Capitolo Uno

Так пролежал он очень долго. Случалось, что он как будто и просыпался, и в эти минуты замечал, что уже давно ночь, а встать ему не приходило в голову. Наконец он заметил, что уже светло по-дневному. Он лежал на диване навзничь, еще остолбенелый от недавнего забытья. До него резко доносились страшные, отчаянные вопли с улицы, которые, впрочем, он каждую ночь выслушивал под своим окном в третьем часу. Они-то и разбудили его теперь. «А! вот уж и из распивочных пьяные выходят, – подумал он, – третий час, – и вдруг вскочил, точно его сорвал кто с дивана. – Как! Третий уже час!» Он сел на диване, – и тут все припомнил! Вдруг в один миг все припомнил!
В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне. Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули, и все в нем так и заходило. Он отворил дверь и начал слушать: в доме все совершенно спало. С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверь на крючок и броситься на диван не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала на полу, близ подушки. «Если бы кто зашел, что бы он подумал? Что я пьян, но…» Он бросился к окошку. Свету было довольно, и он поскорей стал себя оглядывать, всего, с ног до головы, все свое платье: нет ли следов? Но так нельзя было: дрожа от озноба, стал он снимать с себя все и опять осматривать кругом. Он перевертел все, до последней нитки и лоскутка, и, не доверяя себе, повторил осмотр раза три. Но не было ничего, кажется, никаких следов; только на том месте, где панталоны внизу осеклись и висели бахромой, на бахроме этой оставались густые следы запекшейся крови. Он схватил складной большой ножик и обрезал бахрому. Больше, кажется, ничего не было. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у старухи из сундука, все до сих пор у него по карманам лежат! Он и не думал до сих пор их вынуть и спрятать! Не вспомнил о них даже теперь, как платье осматривал! Что ж это? Мигом бросился он их вынимать и выбрасывать на стол. Выбрав все, даже выворотив карманы, чтоб удостовериться, не остается ли еще чего, он всю эту кучу перенес в угол. Там, в самом углу, внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои: тотчас же начал он все запихивать в эту дыру, под бумагу: «Вошло! Все с глаз долой, и кошелек тоже!» – радостно думал он, привстав и тупо смотря в угол, в оттопырившуюся еще больше дыру. Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: «Боже мой, – шептал он в отчаянии, – что со мною? Разве это спрятано? Разве так прячут?»
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, – «но теперь-то, теперь чему я рад? – думал он. – Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.
Не более как минут через пять вскочил он снова и тотчас же, в исступлении, опять кинулся к своему платью. «Как это мог я опять заснуть, тогда как ничего не сделано! Так и есть, так и есть: петлю под мышкой до сих пор не снял! Забыл, об таком деле забыл! Такая улика!» Он сдернул петлю и поскорей стал разрывать ее в куски, запихивая их под подушку в белье. «Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется, так, кажется, так!» – повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли еще чего-нибудь? Уверенность, что все, даже память, даже простое соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить. «Что, неужели уж начинается, неужели это уж казнь наступает? Вон, вон, так и есть!» Действительно, обрезки бахромы, которую он срезал с панталон, так и валялись на полу, среди комнаты, чтобы первый увидел! «Да что же это со мною!» – вскричал он опять как потерянный.
Тут пришла ему в голову странная мысль: что, может быть, и все его платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не видит, не замечает, потому что соображение его ослабло, раздроблено… ум помрачен… Вдруг он вспомнил, что и на кошельке была кровь. «Ба! Так, стало быть, и в кармане тоже должна быть кровь, потому что я еще мокрый кошелек тогда в карман сунул!» Мигом выворотил он карман, и – так и есть – на подкладке кармана есть следы, пятна! «Стало быть, не оставил же еще совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам спохватился и догадался! – подумал он с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, – просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту», – и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон. В эту минуту луч солнца осветил его левый сапог: на носке, который выглядывал из сапога, как будто показались знаки. Он сбросил сапог: «действительно знаки! Весь кончик носка пропитан кровью»; должно быть, он в ту лужу неосторожно тогда ступил… «Но что же теперь с этим делать? Куда девать этот носок, бахрому, карман?»
Он сгреб все это в руку и стоял среди комнаты. «В печку? Но в печке прежде всего начнут рыться. Сжечь? Да и чем сжечь? Спичек даже нет. Нет, лучше выйти куда-нибудь и все выбросить. Да! лучше выбросить! – повторял он, опять садясь на диван, – и сейчас, сию минуту, не медля!..» Но вместо того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый озноб; опять он потащил на себя шинель. И долго, несколько часов, ему все еще мерещилось порывами, что «вот бы сейчас, не откладывая, пойти куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!» Он порывался с дивана несколько раз, хотел было встать, но уже не мог. Окончательно разбудил его сильный стук в двери.
– Да отвори, жив аль нет? И все-то он дрыхнет! – кричала Настасья, стуча кулаком в дверь, – целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет! Пес и есть! Отвори, что ль. Одиннадцатый час.
– А може, и дома нет! – проговорил мужской голос.
«Ба! это голос дворника… Что ему надо?»
Он вскочил и сел на диване. Сердце стучало так, что даже больно стало.
– А крюком кто ж заперся? – возразила Настасья, – ишь, запирать стал! Самого, что ль, унесут? Отвори, голова, проснись!
«Что им надо? Зачем дворник? Все известно. Сопротивляться или отворить? Пропадай…»
Он привстал, нагнулся вперед и снял крюк.
Вся комната была такого размера, что можно было снять крюк, не вставая с постели.
Так и есть: стоят дворник и Настасья.
Настасья как-то странно его оглянула. Он с вызывающим и отчаянным видом взглянул на дворника. Тот молча протянул ему серую, сложенную вдвое бумажку, запечатанную бутылочным сургучом.
– Повестка, из конторы, – проговорил он, подавая бумагу.
– Из какой конторы?..
– В полицию, значит, зовут, в контору. Известно, какая контора.
– В полицию!.. Зачем?..
– А мне почем знать. Требуют, и иди. – Он внимательно посмотрел на него, осмотрелся кругом и повернулся уходить.
– Никак, совсем разболелся? – заметила Настасья, не спускавшая с него глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. – Со вчерашнего дня в жару, – прибавила она.
Он не отвечал и держал в руках бумагу не распечатывая.
– Да уж не вставай, – продолжала Настасья, разжалобясь и видя, что он спускает с дивана ноги. – Болен, так и не ходи: не сгорит. Что у те в руках-то?
Он взглянул: в правой руке у него отрезанные куски бахромы, носок и лоскутья вырванного кармана. Так и спал с ними. Потом уже, размышляя об этом, вспоминал он, что и полупросыпаясь в жару, крепко-накрепко стискивал все это в руке и так опять засыпал.
– Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом… – И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком не так обращаться будут, когда придут его брать. «Но… полиция?»
– Чаю бы выпил? Хошь, что ли? Принесу; осталось…
– Нет… я пойду: я сейчас пойду, – бормотал он, становясь на ноги.
– Поди и с лестницы не сойдешь?
– Пойду…
– Как хошь.
Она ушла вслед за дворником. Тотчас же бросился он к свету осматривать носок и бахрому: «Пятна есть, но не совсем приметно; все загрязнилось, затерлось и уже выцвело. Кто не знает заранее – ничего не разглядит. Настасья, стало быть, ничего издали не могла приметить, слава богу!» Тогда с трепетом распечатал он повестку и стал читать; долго читал он и наконец-то понял. Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.[18]
«Да когда ж это бывало? Никаких я дел сам по себе не имею с полицией! И почему как раз сегодня? – думал он в мучительном недоумении. – Господи, поскорей бы уж!» Он было бросился на колени молиться, но даже сам рассмеялся, – не над молитвой, а над собой. Он поспешно стал одеваться. «Пропаду так пропаду, все равно! Носок надеть! – вздумалось вдруг ему, – еще больше затрется в пыли, и следы пропадут». Но только что он надел, тотчас же и сдернул его с отвращением и ужасом. Сдернул, но, сообразив, что другого нет, взял и надел опять – и опять рассмеялся. «Все это условно, все относительно, все это одни только формы, – подумал он мельком, одним только краешком мысли, а сам дрожа всем телом, – ведь вот надел же! Ведь кончил же тем, что надел!» Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием. «Нет, не по силам…» – подумалось ему. Ноги его дрожали. «От страху», – пробормотал он про себя. Голова кружилась и болела от жару. «Это хитрость! Это они хотят заманить меня хитростью и вдруг сбить на всем», – продолжал он про себя, выходя на лестницу. «Скверно то, что я почти в бреду… я могу соврать какую-нибудь глупость…»
На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, – «а тут, пожалуй, нарочно без него обыск», – вспомнил и остановился. Но такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели вдруг овладели им, что он махнул рукой и пошел дальше.
