, eppure continuava a provarci. All'improvviso si ricordò e capì che quella chiave grande, con la barba dentellata, che penzolava lì insieme alle altre piccole, non doveva affatto essere quella del comò (come gli era venuto in mente l'ultima volta), ma di qualche cassettiera, e che forse in quella cassettiera era nascosto tutto. Lasciò perdere il comò e si infilò subito sotto il letto, sapendo che le cassapanche di solito vengono messe sotto i letti delle vecchie. Ed era proprio così: c'era una cassapanca di notevoli dimensioni, lunga più di un arshin, con il tetto bombato, rivestita di saffiano rosso, con chiodini d'acciaio conficcati qua e là. La chiave a dentini si inserì perfettamente e aprì. Sopra, sotto un lenzuolo bianco, giaceva una pelliccia di lepre, ricoperta da un copriletto rosso;[17] sotto c'era un abito di seta, poi uno scialle, e più in fondo, a quanto pareva, non c'era altro che stracci. Per prima cosa si mise a pulirsi le mani sporche di sangue sul copriletto rosso. «È rosso, e sul rosso il sangue si nota meno», ragionò, e all’improvviso si rese conto: «Santo cielo! Sto impazzendo?» – pensò spaventato.
Ma non appena ebbe smosso quel mucchio di stracci, improvvisamente da sotto la pelliccia scivolò fuori un orologio d'oro. Si precipitò a rovistare dappertutto. Effettivamente, tra gli stracci erano sparsi oggetti d'oro – probabilmente tutti i pegni, riscattati e non – bracciali, catenine, orecchini, spille e altro. Alcuni erano in astucci, altri semplicemente avvolti in carta da giornale, ma con cura e attenzione, in fogli doppi, e legati tutt'intorno con nastri. Senza indugiare minimamente, cominciò a riempirvi le tasche dei pantaloni e del cappotto, senza smistare né aprire i pacchetti e gli astucci; ma non riuscì a raccoglierne molti…
All'improvviso si udì un rumore di passi nella stanza dove si trovava la vecchia. Si fermò e rimase immobile come un morto. Ma tutto era silenzioso, quindi doveva essersi immaginato tutto. All'improvviso si udì distintamente un leggero grido, o come se qualcuno avesse gemito piano e a scatti, per poi tacere. Poi di nuovo un silenzio di tomba, per un minuto o due. Era accovacciato vicino al baule e aspettava, trattenendo a stento il respiro, ma all'improvviso balzò in piedi, afferrò l'ascia e corse fuori dalla camera da letto.
Al centro della stanza c'era Lizaveta, con un grosso fagotto tra le braccia, che guardava in stato di torpore la sorella uccisa, pallida come un lenzuolo e come incapace di gridare. Vedendolo sbucare fuori, tremò come una foglia, con un tremito leggero, e spasmi le attraversarono tutto il viso; alzò una mano, stava per aprire la bocca, ma alla fine non gridò e lentamente, a ritroso, cominciò ad allontanarsi da lui verso un angolo, fissandolo intensamente, da vicino, ma senza gridare, come se le mancasse l'aria per urlare. Lui le si avventò contro con l'ascia: le sue labbra si contorsero in modo così pietoso, come quelle dei bambini molto piccoli quando iniziano ad avere paura di qualcosa, fissano l'oggetto che li spaventa e si preparano a gridare. E quella sfortunata Lizaveta era talmente semplice, abbattuta e spaventata una volta per tutte, che non alzò nemmeno le mani per proteggersi il viso, sebbene fosse il gesto più necessario e naturale in quel momento, perché l'ascia era sollevata proprio sopra il suo viso. Lei sollevò solo leggermente la mano sinistra libera, ben lontana dal viso, e la tese lentamente in avanti verso di lui, come per allontanarlo. Il colpo la colpì direttamente sul cranio, con la punta, e le spaccò immediatamente tutta la parte superiore della fronte, quasi fino alla sommità del capo. Lei crollò a terra. Raskolnikov era completamente smarrito, afferrò il suo fagotto, lo gettò di nuovo a terra e corse nell'anticamera.
