Capitolo Tre

Он, однако ж, не то чтоб уж был совсем в беспамятстве во все время болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием. Многое он потом припомнил. То казалось ему, что около него собирается много народу и хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся. То вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то промеж себя, смеются и дразнят его. Настасью он часто помнил подле себя; различал и еще одного человека, очень будто бы ему знакомого, но кого именно – никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже и плакал. Иной раз казалось ему, что он уже с месяц лежит; в другой раз – что все тот же день идет. Но об том – об том он совершенно забыл; зато ежеминутно помнил, что об чем-то забыл, чего нельзя забывать, – терзался, мучился, припоминая, стонал, впадал в бешенство или в ужасный, невыносимый страх. Тогда он порывался с места, хотел бежать, но всегда кто-нибудь его останавливал силой, и он опять впадал в бессилие и беспамятство. Наконец, он совсем пришел в себя.
Произошло это утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это был молодой парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
– Это кто, Настасья? – спросил он, указывая на парня.
– Ишь ведь, очнулся! – сказала она.
– Очнулись, – отозвался артельщик. Догадавшись, что он очнулся, хозяйка, подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась. Она и всегда была застенчива и с тягостию переносила разговоры и объяснения, ей было лет сорок, и была она толста и жирна, черноброва и черноглаза, добра от толстоты и от лености; и собою даже очень смазлива. Стыдлива же сверх необходимости.
– Вы… кто? – продолжал он допрашивать, обращаясь к самому артельщику. Но в эту минуту опять отворилась дверь настежь и, немного наклонившись, потому что был высок, вошел Разумихин.
– Экая морская каюта, – закричал он, входя, – всегда лбом стукаюсь; тоже ведь квартирой называется! А ты, брат, очнулся? Сейчас от Пашеньки слышал.
– Сейчас очнулся, – сказала Настасья.
– Сейчас очнулись, – поддакнул опять артельщик с улыбочкой.
– А вы кто сами-то изволите быть-с? – спросил, вдруг обращаясь к нему, Разумихин. – Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а вы кто таковы?
– А я в нашей конторе артельщиком, от купца Шелопаева-с, и сюда по делу-с.
– Извольте садиться на этот стул, – сам Разумихин сел на другой, с другой стороны столика. – Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, – продолжал он, обращаясь к Раскольникову. – Четвертый день едва ешь и пьешь. Право, чаю с ложечки давали. Я к тебе два раза приводил Зосимова. Помнишь Зосимова? Осмотрел тебя внимательно и сразу сказал, что все пустяки, – в голову, что ли, как-то ударило. Нервный вздор какой-то, паек был дурной, говорит, пива и хрену мало отпускали, оттого и болезнь, но что ничего, пройдет и перемелется. Молодец Зосимов! Знатно начал полечивать. Ну-с, так я вас не задерживаю, – обратился он опять к артельщику, – угодно вам разъяснить вашу надобность? Заметь себе, Родя, из ихней конторы уж второй раз приходят; только прежде не этот приходил, а другой, и мы с тем объяснялись. Это кто прежде вас-то сюда приходил?
– А надо полагать, это третьегодни-с, точно-с. Это Алексей Семенович были; тоже при конторе у нас состоит-с.
– А ведь он будет потолковее вас, как вы думаете?
– Да-с; они точно что посолиднее-с.
– Похвально; ну-с, продолжайте.
– А вот через Афанасия Ивановича Вахрушина, об котором, почитаю, неоднократно изволили слышать-с, по просьбе вашей мамаши, чрез нашу контору вам перевод-с, – начал артельщик, прямо обращаясь к Раскольникову. – В случае если уже вы состоите в понятии-с – тридцать пять рублей вам вручить-с, так как Семен Семенович от Афанасия Ивановича, по просьбе вашей мамаши, по прежнему манеру о том уведомление получили. Изволите знать-с?
– Да… помню… Вахрушин… – проговорил Раскольников задумчиво.