«Только бы поскорей!..»
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики. Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть, и голова его совсем закружилась, – обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.
Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой заглянул в нее, на тот дом… и тотчас же отвел глаза.
«Если спросят, я, может быть, и скажу», – подумал он, подходя к конторе.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
«Войду, стану на колена и все расскажу…» – подумал он, входя в четвертый этаж.
Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир во всех четырех этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый день. Оттого была страшная духота. Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые[19] и разный люд обоего пола – посетители. Дверь в самую контору была тоже настежь отворена. Он вошел и остановился в прихожей. Тут всё стояли и ждали какие-то мужики. Здесь тоже духота была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею, еще не выстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат. Переждав немного, он рассудил подвинуться еще вперед, в следующую комнату. Всё крошечные и низенькие были комнаты. Страшное нетерпение тянуло его все дальше и дальше. Никто не замечал его. Во второй комнате сидели и писали какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный какой-то народ. Он обратился к одному из них.
– Чего тебе?
Он показал повестку из конторы.
– Вы студент? – спросил тот, взглянув на повестку.
– Да, бывший студент.
Писец оглядел его, впрочем без всякого любопытства. Это был какой-то особенно взъерошенный человек с неподвижною идеей во взгляде.
«От этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно», – подумал Раскольников.
– Ступайте туда, к письмоводителю, – сказал писец и ткнул вперед пальцем, показывая на самую последнюю комнату.
Он вошел в эту комнату (четвертую по порядку), тесную и битком набитую публикой, – народом несколько почище одетым, чем в тех комнатах. Между посетителями были две дамы. Одна в трауре, бедно одетая, сидела за столом против письмоводителя и что-то писала под его диктовку. Другая же дама, очень полная и багрово-красная, с пятнами, видная женщина, и что-то уж очень пышно одетая, с брошкой на груди величиной в чайное блюдечко, стояла в сторонке и чего-то ждала. Раскольников сунул письмоводителю свою повестку. Тот мельком взглянул на нее, сказал: «подождите», и продолжал заниматься с траурною дамой.
Он перевел дух свободнее. «Наверно, не то!» Мало-помалу он стал ободряться, он усовещивал себя всеми силами ободриться и опомниться.
«Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать! Гм… жаль, что здесь воздуху нет, – прибавил он, – духота… Голова еще больше кружится… и ум тоже…»
Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не совладеть с собой. Он старался прицепиться к чему-нибудь и о чем бы нибудь думать, о совершенно постороннем, но это совсем не удавалось. Письмоводитель сильно, впрочем, интересовал его: ему всё хотелось что-нибудь угадать по его лицу, раскусить. Это был очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец на белых, отчищенных щетками пальцах и золотыми цепями на жилете. С одним бывшим тут иностранцем он даже сказал слова два по-французски, и очень удовлетворительно.
– Луиза Ивановна, вы бы сели, – сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама сесть, хотя стул был рядом.
– Ich danke,[20] – сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на стул. Светло-голубое с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством.
Траурная дама, наконец, кончила и стала вставать.
Вдруг, с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом плечами, вошел офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла. Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего внимания, а она уже не смела больше при нем садиться. Это был помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем, особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими. Он искоса и отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова: слишком уж на нем был скверен костюм, и, несмотря на все принижение, все еще не по костюму была осанка; Раскольников по неосторожности слишком прямо и долго посмотрел на него, так что тот даже обиделся.
– Тебе чего? – крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и не думает стушевываться от его молниеносного взгляда.
– Потребовали… по повестке… – отвечал кое-как Раскольников.
– Это по делу о взыскании с них денег, с студента, – заторопился письмоводитель, отрываясь от бумаги. – Вот-с! – и он перекинул Раскольникову тетрадь, указав в ней место, – прочтите!
«Денег? Каких денег? – думал Раскольников, – но… стало быть, уж наверно не то!» И он вздрогнул от радости. Ему стало вдруг ужасно, невыразимо легко. Все с плеч слетело.
– А в котором часу вам приходить написано, милостисдарь! – крикнул поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, – вам пишут в девять, а теперь уже двенадцатый час!
– Мне принесли всего четверть часа назад, – громко и через плечо отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и даже находя в этом некоторое удовольствие. – И того довольно, что я больной в лихорадке пришел.
– Не извольте кричать!
– Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я студент и кричать на себя не позволю.
Помощник до того вспылил, что в первую минуту даже ничего не мог выговорить, и только какие-то брызги вылетали из уст его. Он вскочил с места.
– Извольте ма-а-а-лчать! Вы в присутствии.[21] Не гр-р-рубиянить, судырь!
– Да и вы в присутствии, – вскрикнул Раскольников, – а кроме того, что кричите, папиросу курите, стало быть, всем нам манкируете. – Проговорив это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.
Письмоводитель с улыбкой смотрел на них. Горячий поручик был, видимо, озадачен.
– Это не ваше дело-с! – прокричал он, наконец, как-то неестественно громко, – а вот извольте-ка подать отзыв, который с вас требуют. Покажите ему, Александр Григорьевич. Жалобы на вас! Денег не платите! Ишь какой вылетел сокол ясный!
Но Раскольников уже не слушал и жадно схватился за бумагу, ища поскорей разгадки. Прочел раз, другой, и не понял.
– Это что же? – спросил он письмоводителя.
– Это деньги с вас по заемному письму требуют, взыскание. Вы должны или уплатить со всеми издержками, пенными[22] и прочими, или дать письменно отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем и обязательство не выезжать до уплаты из столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам.
– Да я… никому не должен!
– Это уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы и приглашаем вас посему к отзыву.
– Да ведь она ж моя хозяйка?
– Ну так что ж, что хозяйка?
Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а вместе с тем и некоторого торжества, как на новичка, которого только что начинают обстреливать: «Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?» Но какое, какое было ему теперь дело до заемного письма, до взыскания! Стоило ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги в свою очередь, хотя какого-нибудь даже внимания! Он стоял, читал, слушал, отвечал, сам даже спрашивал, но все это машинально. Торжество самосохранения, спасение от давившей опасности – вот что наполняло в эту минуту все его существо, без предвидения, без анализа, без будущих загадываний и отгадываний, без сомнений и без вопросов. Это была минута полной, непосредственной, чисто животной радости. Но в эту самую минуту в конторе произошло нечто вроде грома и молнии. Поручик, еще весь потрясенный непочтительностию, весь пылая и, очевидно, желая поддержать пострадавшую амбицию, набросился всеми перунами на несчастную «пышную даму», смотревшую на него с тех самых пор, как он вошел, с преглупейшею улыбкой.
– А ты, такая-сякая и этакая, – крикнул он вдруг во все горло (траурная дама уже вышла), – у тебя там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош на всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный[23] мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!
Даже бумага выпала из рук Раскольникова, и он дико смотрел на пышную даму, которую так бесцеремонно отделывали; но скоро, однако же, сообразил, в чем дело, и тотчас же вся эта история начала ему очень даже нравиться. Он слушал с удовольствием, так даже, что хотелось хохотать, хохотать, хохотать… Все нервы его так и прыгали.
– Илья Петрович! – начал было письмоводитель заботливо, но остановился выждать время, потому что вскипевшего поручика нельзя было удержать иначе, как за руки, что он знал по собственному опыту.
Что же касается пышной дамы, то вначале она так и затрепетала от грома и молнии; но странное дело: чем многочисленнее и крепче становились ругательства, тем вид ее становился любезнее, тем очаровательнее делалась ее улыбка, обращенная к грозному поручику. Она семенила на месте и беспрерывно приседала, с нетерпением выжидая, что наконец-то и ей позволят ввернуть свое слово, и дождалась.
– Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, – затараторила она вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, – и никакой, никакой шкандаль, а они пришоль пьян, и это я все расскажит, господин капитэн, а я не виноват… у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда сама не хотель никакой шкандаль. А они совсем пришоль пьян и потом опять три путилки спросил, а потом один поднял ноги и стал ногом фортепьян играль, и это совсем нехорошо в благородный дом, и он ганц фортепьян ломаль, и совсем, совсем тут нет никакой манир, и я сказаль. А он путилку взял и стал всех сзади путилкой толкаль. И тут как я стал скоро дворник позваль и Карль пришоль, он взял Карль и глаз прибиль, и Генриет тоже глаз прибиль, а мне пять раз щеку биль. И это так неделикатно в благородный дом, господин капитэн, и я кричаль. А он на канав окно отворяль и стал в окно, как маленькая свинья, визжаль; и это срам. И как можно в окно на улиц, как маленькая свинья, визжаль? Фуй-фуй-фуй! И Карль сзади его за фрак от окна таскаль, и тут, это правда, господин капитэн, ему зейн рок изорваль. И тогда он кричаль, что ему пятнадцать целковых ман мус штраф платиль. И я сама, господин капитэн, пять целковых ему зейн рок платиль. И это неблагородный гость, господин капитэн, и всякой шкандаль делаль! Я, говориль, на вас большой сатир гедрюкт будет, потому я во всех газет могу про вас все сочиниль.