La paura lo assaliva sempre più, soprattutto dopo quel secondo omicidio, del tutto inaspettato. Desiderava fuggire da lì il prima possibile. E se in quel momento fosse stato in grado di vedere e ragionare con maggiore lucidità; se solo avesse potuto rendersi conto di tutte le difficoltà della sua situazione, di tutta la disperazione, di tutta la bruttezza e di tutta l’assurdità della stessa, e capire al contempo quante difficoltà, e forse anche malvagità, gli restavano ancora da superare e da compiere per fuggire da lì e tornare a casa, allora è molto probabile che avrebbe mollato tutto e sarebbe andato subito a costituirsi, e non per paura per se stesso, ma solo per il terrore e il disgusto per ciò che aveva fatto. Il disgusto cresceva e si intensificava in lui di minuto in minuto. Per nulla al mondo sarebbe andato ora verso il baule e nemmeno nelle stanze.
Ma una sorta di distrazione, quasi una meditazione, cominciò a prendere poco a poco il sopravvento su di lui: a tratti sembrava perdersi nei propri pensieri o, per meglio dire, dimenticarsi dell’essenziale per concentrarsi sulle inezie. Tuttavia, dando un’occhiata in cucina e vedendo sul bancone un secchio mezzo pieno d’acqua, pensò di lavarsi le mani e l’ascia. Le sue mani erano insanguinate e appiccicose. Immergeva la lama dell'ascia direttamente nell'acqua, prendeva un pezzo di sapone che giaceva su un piattino rotto vicino alla finestra e cominciava a lavarsi le mani direttamente nel secchio. Dopo averle lavate, tirò fuori anche l'ascia, lavò il ferro e, per un bel po', circa tre minuti, lavò il legno dove c'era del sangue, cercando di togliere le macchie anche con il sapone. Poi asciugò tutto con la biancheria che stava già asciugando su una corda tesa attraverso la cucina, e poi, a lungo e con attenzione, esaminò l'ascia vicino alla finestra. Non c'erano tracce, solo il manico era ancora umido. Ripose con cura l'ascia nel passante sotto il cappotto. Poi, per quanto lo consentisse la luce nella cucina fioca, esaminò il cappotto, i pantaloni, gli stivali. All'apparenza, a prima vista, sembrava che non ci fosse nulla; solo sugli stivali c'erano delle macchie. Bagnò uno straccio e pulì gli stivali. Sapeva, tuttavia, che non stava osservando bene, che forse c'era qualcosa che saltava all'occhio e che lui non notava. Pensieroso, si fermò in mezzo alla stanza. Un pensiero angosciante e oscuro si insinuava in lui: il pensiero che stesse impazzendo e che in quel momento non fosse in grado né di ragionare né di difendersi, che forse non era affatto quello che doveva fare... «Mio Dio! Devo scappare, scappare!» – mormorò e si precipitò nell’ingresso. Ma lì lo attendeva un orrore che, certamente, non aveva mai provato prima.
Se ne stava lì, guardava e non riusciva a credere ai propri occhi: la porta, la porta esterna, dall’ingresso che dava sulle scale, proprio quella alla quale aveva suonato e da cui era entrato poco prima, era aperta, socchiusa di ben un palmo: né serratura né chiavistello, per tutto il tempo, per tutto quel tempo! La vecchia non aveva chiuso la porta dietro di lui, forse per precauzione. Ma, per Dio! Dopotutto, aveva visto Lizaveta! E come aveva potuto, come aveva potuto non capire che lei era entrata da qualche parte! Non certo attraverso il muro.
Si precipitò verso la porta e mise il chiavistello.
– Ma no, ancora una volta non è quello! Bisogna andare, andare…
Tolse il chiavistello, aprì la porta e si mise ad ascoltare verso le scale.
Rimase ad ascoltare a lungo. Da qualche parte in lontananza, in basso, probabilmente sotto il portone, due voci gridavano forte e stridule, litigavano e si insultavano. «Cosa stanno facendo...?» Aspettò pazientemente. Alla fine tutto si zittì di colpo, come se fosse stato tagliato; se ne andarono. Voleva uscire, ma all’improvviso, al piano di sotto, la porta delle scale si aprì con un rumore sordo e qualcuno cominciò a scendere, canticchiando una melodia. «Ma come fanno a fare tutto questo rumore!» – gli balenò in mente. Chiuse di nuovo la porta dietro di sé e aspettò. Finalmente tutto tacque, non c'era anima viva. Aveva già fatto un passo sulle scale, quando all'improvviso si udirono di nuovo dei passi.