– Слышите: купца Вахрушина знает! – вскричал Разумихин. – Как же не в понятии? А впрочем, я теперь замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
– Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и по просьбе вашей мамаши, которая через них таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей раз не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из своих мест, чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.
– Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу». Ну, так как же, по-вашему, в полной он или не в полной памяти, а?
– По мне что же-с. Вот только бы насчет расписочки следовало бы-с.
– Нацарапает! Что у вас, книга, что ль?
– Книга-с, вот-с.
– Давайте сюда. Ну, Родя, подымайся. Я тебя попридержу; подмахни-ка ему Раскольникова, бери перо, потому, брат, деньги нам теперь пуще патоки.
– Не надо, – сказал Раскольников, отстраняя перо.
– Чего это не надо?
– Не стану подписывать.
– Фу, черт, да как же без расписки-то?
– Не надо… денег…
– Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует.[28] С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
– А впрочем, я и в другой раз зайду-с.
– Нет, нет; зачем же вам беспокоиться. Вы человек рассудительный… Ну, Родя, не задерживай гостя… видишь, ждет, – и он серьезно приготовился водить рукой Раскольникова.
– Оставь, я сам… – проговорил тот, взял перо и расписался в книге. Артельщик выложил деньги и удалился.
– Браво! А теперь, брат, хочешь есть?
– Хочу, – отвечал Раскольников.
– У вас суп?
– Вчерашний, – отвечала Настасья, все это время стоявшая тут же.
– С картофелем и с рисовой крупой?
– С картофелем и крупой.
– Наизусть знаю. Тащи суп, да и чаю давай.
– Принесу.
Раскольников смотрел на все с глубоким удивлением и с тупым бессмысленным страхом. Он решился молчать и ждать: что будет дальше? «Кажется, я не в бреду, – думал он, – кажется, это в самом деле…»
Через две минуты Настасья воротилась с супом и объявила, что сейчас и чай будет. К супу явились две ложки, две тарелки и весь прибор: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, в таком порядке, уже давно не бывало. Скатерть была чистая.
– Не худо, Настасьюшка, чтобы Прасковья Павловна бутылочки две пивца откомандировала. Мы выпьем-с.
– Ну, уж ты, востроногий! – пробормотала Настасья и пошла исполнять повеление.
Дико и с напряжением продолжал приглядываться Раскольников. Тем временем Разумихин пересел к нему на диван, неуклюже, как медведь, обхватил левою рукой его голову, несмотря на то, что он и сам бы мог приподняться, а правою поднес к его рту ложку супу, несколько раз предварительно подув на нее, чтоб он не обжегся. Но суп был только что теплый. Раскольников с жадностью проглотил одну ложку, потом другую, третью. Но, поднеся несколько ложек, Разумихин вдруг приостановился и объявил, что насчет дальнейшего надо посоветоваться с Зосимовым.
Вошла Настасья, неся две бутылки пива.
– А чаю хочешь?
– Хочу.
– Катай скорей и чаю, Настасья, потому насчет чаю, кажется, можно и без факультета. Но вот и пивцо! – он пересел на свой стул, придвинул к себе суп, говядину и стал есть с таким аппетитом, как будто три дня не ел.
– Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, – пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, – и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
– И, ну те к проказнику!
– А чайку?
– Чайку, пожалуй.
– Наливай. Постой, я тебе сам налью; садись за стол.
Он тотчас же распорядился, налил, потом налил еще другую чашку, бросил свой завтрак и пересел опять на диван. По прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал поить с чайной ложечки чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления. Раскольников молчал и не сопротивлялся, несмотря на то, что чувствовал в себе весьма достаточно сил приподняться и усидеть на диване безо всякой посторонней помощи, и не только владеть руками настолько, чтобы удержать ложку или чашку, но даже, может быть, и ходить. Но по какой-то странной, чуть не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит? Впрочем, он не совладал с своим отвращением: схлебнув ложек десять чаю, он вдруг высвободил свою голову, капризно оттолкнул ложку и повалился опять на подушку. Под головами его действительно лежали теперь настоящие подушки – пуховые и с чистыми наволочками; он это тоже заметил и взял в соображение.