– Из сочинителей, значит?
– Да, господин капитэн, и какой же это неблагородный гость, господин капитэн, когда в благородный дом…
– Ну-ну-ну! Довольно! Я уж тебе говорил, говорил, я ведь тебе говорил…
– Илья Петрович! – снова значительно проговорил письмоводитель. Поручик быстро взглянул на него; письмоводитель слегка кивнул головой.
– …Так вот же тебе, почтеннейшая Лавиза Ивановна, мой последний сказ, и уж это в последний раз, – продолжал поручик. – Если у тебя еще хоть один только раз в твоем благородном доме произойдет скандал, так я тебя самое на цугундер, как в высоком слоге говорится. Слышала? Так литератор, сочинитель, пять целковых в «благородном доме» за фалду взял? Вон они, сочинители! – и он метнул презрительный взгляд на Раскольникова. – Третьего дня в трактире тоже история: пообедал, а платить не желает; «я, дескать, вас в сатире за то опишу». На пароходе тоже другой, на прошлой неделе, почтенное семейство статского советника, жену и дочь, подлейшими словами обозвал. Из кондитерской намедни в толчки одного выгнали. Вот они каковы, сочинители, литераторы, студенты, глашатаи… тьфу! А ты пошла! Я вот сам к тебе загляну… тогда берегись! Слышала?
Луиза Ивановна с уторопленною любезностью пустилась приседать на все стороны и, приседая, допятилась до дверей; но в дверях наскочила задом на одного видного офицера с открытым свежим лицом и с превосходными густейшими белокурыми бакенами. Это был сам Никодим Фомич, квартальный надзиратель. Луиза Ивановна поспешила присесть чуть не до полу и частыми мелкими шагами, подпрыгивая, полетела из конторы.
– Опять грохот, опять гром и молния, смерч, ураган! – любезно и дружески обратился Никодим Фомич к Илье Петровичу, – опять растревожили сердце, опять закипел! Еще с лестницы слышал.
– Да што! – с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже не што, а как-то «Да-а шта-а!»), переходя с какими-то бумагами к другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг, туда и плечо, – вот-с, извольте видеть: господин сочинитель, то бишь студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не очищает, беспрерывные на них поступают жалобы, а изволили в претензию войти, что я папироску при них закурил! Сами п-п-под-личают, а вот-с, извольте взглянуть на них: вот они в самом своем привлекательном теперь виде-с!
– Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, – продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, – но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел – и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
– И какой еще п-п-полк был! – воскликнул Илья Петрович, весьма довольный, что его так приятно пощекотали, но все еще будируя.[24]
Раскольникову вдруг захотелось сказать им всем что-нибудь необыкновенно приятное.
– Да помилуйте, капитан, – начал он весьма развязно, обращаясь вдруг к Никодиму Фомичу, – вникните и в мое положение… Я готов даже просить у них извинения, если в чем с своей стороны манкировал. Я бедный и больной студент, удрученный (он так и сказал: «удрученный») бедностью. Я бывший студент, потому что теперь не могу содержать себя, но я получу деньги… У меня мать и сестра в—й губернии… Мне пришлют, и я… заплачу. Хозяйка моя добрая женщина, но она до того озлилась, что я уроки потерял и не плачу четвертый месяц, что не присылает мне даже обедать… И не понимаю совершенно, какой это вексель! Теперь она с меня требует по заемному этому письму, что ж я ей заплачу, посудите сами!..
– Но это ведь не наше дело… – опять было заметил письмоводитель…
– Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, – подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на него внимания, – позвольте и мне с своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное… Это была девушка… впрочем, она мне даже нравилась… хотя я и не был влюблен… одним словом, молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много кредиту и я вел отчасти такую жизнь… я очень был легкомыслен…
– С вас вовсе не требуют таких интимностей, милостисдарь, да и времени нет, – грубо и с торжеством перебил было Илья Петрович, но Раскольников с жаром остановил его, хотя ему чрезвычайно тяжело стало вдруг говорить.
– Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело и… в свою очередь… хотя это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, – но год назад эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне… и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена и все… но что не захочу ли я дать ей это заемное письмо, в сто пятнадцать рублей, всего что она считала за мной долгу. Позвольте-с: она именно сказала, что, как только я дам эту бумагу, она опять будет меня кредитовать сколько угодно и что никогда, никогда, в свою очередь, – это ее собственные слова были, – она не воспользуется этой бумагой, покамест я сам заплачу… И вот теперь, когда я и уроки потерял и мне есть нечего, она и подает ко взысканию… Что ж я теперь скажу?
– Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас не касаются, – нагло отрезал Илья Петрович, – вы должны дать отзыв и обязательство, а что вы там изволили быть влюблены и все эти трагические места, до этого нам совсем дела нет.
– Ну уж ты… жестоко… – пробормотал Никодим Фомич, усаживаясь к столу и тоже принимаясь подписывать. Ему как-то стыдно стало.
– Пишите же, – сказал письмоводитель Раскольникову.
– Что писать? – спросил тот как-то особенно грубо.
– А я вам продиктую.
Раскольникову показалось, что письмоводитель стал с ним небрежнее и презрительнее после его исповеди, – но странное дело, – ему вдруг стало самому решительно все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта произошла как-то в один миг, в одну минуту. Если б он захотел подумать немного, то, конечно, удивился бы тому, как мог он так говорить с ними минуту назад и даже навязываться с своими чувствами? И откуда взялись эти чувства? Напротив, теперь если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце. Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказались душе его. Не низость его сердечных излияний перед Ильей Петровичем, не низость и поручикова торжества над ним перевернули вдруг так ему сердце. О, какое ему дело теперь до собственной подлости, до всех этих амбиций, поручиков, немок, взысканий, контор и проч., и проч.! Если б его приговорили даже сжечь в эту минуту, то и тогда он не шевельнулся бы, даже вряд ли прослушал бы приговор внимательно. С ним совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не бывалое. Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения. И что всего мучительнее – это было более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение, мучительнейшее ощущение из всех до сих пор жизнию пережитых им ощущений.
Письмоводитель стал диктовать ему форму обыкновенного в таком случае отзыва, то есть заплатить не могу, обещаюсь тогда-то (когда-нибудь), из города не выеду, имущество ни продавать, ни дарить не буду и проч.
– Да вы писать не можете, у вас перо из рук валится, – заметил письмоводитель, с любопытством вглядываясь в Раскольникова. – Вы больны?
– Да… голова кругом… говорите дальше!
– Да все; подпишитесь.
Письмоводитель отобрал бумагу и занялся с другими.
Раскольников отдал перо, но, вместо того чтоб встать и уйти, положил оба локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему вбивали в темя. Странная мысль пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать ему все вчерашнее, все до последней подробности, затем пойти вместе с ним на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре. Позыв был до того силен, что он уже встал с места для исполнения. «Не обдумать ли хоть минуту? – пронеслось в его голове. – Нет, лучше и не думая, и с плеч долой!» Но вдруг он остановился как вкопанный: Никодим Фомич говорил с жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова:
– Быть не может, обоих освободят. Во-первых, все противоречит; судите: зачем им дворника звать, если б это их дело? На себя доносить, что ли? Аль для хитрости? Нет, уж было бы слишком хитро! И, наконец, студента Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка, в самую ту минуту, как он входил: он шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях. Ну станет такой о жительстве расспрашивать, если с таким намерением шел? А Кох, так тот, прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно без четверти восемь от него к старухе наверх пошел. Теперь сообразите…
– Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют, что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с дворником пришли, выходит, что дверь отперта?
– В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: «Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором». Русский молебен хочет служить, хе-хе!..
– А убийцу никто и не видал?
– Да где ж тут увидеть? Дом – Ноев ковчег, – заметил письмоводитель, прислушивавшийся с своего места.
– Дело ясное, дело ясное! – горячо повторил Никодим Фомич.
– Нет, дело очень неясное, – скрепил Илья Петрович.
Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям, но до дверей он не дошел…
Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек с желтым стаканом, наполненным желтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него; он встал со стула.
– Что это, вы больны? – довольно резко спросил Никодим Фомич.
– Они и как подписывались, так едва пером водили, – заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за бумаги.
– А давно вы больны? – крикнул Илья Петрович с своего места и тоже перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
– Со вчерашнего… – пробормотал в ответ Раскольников.
– А вчера со двора выходили?
– Выходил.
– Больной?
– Больной.
– В котором часу?
– В восьмом часу вечера.