Quei passi si sentivano da molto lontano, già all’inizio delle scale, ma lui ricordava molto bene e chiaramente che, fin dal primo rumore, aveva subito intuito, chissà perché, che fossero diretti proprio lì, al quarto piano, dalla vecchia. Perché? Forse quei rumori erano così particolari, così significativi? I passi erano pesanti, regolari, senza fretta. Ecco che ha superato il primo piano, ecco che è salito ancora; sempre più forte e più forte! Si udì il respiro affannoso di chi entrava. Ecco che iniziava il terzo... Qui! E all'improvviso gli sembrò di essere letteralmente pietrificato, come in un sogno in cui si sogna di essere inseguiti, di essere vicini, di voler essere uccisi, mentre lui stesso sembra incollato al posto e non riesce a muovere le mani.
E, finalmente, quando l'ospite stava già salendo al quarto piano, solo allora si risvegliò di colpo e riuscì a scivolare rapidamente e abilmente indietro dall'ingresso nell'appartamento e a chiudere la porta dietro di sé. Poi afferrò il chiavistello e, silenziosamente, senza fare rumore, lo inserì nella cerniera. L'istinto lo aiutava. Finito tutto, si appostò senza respirare, proprio lì, vicino alla porta. Anche l'ospite inatteso era ormai davanti alla porta. Ora stavano uno di fronte all'altro, come poco prima lui con la vecchia, quando la porta li separava e lui tendeva l'orecchio.
L'ospite tirò un paio di respiri pesanti. «Deve essere grosso e robusto», pensò Raskolnikov, stringendo l'ascia nella mano. In effetti, era come se tutto questo fosse un sogno. L'ospite afferrò il campanello e suonò con forza.
Non appena risuonò il tintinnio metallico del campanello, gli sembrò improvvisamente che nella stanza ci fosse un movimento. Per alcuni secondi rimase persino ad ascoltare attentamente. Lo sconosciuto suonò di nuovo, attese ancora un po’ e poi, con impazienza, cominciò a tirare con tutta la forza la maniglia della porta. Raskolnikov guardava con orrore il gancio del chiavistello che saltava nel suo incastro e, con una paura sorda, si aspettava che da un momento all'altro il chiavistello saltasse fuori. In effetti, sembrava possibile: lo stavano tirando con tanta forza. Aveva quasi pensato di tenere fermo il chiavistello con la mano, ma l'altro avrebbe potuto accorgersene. La testa gli girava di nuovo. «Sto per cadere!» – gli balenò in mente, ma lo sconosciuto parlò e lui si riprese immediatamente.
– Ma che ci fanno lì, dormono o qualcuno li ha strangolati? Maledetti! – ruggì come un toro. – Ehi, Alena Ivanovna, vecchia strega! Lizaveta Ivanovna, bellezza indescrivibile! Aprite! Oh, maledetti, stanno dormendo, forse?
E, infuriandosi di nuovo, tirò il campanello dieci volte di seguito, con tutta la forza che aveva. Era certamente un uomo autoritario e irascibile in casa.
Proprio in quel momento si udirono improvvisamente dei passi piccoli e frettolosi sulle scale. Si stava avvicinando qualcun altro. Raskolnikov all’inizio non se ne accorse.
«Ma non c'è nessuno?» gridò con voce squillante e allegra chi si era avvicinato, rivolgendosi direttamente al primo visitatore, che continuava a tirare il campanello. «Salve, Koch!
«A giudicare dalla voce, deve essere molto giovane», pensò improvvisamente Raskolnikov.
– Chi diavolo lo sa, ha quasi rotto la serratura – rispose Koch. – E lei come fa a conoscermi?
– Ma guarda un po'! Eppure l'altro ieri, al «Gambrinus», ti ho battuto per tre volte di fila a biliardo.
– A-a-a…
– Allora non ci sono? Strano. È una cosa stupida, però, terribile. Dove può essere andata la vecchia? Ho da fare.
– Anch’io ho da fare, padre!
– Beh, che si fa? Allora, torniamo indietro. Eh! E io che pensavo di racimolare un po’ di soldi! – esclamò il giovane.
– Certo, torniamo indietro, ma perché fissare un appuntamento? È stata lei stessa, la strega, a fissarmi l'ora. Per me è una seccatura. E poi, dove diavolo andrebbe a vagabondare, non capisco? Sta seduta tutto l'anno, la strega, a marcire, le fanno male le gambe, e poi all'improvviso va a fare una passeggiata!