– А куда, позвольте спросить?
– По улице.
– Коротко и ясно.
Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
– Он едва на ногах стоит, а ты… – заметил было Никодим Фомич.
– Ни-че-го! – как-то особенно проговорил Илья Петрович. Никодим Фомич хотел было еще что-то присовокупить, но, взглянув на письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал. Все вдруг замолчали. Странно было.
– Ну-с, хорошо-с, – заключил Илья Петрович, – мы вас не задерживаем.
Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как по выходе его начался вдруг оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича… На улице он совсем очнулся.
«Обыск, обыск, сейчас обыск! – повторял он про себя, торопясь дойти, – разбойники! подозревают!» Давешний страх опять охватил его всего, с ног до головы.

Rimase così disteso per molto tempo. A volte gli sembrava quasi di svegliarsi, e in quei momenti si accorgeva che era già notte da un pezzo, ma non gli veniva in mente di alzarsi. Alla fine si accorse che era già chiaro come di giorno. Giaceva supino sul divano, ancora intorpidito dal recente torpore. Gli giungevano all'improvviso dalla strada urla terribili e disperate, che d'altronde ascoltava ogni notte sotto la sua finestra all'una di notte. Erano proprio quelle a svegliarlo ora. «Ah! Ecco che escono gli ubriachi dai bar», pensò, «le tre», e improvvisamente balzò in piedi, come se qualcuno lo avesse strappato dal divano. «Come! Sono già le tre!» Si sedette sul divano, e lì si ricordò tutto! Improvvisamente, in un istante, si ricordò tutto!
In un primo momento pensò di impazzire. Un freddo terribile lo avvolse; ma quel freddo era anche dovuto alla febbre che lo aveva colto già da tempo nel sonno. Ora, però, fu colto da un brivido così forte che i denti gli batterono fino a quasi saltargli fuori, e tutto il suo corpo tremava. Aprì la porta e si mise ad ascoltare: in casa dormiva tutto. Con stupore guardò se stesso e tutto ciò che lo circondava nella stanza e non capiva: com'era possibile che ieri, entrando, non avesse chiuso la porta con il gancio e si fosse buttato sul divano non solo senza spogliarsi, ma addirittura con il cappello in testa: questo era scivolato e giaceva lì sul pavimento, vicino al cuscino. «Se fosse entrato qualcuno, cosa avrebbe pensato? Che sono ubriaco, ma...» Si precipitò alla finestra. C'era abbastanza luce e cominciò subito a guardarsi, da capo a piedi, tutto il suo abbigliamento: non c'erano tracce? Ma così non andava bene: tremando per il freddo, cominciò a spogliarsi e a guardarsi di nuovo intorno. Ribaltò tutto, fino all'ultimo filo e brandello, e, non fidandosi di sé stesso, ripeté l'ispezione tre volte. Ma non c'era nulla, a quanto pare, nessuna traccia; solo nel punto in cui i pantaloni si erano strappati in basso e pendevano a frange, su quelle frange rimanevano dense tracce di sangue incrostato. Afferrò un grosso coltellino pieghevole e tagliò via la frangia. A quanto pareva, non c'era nient'altro. All'improvviso si ricordò che il portafoglio e gli oggetti che aveva tirato fuori dal baule della vecchia erano ancora tutti nelle sue tasche! Non aveva nemmeno pensato di tirarli fuori e nasconderli! Non se ne era ricordato nemmeno ora, mentre esaminava il vestito! Che cosa era? In un attimo si precipitò a tirarli fuori e a gettarli sul tavolo. Dopo aver tirato fuori tutto, rovesciando persino le tasche per assicurarsi che non fosse rimasto nulla, portò l'intero mucchio in un angolo. Lì, proprio nell'angolo, in basso, in un punto, la carta da parati staccatasi dal muro era strappata: immediatamente cominciò a infilare tutto in quel buco, sotto la carta: «Ci sta! Tutto fuori dagli occhi, e anche il portafoglio!» – pensò gioiosamente, alzandosi e fissando ottusamente l'angolo, il buco che sporgeva ancora di più. All’improvviso rabbrividì di terrore: «Mio Dio», sussurrò disperato, «che mi sta succedendo? È davvero nascosto? È così che si nasconde?»
In verità, non si aspettava certo dei vestiti; pensava che ci fossero solo soldi, e per questo non aveva preparato in anticipo un posto dove metterli – «Ma ora, ora di cosa mi rallegro? – pensò. – È forse così che si nascondono le cose? La ragione mi abbandona davvero!» Esausto, si sedette sul divano, e subito un brivido insopportabile lo scosse di nuovo. Meccanicamente prese il suo vecchio cappotto invernale da studente, che giaceva lì vicino su una sedia, caldo ma ormai quasi a brandelli, se ne coprì, e il sonno e il delirio lo avvolsero di nuovo all’improvviso. Si addormentò.
Non passarono più di cinque minuti che balzò di nuovo in piedi e subito, in preda alla frenesia, si precipitò di nuovo verso il suo abito. «Come ho potuto addormentarmi di nuovo, quando non ho fatto nulla! È proprio così, è proprio così: non ho ancora tolto il cappio sotto l'ascella! Me ne sono dimenticato, mi sono dimenticato di una cosa del genere! Una prova del genere!» Strappò il cappio e si affrettò a farlo a pezzi, infilandoli sotto il cuscino tra la biancheria. «I pezzi di tela strappata non desteranno alcun sospetto; sembra, sì, sembra, sì!» – ripeteva, in piedi al centro della stanza, e con un'attenzione tesa fino al dolore cominciò di nuovo a scrutare tutt'intorno, sul pavimento e ovunque, per vedere se non avesse dimenticato ancora qualcosa. La certezza che tutto, persino la memoria, persino il semplice ragionamento lo stessero abbandonando, cominciava a tormentarlo in modo insopportabile. «Cosa, sta davvero cominciando, sta davvero arrivando la punizione? Ecco, ecco, è proprio così!» In effetti, i ritagli di passamaneria che aveva tagliato dai pantaloni giacevano proprio lì sul pavimento, in mezzo alla stanza, affinché il primo li vedesse! «Ma cosa mi sta succedendo!» – gridò di nuovo come un uomo smarrito.
Allora gli venne in mente uno strano pensiero: che forse anche tutto il suo abito era macchiato di sangue, che forse c'erano molte macchie, ma che lui semplicemente non le vedeva, non se ne accorgeva, perché la sua lucidità era offuscata, frammentata… la mente annebbiata… All'improvviso si ricordò che c'era del sangue anche sul portafoglio. «Bah! Allora, di conseguenza, deve esserci sangue anche nella tasca, perché ho infilato il portafoglio ancora bagnato nella tasca!» In un attimo rovesciò la tasca e – proprio così – sulla fodera della tasca c'erano tracce, macchie! «Allora non ho ancora perso del tutto la ragione, quindi ho ancora lucidità e memoria, visto che me ne sono accorto e l'ho intuito! – pensò trionfante, tirando un sospiro profondo e gioioso con tutto il petto, – è solo debolezza febbrile, un delirio momentaneo», – e strappò tutta la fodera dalla tasca sinistra dei pantaloni. In quel momento un raggio di sole illuminò il suo stivale sinistro: sulla punta, che spuntava dallo stivale, sembravano esserci dei segni. Si tolse lo stivale: «Sono davvero dei segni! L'intera punta del calzino è intrisa di sangue»; doveva aver calpestato quella pozza con noncuranza in quel momento… «Ma cosa farne adesso? Dove mettere questo calzino, la frangia, la tasca?»
Raccolse tutto in una mano e rimase in piedi al centro della stanza. «Nel camino? Ma il camino è il primo posto dove andranno a frugare. Bruciarlo? E con cosa? Non ho nemmeno i fiammiferi. No, meglio uscire da qualche parte e buttare via tutto. Sì! Meglio buttarlo via! – ripeteva, sedendosi di nuovo sul divano – e subito, in questo istante, senza indugiare...!» Ma invece la sua testa ricadde di nuovo sul cuscino; di nuovo un brivido insopportabile lo gelò; di nuovo si tirò addosso la giacca. E a lungo, per diverse ore, gli balenò ancora a tratti l’idea che «se solo potessi andare subito, senza indugiare, da qualche parte e buttare via tutto, per togliermelo dagli occhi, presto, presto!» Si scattò dal divano un paio di volte, stava per alzarsi, ma non ce la faceva più. Alla fine lo svegliò un forte bussare alla porta.
– Ehi, apri, sei vivo o no? E lui non fa altro che dormire! – gridava Nastasia, battendo il pugno sulla porta – intere giornate, come un cane, dorme! È proprio un cane! Apri, su. Sono le undici.
– Magari non è nemmeno in casa! – disse una voce maschile.
«Bah! È la voce del custode... Cosa vuole?»