– Non potremmo chiedere al custode?
– Cosa?
– Dove è andata e quando tornerà?
– Ehm... diavolo... chiedere... Ma lei non va da nessuna parte... – e tirò ancora una volta la maniglia della serratura. – Diavolo, non c'è niente da fare, andiamo!
– Aspetta! – gridò all’improvviso il giovane, – guarda: vedi come la porta si stacca se la tiri?
– E allora?
– Significa che non è chiusa a chiave, ma con il chiavistello, cioè con il gancio! Senti come fa rumore il chiavistello?
– E allora?
– Ma come fate a non capirlo? Significa che qualcuno di loro è in casa. Se se ne fossero andati tutti, avrebbero chiuso a chiave dall’esterno, non con il chiavistello dall’interno. E qui, – sentite come tintinna il chiavistello? E per chiudere con il chiavistello dall’interno, bisogna essere in casa, capite? Quindi sono in casa, ma non aprono!
– Ma certo! – esclamò Koch, sorpreso. – Allora cosa ci fanno lì dentro! – E cominciò a tirare freneticamente la porta.
– Aspettate! – gridò di nuovo il giovane, – non tirate! C’è qualcosa che non va… avete suonato, avete tirato – non aprono; quindi, o sono entrambe svenute, oppure…
– Cosa?
– Ecco cosa: andiamo a chiamare il custode; che le svegli lui stesso.
– Va bene! – Entrambi si diressero al piano di sotto.
– Aspettate! Voi restate qui, io scendo a chiamare il custode.
– Perché dovremmo restare?
– Non si sa mai...
– Va bene...
– Sto studiando per diventare investigatore giudiziario! È ovvio, chiar-iss-imo che c'è qualcosa che non va! – esclamò con fervore il giovane e si precipitò giù per le scale.
Koch rimase lì, azionò ancora una volta silenziosamente il campanello, che emise un solo tintinnio; poi, con calma, come se riflettesse e osservasse, cominciò a muovere la maniglia della porta, tirandola e abbassandola, per assicurarsi ancora una volta che fosse chiusa a chiave. Poi, ansimando, si chinò e cominciò a guardare nel buco della serratura; ma da dentro spuntava una chiave e, di conseguenza, non si poteva vedere nulla.
Raskolnikov se ne stava lì in piedi stringendo l'ascia. Era come in preda a un delirio. Si preparava persino a scontrarsi con loro non appena fossero entrati. Mentre bussavano e si consultavano, più volte gli venne improvvisamente in mente di farla finita una volta per tutte e di gridare loro da dietro la porta. A tratti gli veniva voglia di iniziare a insultarli, a provocarli, finché non avessero aperto. «Che si sbrighino!» – gli balenò in mente.
– Ma lui, dannazione...
Il tempo passava, un minuto, poi un altro – nessuno arrivava. Koch cominciò a agitarsi.
– Ma che diavolo...! – gridò all'improvviso e, impaziente, abbandonando la sua guardia, si diresse anche lui al piano di sotto, affrettandosi e battendo i tacchi sulle scale. I passi si placarono.
– Dio mio, cosa devo fare?
Raskolnikov tolse il chiavistello, socchiuse la porta, non si sentiva nulla, e all’improvviso, senza pensarci più, uscì, chiuse la porta dietro di sé il più possibile e si precipitò giù.
Aveva già sceso tre rampe di scale, quando improvvisamente sentì un forte rumore più in basso: dove andare? Non c'era nessun posto dove nascondersi. Stava per tornare indietro, di nuovo nell'appartamento.
– Ehi, folletto, diavolo! Prendilo!
Con un grido, qualcuno si precipitò giù da un appartamento e non solo corse, ma si lanciò giù per le scale, urlando a squarciagola:
– Mitka! Mitka! Mitka! Mitka! Mitka! Scappa, bastardo!
L'urlo si concluse con uno stridio; gli ultimi suoni giunsero già nel cortile; tutto taceva. Ma proprio in quel momento alcune persone, che parlavano a voce alta e concitata, cominciarono a salire rumorosamente le scale. Erano tre o quattro. Distinse la voce squillante di un giovane. «Sono loro!»