Si alzò di scatto e si sedette sul divano. Il cuore gli batteva così forte che gli faceva male.
– E chi si è chiuso dentro? – obiettò Nastasia, – guarda, ha iniziato a chiudersi dentro! Gli porteranno via lui stesso, forse? Apri, testa, svegliati!
«Cosa vogliono? A cosa serve il custode? Si sa già tutto. Resistere o aprire? Vattene…»
Si alzò in piedi, si sporse in avanti e tolse il gancio.
La stanza era così piccola che si poteva togliere il gancio senza alzarsi dal letto.
Ed ecco: il custode e Nastasia sono lì.
Nastasya lo guardò in modo strano. Lui guardò il custode con aria provocatoria e disperata. Questi gli porse in silenzio un foglietto grigio, piegato a metà e sigillato con ceralacca.
– Una citazione, dall'ufficio – disse, porgendogli il foglio.
– Da quale ufficio?..
– Alla polizia, cioè, ti chiamano in ufficio. Si sa quale ufficio.
– Alla polizia!… Per quale motivo?..
– E io che ne so. Lo richiedono, e tu vai. – Lo guardò attentamente, si guardò intorno e si voltò per andarsene.
– Non va bene, ti sei ammalato sul serio? – osservò Nastasia, senza distogliere lo sguardo da lui. Anche il custode voltò la testa per un attimo. – È da ieri che fa caldo, – aggiunse lei.
Lui non rispose e tenne il foglio tra le mani senza aprirlo.
– Non alzarti, – continuò Nastasia, commossa e vedendo che lui stava scendendo dal divano. – Se sei malato, non andare: non brucerà. Che cos'hai in mano?
Lui diede un'occhiata: nella mano destra aveva pezzi di frangia tagliati, un calzino e brandelli di una tasca strappata. Aveva dormito proprio con quelli. Più tardi, riflettendoci, si ricordò che, mentre si svegliava a metà nel caldo, stringeva forte-forte tutto ciò nella mano e così si era riaddormentato.
– Guarda un po’ che stracci si è procurato e ci dorme sopra, proprio come se fossero un tesoro… – E Nastasia scoppiò nella sua risata nervosa e stridula. In un attimo lui nascose tutto sotto la giacca e la fissò intensamente. Anche se in quel momento riusciva a ragionare con lucidità solo in minima parte, sentiva che non avrebbero trattato così una persona quando fossero venuti a prenderlo. «Ma… la polizia?»
– Vuoi un tè? Ne vuoi un po'? Te lo porto; ne è rimasto...
– No… me ne vado: me ne vado subito, – mormorò alzandosi in piedi.
– E non riuscirai nemmeno a scendere le scale?
– Me ne vado…
– Come vuoi.
Lei uscì dietro al custode. Lui si precipitò subito verso la luce per esaminare la punta e la frangia: «Ci sono delle macchie, ma non si notano molto; è tutto sporco, consumato e ormai sbiadito. Chi non lo sa in anticipo non ci fa caso. Nastasia, quindi, non poteva notare nulla da lontano, grazie a Dio!» Allora aprì con trepidazione la citazione e cominciò a leggere; lesse a lungo e alla fine capì. Era una normale citazione del quartiere a presentarsi oggi, alle nove e mezza, nell'ufficio del sorvegliante di quartiere.[18]
«Ma quando mai è successo? Non ho mai avuto a che fare con la polizia! E perché proprio oggi? – pensava in preda a un tormentoso sconcerto. – Signore, fa’ che finisca presto!» Stava per gettarsi in ginocchio a pregare, ma finì per ridere lui stesso, non della preghiera, ma di se stesso. Si affrettò a vestirsi. «Se devo andare al diavolo, ci vado lo stesso! Mi metto i calzini! – gli venne in mente all’improvviso – si sporcheranno ancora di più di polvere e le tracce spariranno». Ma appena li aveva indossati, se li sfilò subito con disgusto e orrore. Se lo sfilò, ma, rendendosi conto che non ne aveva un altro, lo riprese e se lo rimise – e rise di nuovo. «Tutto questo è convenzionale, tutto è relativo, sono solo forme, – pensò di sfuggita, con un solo barlume di pensiero, mentre tremava in tutto il corpo, – dopotutto me lo sono messo! Dopotutto, ho finito per indossarlo!» La risata, tuttavia, si trasformò immediatamente in disperazione. «No, non ce la faccio…» – pensò. Gli tremavano le gambe. «Per la paura», – mormorò tra sé e sé. Gli girava la testa e gli faceva male per il caldo. «È un inganno! Vogliono attirarmi con l’inganno e poi colpirmi all’improvviso», continuò a ripetersi, uscendo sulla scala. «La cosa brutta è che sono quasi in delirio… potrei dire qualche sciocchezza…»
Sulle scale si ricordò che stava lasciando tutte le sue cose lì, nel buco della carta da parati: «E qui, probabilmente, stanno perquisendo apposta senza di lui», pensò e si fermò. Ma una tale disperazione e un tale, se così si può dire, cinismo di morte lo assalirono all’improvviso, che alzò le spalle e proseguì.
«Basta che sia presto...!»
Fuori c'era di nuovo un caldo insopportabile; se solo fosse caduta una goccia di pioggia in tutti questi giorni. Di nuovo polvere, mattoni e calce, di nuovo il fetore delle botteghe e delle bettole, di nuovo ubriachi a ogni angolo, venditori ambulanti chukhonci e carrettieri malandati. Il sole gli abbagliò gli occhi, tanto che gli fece male guardarlo, e gli girò completamente la testa – la solita sensazione di chi, in preda alla febbre, esce all’improvviso in strada in una giornata di sole splendente.
Giunto all'angolo della strada di ieri, con angosciosa trepidazione vi si affacciò, verso quella casa... e distolse immediatamente lo sguardo.
«Se me lo chiederanno, forse lo dirò», pensò avvicinandosi all'ufficio.
L'ufficio era a un quarto di verstà da lui. Si era appena trasferito in un nuovo appartamento, in un nuovo palazzo, al quarto piano. Era stato una volta di sfuggita nell'appartamento precedente, ma molto tempo fa. Entrando sotto il portone, vide sulla destra una scala da cui scendeva un uomo con un libro in mano; «un custode, quindi; significa che l'ufficio è qui», e cominciò a salire a caso. Non voleva chiedere nulla a nessuno.
«Entrerò, mi inginocchierò e racconterò tutto...» – pensò, entrando al quarto piano.
La scala era stretta, ripida e tutta sporca di rifiuti. Le cucine di tutti gli appartamenti dei quattro piani si affacciavano su quella scala e rimanevano aperte così quasi tutto il giorno. Per questo c'era un'afa terribile. Su e giù salivano e scendevano gli inservienti con i registri sotto il braccio, i vagabondi[19] e gente di entrambi i sessi – i visitatori. Anche la porta dell’ufficio era spalancata. Entrò e si fermò nell’anticamera. Lì c'erano degli uomini in piedi ad aspettare. Anche lì l'afa era estrema e, inoltre, l'odore della vernice fresca, non ancora asciutta, sulle pareti ridipinte con olio di lino stantio, gli dava la nausea. Dopo aver aspettato un po', decise di avanzare ancora, nella stanza successiva. Le stanze erano tutte minuscole e basse. Una terribile impazienza lo spingeva sempre più avanti. Nessuno lo notava. Nella seconda stanza c'erano seduti e scrivevano alcuni scrivani, vestiti forse un po' meglio di lui, ma dall'aspetto strano. Si rivolse a uno di loro.
– Che cosa vuoi?
Mostrò la citazione dell'ufficio.
– Sei uno studente? – chiese l'uomo, dando un'occhiata alla convocazione.
– Sì, ex studente.
Lo scrivano lo squadrò, senza però mostrare alcuna curiosità. Era un uomo dall’aspetto particolarmente arruffato, con uno sguardo fisso e determinato.
«Da lui non si viene a sapere nulla, perché a lui non importa nulla», pensò Raskolnikov.
«Vada là, dal cancelliere», disse l'impiegato indicando con il dito l'ultima stanza.
Entrò in quella stanza (la quarta in ordine), angusta e gremita di gente – persone vestite in modo un po’ più elegante rispetto a quelle delle altre stanze. Tra i visitatori c’erano due signore. Una, in lutto e vestita in modo modesto, era seduta al tavolo di fronte al segretario e scriveva qualcosa sotto la sua dettatura. L'altra signora, molto grassa e paonazza, con delle macchie, una donna di aspetto, e vestita in modo davvero molto sfarzoso, con una spilla sul petto grande come un piattino da tè, stava in disparte e aspettava qualcosa. Raskolnikov porse la sua citazione al cancelliere. Questi le diede un'occhiata veloce, disse: «Aspetti», e continuò a occuparsi della signora in lutto.
Respirò più liberamente. «Probabilmente non è quello!» A poco a poco cominciò a rincuorarsi, si esortava con tutte le sue forze a rincuorarsi e a riprendere il controllo.
«Qualche sciocchezza, qualche minima disattenzione, e potrei tradirmi completamente! Ehm… peccato che qui non ci sia aria, – aggiunse, – che afa… Mi gira ancora di più la testa… e anche la mente…»
Sentiva in tutto il suo essere un terribile disordine. Aveva paura di non riuscire a controllarsi. Cercava di aggrapparsi a qualcosa e di pensare a qualcos’altro, a qualcosa di completamente estraneo, ma non ci riusciva affatto. Il segretario, del resto, lo interessava molto: voleva indovinare qualcosa dal suo volto, capirlo. Era un uomo molto giovane, di ventidue anni, con un viso scuro e mobile, che sembrava più vecchio della sua età, vestito alla moda e con un cappello, con la riga sulla nuca, pettinati e impomatati, con una moltitudine di anelli e bracciali sulle dita bianche e levigate e catene d’oro sul gilet. Con un ex straniero presente lì, scambiò persino due parole in francese, e in modo molto soddisfacente.
– Luisa Ivanovna, si sieda pure – disse lui alla signora vestita di rosso cremisi, che se ne stava lì in piedi come se non osasse sedersi, nonostante la sedia fosse proprio lì accanto.
– Ich danke,[20] – disse lei e, con un leggero fruscio di seta, si lasciò cadere sulla sedia. Il suo abito azzurro chiaro con rifiniture di pizzo bianco, proprio come un palloncino, si dispiegò intorno alla sedia e occupò quasi metà della stanza. Si sentì un forte profumo. Ma la signora, evidentemente, si vergognava di occupare metà della stanza e di emanare un profumo così intenso, anche se sorrideva in modo timido e sfacciato allo stesso tempo, ma con evidente disagio.
La signora in lutto, alla fine, terminò e si alzò.
All’improvviso, con un certo rumore, con fare molto spavaldo e ruotando in modo particolare le spalle ad ogni passo, entrò un ufficiale, gettò il berretto con la coccarda sul tavolo e si sedette in una poltrona. La signora corpulenta balzò in piedi non appena lo vide e, con un certo entusiasmo, cominciò a fare inchini; ma l'ufficiale non le prestò la minima attenzione, e lei non osò più sedersi in sua presenza. Era l’assistente del sorvegliante di quartiere, con baffi rossicci che spuntavano orizzontalmente da entrambi i lati e con lineamenti del viso estremamente piccoli, che non esprimevano, del resto, nulla di particolare, se non una certa sfrontatezza. Lanciò a Raskolnikov uno sguardo di traverso e in parte indignato: il suo abito era davvero troppo malandato e, nonostante tutta l’umiltà, il portamento non era ancora all’altezza; Raskolnikov, per imprudenza, lo guardò troppo dritto e a lungo, tanto che l’altro si offese addirittura.
– Che ti serve? – gridò, probabilmente stupito che un tale straccione non pensasse minimamente a tirarsi indietro davanti al suo sguardo fulminante.
– Mi hanno convocato… per un mandato… – rispose Raskolnikov in modo confuso.
– Riguarda il recupero di una somma di denaro da loro, da uno studente – si affrettò a dire l'impiegato, alzando lo sguardo dai documenti. – Ecco qui! – e lanciò a Raskolnikov un quaderno, indicandogli un punto preciso – legga!
«Soldi? Quali soldi? – pensò Raskolnikov – ma… quindi, sicuramente non è quello!» E rabbrividì di gioia. Improvvisamente si sentì terribilmente, indicibilmente leggero. Gli cadde un peso dalle spalle.
– E a che ora le è stato scritto di venire, signore! – gridò il tenente, sempre più offeso da chissà cosa – Le hanno scritto alle nove, e ora sono già le dodici!
– Me l’hanno portato solo un quarto d’ora fa – rispose Raskolnikov ad alta voce e di spalla, arrabbiandosi a sua volta in modo improvviso e inaspettato, e provando persino un certo piacere in questo. – E basta che io sia venuto qui con la febbre.
– Non gridi!
– Non sto gridando, sto parlando con calma, siete voi che gridate contro di me; e io sono uno studente e non permetterò che si gridi contro di me.
L'assistente si infuriò a tal punto che all'inizio non riuscì nemmeno a pronunciare una parola, e dalle sue labbra uscivano solo degli spruzzi. Balzò in piedi.
– Si prega di t-t-t-tacere! Lei è in presenza.[21] Non s-s-s-sia s-sc-sc-ortese
– E anche lei è in presenza, – esclamò Raskolnikov, – e oltre a gridare, fuma una sigaretta, quindi ci sta mancando di rispetto a tutti. – Dopo aver detto questo, Raskolnikov provò un piacere indescrivibile.
Il cancelliere li guardava sorridendo. Il focoso tenente era, a quanto pare, perplesso.
– Non sono affari vostri! – gridò infine con un tono stranamente forte – ma vi prego di consegnare la dichiarazione che vi chiedono. Mostrategliela, Aleksandr Grigor'evič. Reclami contro di voi! Non pagate i soldi! Guardate che falco è spuntato fuori!
Ma Raskolnikov non lo ascoltava più e afferrò avidamente il foglio, cercando al più presto una spiegazione. Lo lesse una volta, poi un'altra, e non capì.
– Che cos’è questo? – chiese al cancelliere.
– È una richiesta di pagamento in base a una cambiale, un recupero crediti. Dovete o pagare con tutte le spese, le penali[22] e altro, oppure dare una risposta scritta su quando potrete pagare, e allo stesso tempo l'impegno a non lasciare la capitale fino al pagamento e a non vendere né nascondere i vostri beni. E il creditore è libero di vendere i vostri beni e di procedere contro di voi secondo la legge.
– Ma io... non devo niente a nessuno!
– Questo non ci riguarda. Ma ci è pervenuto per il recupero un titolo di credito scaduto e legalmente protestato di centoventicinque rubli, da voi concesso alla vedova, l’assessore collegiale Zarnitsina, nove mesi fa, e che dalla vedova Zarnitsina è passato, a seguito del pagamento, al consigliere di corte Chebarov, e per questo la invitiamo a rispondere.
– Ma lei è la mia padrona di casa, no?
– E allora, che importa se è la padrona?
Il cancelliere lo guardava con un sorriso indulgente, misto a un po’ di compiacimento, come se fosse un novellino appena messo alla prova: «Ebbene, come ti senti adesso?» Ma che gli importava, che gli importava ormai della lettera di prestito, del recupero crediti! Valeva forse la pena di preoccuparsene ora, o anche solo di prestargli un po' di attenzione? Stava lì, leggeva, ascoltava, rispondeva, faceva persino delle domande, ma tutto questo in modo meccanico. Il trionfo dell'istinto di conservazione, la salvezza dal pericolo opprimente: ecco cosa riempiva in quel momento tutto il suo essere, senza previsioni, senza analisi, senza congetture e indovinelli sul futuro, senza dubbi e senza domande. Era un momento di gioia piena, immediata, puramente animale. Ma proprio in quel momento nell'ufficio si verificò una sorta di tuono e fulmine. Il tenente, ancora tutto sconvolto dall'irriverenza, tutto infuriato e, evidentemente, desideroso di sostenere la sua ambizione ferita, si scagliò con tutta la sua ira contro la sfortunata «signora formosa», che lo guardava da quando era entrato con un sorriso ridicolo.
– E tu, tale e tale, – gridò improvvisamente a squarciagola (la signora in lutto era già uscita), – cosa è successo da te la notte scorsa? Eh? Di nuovo vergogna, stai dando spettacolo per tutta la strada. Di nuovo risse e ubriachezza. Sogni di finire in un riformatorio[23] ! Te l'avevo già detto, ti avevo già avvertito dieci volte che all'undicesima non l'avrei più tollerato! E tu di nuovo, di nuovo, tale e quale!
Persino il foglio gli cadde dalle mani, e Raskolnikov fissava con sguardo sbalordito la signora corpulenta che veniva trattata in modo così sgarbato; ma ben presto, tuttavia, capì di cosa si trattasse, e subito tutta quella storia cominciò a piacergli moltissimo. Ascoltava con tale piacere che gli veniva voglia di ridere, ridere, ridere… Tutti i suoi nervi fremevano.
– Il'ja Petrovič! – esordì premurosamente il cancelliere, ma si fermò per prendere tempo, perché il tenente infuriato non poteva essere trattenuto se non tenendolo per le braccia, cosa che sapeva per esperienza personale.