In preda alla disperazione, andò loro incontro, qualunque cosa fosse! Lo avrebbero fermato, tutto perduto; lo avrebbero lasciato passare, anche in quel caso tutto perduto: se lo sarebbero ricordato. Si stavano già avvicinando; tra loro c'era solo la scala, e all'improvviso la salvezza! A pochi gradini da lui, sulla destra, un appartamento vuoto e spalancato, proprio quell’appartamento al secondo piano in cui gli operai stavano dipingendo e che ora, come per caso, avevano lasciato. Erano sicuramente loro ad essere corsi fuori con quel grido. I pavimenti erano appena stati dipinti, al centro della stanza c’erano un secchio e un barattolo con la vernice e la stucco. In un attimo si infilò nella porta aperta e si nascose dietro il muro, e ci fece in tempo: erano già sul pianerottolo. Poi svoltarono verso l’alto e gli passarono accanto, salendo al quarto piano, parlando ad alta voce. Lui attese, uscì in punta di piedi e corse giù.
Nessuno sulle scale! Nemmeno sotto il portone. Attraversò rapidamente il portico e svoltò a sinistra lungo la strada.
Lui sapeva benissimo sapeva benissimo che in quel momento erano già nell'appartamento, che si erano molto stupiti vedendo che era aperto, mentre prima era chiuso a chiave, che stavano già guardando i corpi e che non sarebbe passato più di un minuto prima che capissero e comprendessero perfettamente che lì c'era stato un assassino e che era riuscito a nascondersi da qualche parte, a sfuggirgli, a scappare; capiranno, probabilmente, anche che lui era rimasto seduto nell’appartamento vuoto mentre loro salivano. E nel frattempo non osava affatto accelerare il passo, sebbene mancassero solo un centinaio di passi alla prima svolta. «Non scivolare forse in qualche portone e aspettare da qualche parte su una scala sconosciuta? No, guai! E non gettare da qualche parte l'ascia? Non prendere un cocchiere? Guai! Guai!»
Finalmente, ecco il vicolo; vi svoltò mezzo morto; lì era già mezzo salvo e lo capiva: meno sospetti, inoltre lì c'era un gran viavai di gente, e lui vi si confondeva come un granello di sabbia. Ma tutte queste angosce lo avevano così sfinito che riusciva a malapena a muoversi. Il sudore gli colava a gocce, il collo era tutto bagnato. «Guarda come sei ridotto!» – gli gridò qualcuno quando uscì sul fossato.
Ormai ricordava male se stesso; più andava avanti, peggio era. Ricordava, tuttavia, come all’improvviso, uscito sul fossato, si fosse spaventato perché c’era poca gente e lì si notava di più, e avesse voluto tornare indietro nel vicolo. Nonostante fosse quasi caduto, fece comunque una deviazione e tornò a casa da una parte completamente diversa.
Non era ancora del tutto lucido quando varcò la soglia di casa; per lo meno, era già salito sulle scale quando si ricordò dell’ascia. E nel frattempo lo attendeva un compito molto importante: rimetterla al suo posto, nel modo più discreto possibile. Naturalmente, non era più in grado di pensare che forse sarebbe stato molto meglio non rimettere affatto l'ascia al suo posto, ma gettarla, anche se in un secondo momento, da qualche parte nel cortile di qualcun altro.
Ma tutto andò per il meglio. La porta della portineria era socchiusa, ma non chiusa a chiave, quindi era molto probabile che il custode fosse in casa. Ma a quel punto aveva già perso la capacità di ragionare, così si avvicinò direttamente alla portineria e la aprì. Se il custode gli avesse chiesto «cosa vuoi?», forse gli avrebbe consegnato l’ascia senza esitare. Ma il custode non c’era, e lui riuscì a rimettere l’ascia al suo posto sotto la panca; la coprì persino con un ceppo, come prima. Non incontrò nessuno, nemmeno un'anima, fino alla sua stanza; la porta della padrona di casa era chiusa a chiave. Entrato nella sua stanza, si gettò sul divano, così com'era. Non dormiva, ma era in uno stato di incoscienza. Se qualcuno fosse entrato in quel momento nella sua stanza, si sarebbe subito alzato di scatto e avrebbe gridato. Frammenti e brandelli di pensieri di qualche genere gli brulicavano nella testa; ma non riusciva a coglierne nemmeno uno, non riusciva a soffermarsi su nessuno, nonostante gli sforzi...