Per quanto riguarda la signora formosa, all’inizio tremò per i tuoni e i fulmini; ma, cosa strana: più le imprecazioni diventavano numerose e forti, più il suo aspetto diventava affabile, più affascinante diventava il suo sorriso rivolto al minaccioso tenente. Lei si agitava sul posto e si accovacciava continuamente, aspettando con impazienza che finalmente le fosse permesso di dire la sua, e alla fine ci riuscì.
– Da me non ci sono né rumori né risse, signor capitano – disse all’improvviso, come se le parole le uscissero a raffica, con un forte accento tedesco, anche se parlava in russo in modo vivace – e nessun, nessun scandalo, ma loro sono arrivati ubriachi, e questo lo racconterò tutto, signor capitano, e io non ho colpa… ho una casa nobile, signor capitano, e un comportamento nobile, signor capitano, e io non ho mai, mai voluto nessuno scandalo. E loro sono arrivati completamente ubriachi e poi hanno chiesto di nuovo tre bicchieri, e poi uno ha alzato le gambe e ha cominciato a suonare il pianoforte con i piedi, e questo non va affatto bene in una casa nobile, e lui ha rotto completamente il pianoforte, e proprio, proprio qui non c’è alcuna educazione, e io ho detto. E lui ha preso una bottiglia e ha cominciato a spingere tutti da dietro con la bottiglia. E lì, appena ho chiamato il portiere, è arrivato Karl, lui ha preso Karl e gli ha dato un pugno nell'occhio, e anche a Henriette ha dato un pugno nell'occhio, e a me ha dato cinque schiaffi. E questo è così poco delicato in una casa nobile, signor capitano, e io ho gridato. E lui aprì la finestra sul canale e si mise alla finestra, come un maialetto, a strillare; e questa è una vergogna. E come si può stare alla finestra sulla strada, come un maialetto, a strillare? Fui-fui-fui! E Karl lo ha tirato via dalla finestra afferrandolo per il frac, e lì, è vero, signor capitano, gli ha strappato il colletto. E allora lui ha gridato che gli dovevo pagare una multa di quindici zecchini. E io stessa, signor capitano, gli ho pagato cinque zecchini. Ed è un ospite ignobile, signor capitano, e ha fatto ogni sorta di scandalo! Io, ho detto, scriverò una grande satira su di voi, perché posso inventare di tutto su di voi su tutti i giornali.
– Tra gli scrittori, quindi?
– Sì, signor capitano, e che ospite poco nobile è mai questo, signor capitano, quando entra in una casa nobile…
– No, no, no! Basta! Te l’ho già detto, te l’ho detto, te l’ho detto…
– Il'ja Petrovič! – disse di nuovo con tono solenne il cancelliere. Il tenente gli lanciò una rapida occhiata; il cancelliere annuì leggermente con la testa.
– …Ecco qua, rispettabilissima Laviza Ivanovna, la mia ultima storia, e questa è davvero l’ultima volta – continuò il tenente. – Se nella tua nobile dimora dovesse verificarsi anche un solo altro scandalo, ti manderò dritto al csunder, come si dice in gergo. Hai sentito? Così un letterato, uno scrittore, ha preso cinque zecchini in una «nobile dimora» per la falda? Ecco chi sono gli scrittori! – e lanciò uno sguardo sprezzante a Raskolnikov. – L’altro ieri al ristorante è successa un’altra storia: ha pranzato e non vuole pagare; «io, dice, vi descriverò in una satira per questo». Anche sul battello, la settimana scorsa, ha insultato con parole infami una rispettabile famiglia di un consigliere di Stato, la moglie e la figlia. L’altro giorno ne hanno cacciato uno a spintoni da una pasticceria. Ecco come sono, i compositori, i letterati, gli studenti, i banditori... bah! E tu vattene! Verrò io stesso a trovarti... allora stai attenta! Hai sentito?
Luiza Ivanovna, con affrettata cortesia, si mise a fare inchini in tutte le direzioni e, mentre si inchinava, si fece strada fino alla porta; ma sulla soglia si imbatté di schiena in un ufficiale di alto rango dal volto aperto e fresco e con splendidi folti riccioli biondi. Era proprio Nicodimo Fomich, il sorvegliante di quartiere. Luisa Ivanovna si affrettò a chinarsi quasi fino al pavimento e, con piccoli passi rapidi, saltellando, volò fuori dall'ufficio.
– Ancora quel fragore, ancora tuoni e fulmini, trombe d’aria, uragani! – disse Nicodimo Fomich rivolgendosi a Ilja Petrovich in tono gentile e amichevole – mi hanno di nuovo sconvolto il cuore, mi sono di nuovo infuriato! Li ho sentiti già dalle scale.
– Ma che! – disse Ilya Petrovich con nobile noncuranza (e nemmeno «Ma che!», bensì in qualche modo «Ma-a che-a!»), passando con dei fogli a un altro tavolo e scrollando teatralmente le spalle a ogni passo, dove andava il passo, lì andava la spalla, – ecco, guardi: il signor scrittore, cioè lo studente, o meglio l'ex studente, non paga, ha accumulato cambiali, non pulisce l'appartamento, arrivano continue lamentele su di loro, e hanno avuto la cortesia di presentare un reclamo perché mi sono acceso una sigaretta in loro presenza! Si considerano dei signori, ma ecco, date un'occhiata a loro: eccoli nel loro aspetto più attraente!
– La povertà non è un vizio, amico mio, ma che dire! Si sa, quel tipo non sapeva sopportare le offese. Sicuramente vi siete offesi per qualcosa e non siete riusciti a trattenervi, – continuò Nicodimo Fomich, rivolgendosi gentilmente a Raskolnikov, – ma avete fatto male: è un uomo di buon-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a
– E che reggimento era! – esclamò Il'ja Petrovich, molto soddisfatto di essere stato solleticato in modo così piacevole, ma ancora eccitato.[24]
Raskolnikov sentì improvvisamente il desiderio di dire a tutti loro qualcosa di straordinariamente piacevole.
– Ma la prego, capitano, – iniziò con grande disinvoltura, rivolgendosi improvvisamente a Nicodimo Fomich, – metta się nei miei panni… Sono pronto persino a chiedere loro scusa, se da parte mia ho commesso qualche mancanza. Sono uno studente povero e malato, oppresso (disse proprio così: «oppresso») dalla povertà. Sono un ex studente, perché ora non riesco a mantenermi, ma riceverò dei soldi… Ho una madre e una sorella nella provincia di… Me li manderanno e io… pagherò. La mia padrona è una donna buona, ma si è talmente arrabbiata per il fatto che ho perso le lezioni e non pago da quattro mesi, che non mi manda nemmeno a pranzo… E non capisco affatto che tipo di cambiale sia questa! Ora lei mi chiede, in base a questa lettera di prestito, che io le paghi, giudicate voi stessi!..
– Ma questo non è affar nostro… – osservò di nuovo il cancelliere…
– Mi permetta, mi permetta, sono pienamente d'accordo con voi, ma lasciate che sia io a chiarire la questione – riprese Raskolnikov, rivolgendosi non al cancelliere, ma sempre a Nicodemo Fomich, cercando però con tutte le sue forze di rivolgersi anche a Il'ja Petrovich, sebbene questi fingesse ostinatamente di rovistare tra i documenti e di ignorarlo con disprezzo, – mi permetta anche io, da parte mia, di chiarire che vivo da lei già da circa tre anni, sin dal mio arrivo dalla provincia e prima… prima… del resto, perché non dovrei confessarlo a mia volta, sin dall’inizio ho promesso che avrei sposato sua figlia, una promessa verbale, del tutto libera… Era una ragazza… del resto, mi piaceva persino… anche se non ero innamorato… insomma, la gioventù, cioè voglio dire che la padrona mi faceva allora molti favori e io conducevo in parte una vita del genere… ero molto frivolo…
– Non vi si chiedono affatto tali intimità, signore, e poi non c’è tempo, – lo interruppe bruscamente e con trionfo Ilya Petrovich, ma Raskolnikov lo fermò con veemenza, sebbene gli fosse diventato improvvisamente estremamente difficile parlare.
– Ma mi permetta, mi permetta almeno di raccontare, in parte, tutto… com’andavano le cose e… a sua volta… anche se è superfluo, sono d’accordo con lei, raccontarlo – ma un anno fa quella ragazza è morta di tifo, io sono rimasto inquilino, come prima, e la padrona, quando si è trasferita nell’attuale appartamento, mi ha detto… e me l’ha detto amichevolmente… che ha piena fiducia in me e tutto il resto… ma che non volessi darle questa cambiale, di centoventicinque rubli, per tutto ciò che lei riteneva mi fosse dovuto. Permettetemi: lei ha detto proprio che, non appena avessi consegnato quel documento, mi avrebbe di nuovo concesso credito a volontà e che mai, mai, a sua volta – queste erano le sue stesse parole – non avrebbe fatto ricorso a quel documento finché non avessi pagato io stesso… E ora, che ho perso anche le lezioni e non ho nulla da mangiare, lei mi ha citato in giudizio... Cosa dovrei dire adesso?
– Tutti questi dettagli delicati, signore, non ci riguardano – tagliò fuori con sfrontatezza Il'ja Petrovich – voi dovete dare una dichiarazione e un impegno, e che voi vi siate innamorato e tutte queste cose tragiche, a noi non importa proprio nulla.
– Ma dai… sei davvero crudele… – mormorò Nikodim Fomich, sedendosi al tavolo e mettendosi a sua volta a firmare. Si sentì un po’ in imbarazzo.
– Scriva, – disse l’impiegato a Raskolnikov.
– Cosa devo scrivere? – chiese lui in modo particolarmente brusco.
– Glielo dettare io.
A Raskolnikov sembrò che il cancelliere fosse diventato più scortese e sprezzante nei suoi confronti dopo la sua confessione; ma, cosa strana, improvvisamente non gli importava più nulla dell’opinione di chiunque, e questo cambiamento avvenne in un istante, in un solo minuto. Se avesse voluto riflettere un po', si sarebbe certamente stupito di come avesse potuto parlare in quel modo con loro un minuto prima e persino imporre loro i propri sentimenti. E da dove venivano questi sentimenti? Al contrario, se ora la stanza si fosse improvvisamente riempita non di vicini di casa, ma dei suoi più cari amici, anche allora, a quanto pare, non avrebbe trovato per loro una sola parola umana, tanto il suo cuore si era improvvisamente svuotato. Una cupa sensazione di tormentosa, infinita solitudine e alienazione si manifestò improvvisamente nella sua anima. Non era la meschinità delle sue effusioni di cuore davanti a Il'ja Petrovič, né la meschinità e il trionfo del sottotenente su di lui a sconvolgergli così improvvisamente il cuore. Oh, che gli importava ora della propria viltà, di tutte quelle ambizioni, dei sottotenenti, delle ragazze tedesche, delle punizioni, degli uffici e così via, e così via! Se lo avessero condannato anche a essere bruciato in quel momento, non si sarebbe mosso, e difficilmente avrebbe ascoltato la sentenza con attenzione. In lui stava accadendo qualcosa di completamente sconosciuto, nuovo, improvviso e mai visto prima. Non che lo capisse, ma sentiva chiaramente, con tutta la forza della sua sensibilità, che non solo con le espansioni emotive di poco fa, ma con qualsiasi cosa non avrebbe più potuto rivolgersi a quelle persone nell’ufficio di quartiere; e anche se fossero stati tutti i suoi fratelli e sorelle, e non i sottufficiali di quartiere, non avrebbe avuto alcun motivo di rivolgersi a loro, in nessun caso della vita; non aveva mai provato, fino a quel momento, una sensazione così strana e terribile. E la cosa più straziante era che si trattava più di una sensazione che di una consapevolezza, che di un concetto; una sensazione immediata, la più straziante di tutte quelle che aveva vissuto fino a quel momento nella sua vita.
Il cancelliere cominciò a dettargli il modulo di una dichiarazione usuale in questi casi, cioè: non posso pagare, prometto di farlo in un determinato momento (un giorno), non lascerò la città, non venderò né donerò i miei beni e così via.
– Ma lei non sa scrivere, la penna le cade dalle mani – osservò il cancelliere, scrutando Raskolnikov con curiosità. – È malato?
– Sì… mi gira la testa… continui!
– È tutto; firmi.
Il cancelliere prese il foglio e si occupò degli altri.
Raskolnikov restituì la penna, ma, invece di alzarsi e andarsene, appoggiò entrambi i gomiti sul tavolo e si strinse la testa tra le mani. Era come se gli stessero piantando un chiodo nella nuca. All’improvviso gli venne in mente uno strano pensiero: alzarsi subito, avvicinarsi a Nicodimo Fomich e raccontargli tutto quello che era successo il giorno prima, fino all’ultimo dettaglio, poi andare con lui all’appartamento e indicargli le cose nell’angolo, nel buco. L’impulso era così forte che si era già alzato per metterlo in atto. «Non dovrei riflettere almeno un minuto? – gli sfrecciò per la testa. – No, meglio non pensarci e togliermi questo peso dalle spalle!» Ma all’improvviso si fermò come inchiodato: Nicodemo Fomich parlava con fervore a Il’ja Petrovich, e gli giunsero le parole:
– Non può essere, li libereranno entrambi. Innanzitutto, tutto contraddice; giudicate voi: perché avrebbero dovuto chiamare il custode, se fosse stata una loro faccenda? Per denunciare se stessi, forse? O per astuzia? No, sarebbe davvero troppo astuto! E, infine, lo studente Pestryakov è stato visto proprio davanti al cancello da entrambi i portieri e dalla donna del popolo, proprio nel momento in cui entrava: camminava con tre amici e si è separato da loro proprio davanti al cancello e ha chiesto informazioni sull’alloggio ai portieri, ancora in presenza degli amici. Beh, avrebbe chiesto informazioni sull'alloggio se fosse andato lì con tale intenzione? E Koch, quello lì, prima di entrare dalla vecchia, è rimasto seduto giù dal gioielliere per mezz'ora ed è salito dalla vecchia esattamente alle otto meno un quarto. Ora riflettete...
– Ma scusi, come è possibile che ci sia questa contraddizione: da un lato assicurano di aver bussato e che la porta fosse chiusa a chiave, mentre tre minuti dopo, quando sono tornati con il custode, risulta che la porta fosse aperta?
– È proprio questo il punto: l’assassino era sicuramente lì dentro e si era chiuso a chiave; e lo avrebbero sicuramente beccato lì dentro, se Koch non avesse fatto la cazzata di andare a chiamare il custode. Ed è proprio in quel lasso di tempo che è riuscito a scendere le scale e a sgattaiolare via da loro in qualche modo. Koch si fa il segno della croce con entrambe le mani: «Se fossi rimasto lì, dice, sarebbe saltato fuori e mi avrebbe ucciso con l'ascia». Il russo vuole celebrare una funzione religiosa, eh eh!...
– E nessuno ha visto l'assassino?
– Ma dove si può vedere? La casa è l'arca di Noè, – osservò il cancelliere, che ascoltava dal suo posto.
– Il caso è chiaro, il caso è chiaro! – ripeté con veemenza Nikodim Fomich.
– No, la faccenda è molto poco chiara, – ribatté Il'ja Petrovich.
Raskolnikov sollevò il cappello e si diresse verso la porta, ma non arrivò fino alla porta...
Quando si riprese, vide che era seduto su una sedia, che un uomo lo sosteneva alla sua destra, che alla sua sinistra c'era un altro uomo con un bicchiere giallo pieno d'acqua gialla, e che Nicodimo Fomich gli stava davanti e lo guardava intensamente; si alzò dalla sedia.
– Che cosa c'è, sta male? – chiese Nicodemo Fomich in tono piuttosto brusco.
– Hanno firmato a malapena, muovendo appena la penna – osservò il cancelliere, sedendosi al suo posto e riprendendo a occuparsi dei documenti.
– Da quanto tempo sta male? – gridò Il'ja Petrovich dal suo posto, sfogliando anch'egli i documenti. Naturalmente anche lui aveva osservato il malato mentre era svenuto, ma si era subito allontanato quando questi aveva ripreso conoscenza.
– Da ieri... – mormorò Raskolnikov in risposta.
– E ieri è uscito dal cortile?
– Sono uscito.
– Il malato?
– Malato.
– A che ora?
– Alle otto di sera.
– E dove, se posso chiedere?
– Per strada.
– Brevemente e chiaramente.
Raskolnikov rispondeva in modo brusco, secco, pallido come un fazzoletto e senza distogliere i suoi occhi neri e infiammati dallo sguardo di Il'ja Petrovich.
– Lui sta a malapena in piedi, e tu… – stava per dire Nikodim Fomich.
– Niente-di-niente! – disse Ilya Petrovich con tono particolare. Nikodim Fomich stava per aggiungere qualcos’altro, ma, guardando il cancelliere, che lo fissava a sua volta con grande attenzione, tacque. Tutti tacquero all’improvviso. Era strano.
– Va bene, va bene – concluse Il'ja Petrovich – non vi tratteniamo.
Raskolnikov uscì. Riuscì ancora a sentire come, dopo la sua uscita, fosse improvvisamente iniziata una vivace conversazione, nella quale spiccava su tutte la voce interrogativa di Nikodim Fomich… Una volta in strada, si riprese completamente.
«Una perquisizione, una perquisizione, stanno per fare una perquisizione! – ripeteva tra sé e sé, affrettandosi a camminare – briganti! Mi sospettano!» La paura di poco prima lo avvolse di nuovo, dalla testa ai piedi.