– Надо, чтобы Пашенька сегодня же нам малинового варенья прислала; питье ему сделать, – сказал Разумихин, усаживаясь на свое место и опять принимаясь за суп и за пиво.
– А где она тебе малины возьмет? – спросила Настасья, держа на растопыренных пяти пальцах блюдечко и процеживая в себя чай «через сахар».
– Малину, друг мой, она возьмет в лавочке. Видишь, Родя, тут без тебя целая история произошла. Когда ты таким мошенническим образом удрал от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло, что я положил тебя разыскать и казнить. В тот же день и приступил. Уж я ходил, ходил, расспрашивал, расспрашивал! Эту-то, теперешнюю квартиру я забыл; впрочем, я ее никогда и не помнил, потому что не знал. Ну, а прежнюю квартиру, – помню только, что у Пяти Углов, – Харламова дом. Искал, искал я этот Харламов дом, – а ведь вышло потом, что он вовсе и не Харламов дом, а Буха, – как иногда в звуках-то сбиваешься! Ну я и рассердился. Рассердился да и пошел, была не была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя мне там разыскали. Ты там записан.
– Записан!
– Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец, и с Пашенькой, – это уж был венец; вот и она знает…
– Усахарил, – пробормотала Настасья, плутовски усмехаясь.
– Да вы бы внакладочку, Настасья Никифоровна.
– Ну ты, пес! – вдруг крикнула Настасья и прыснула со смеху. – А ведь я Петрова, а не Никифорова, – прибавила она вдруг, когда перестала смеяться.
– Будем ценить-с. Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая… авенантненькая[29]… а? Как ты думаешь?
Раскольников молчал, хотя ни на минуту не отрывал от него своего встревоженного взгляда, и теперь упорно продолжал глядеть на него.
– И очень даже, – продолжал Разумихин, нисколько не смущаясь молчанием и как будто поддакивая полученному ответу, – и очень даже в порядке, во всех статьях.
– Ишь тварь! – вскрикнула опять Настасья, которой разговор этот доставлял, по-видимому, неизъяснимое блаженство.
– Скверно, брат, то, что ты с самого начала не сумел взяться за дело. С ней надо было не так. Ведь это, так сказать, самый неожиданный характер! Ну, да об характере потом… А только как, например, довести до того, чтоб она тебе обеда смела не присылать? Или, например, этот вексель? Да ты с ума сошел, что ли, векселя подписывать! Или, например, этот предполагавшийся брак, когда еще дочка, Наталья Егоровна, жива была… Я все знаю! А впрочем, я вижу, что это деликатная струна и что я осел; ты меня извини. Но кстати о глупости: как ты думаешь, ведь Прасковья Павловна совсем, брат, не так глупа, как с первого взгляда можно предположить, а?
– Да… – процедил Раскольников, смотря в сторону, но понимая, что выгоднее поддержать разговор.
– Не правда ли? – вскричал Разумихин, видимо обрадовавшись, что ему ответили, – но ведь и не умна, а? Совершенно, совершенно неожиданный характер! Я, брат, отчасти теряюсь, уверяю тебя… Сорок-то ей верных будет. Она говорит – тридцать шесть, и на это полное право имеет. Впрочем, клянусь тебе, что сужу об ней больше умственно, по одной метафизике; тут, брат, у нас такая эмблема завязалась, что твоя алгебра! Ничего не понимаю! Ну, да все это вздор, а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать, вдруг испугалась; а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать. И давно она это намерение питала, да векселя стало жалко. К тому же ты сам уверял, что мамаша заплатит…
– Это я по подлости моей говорил… Мать у меня сама чуть милостыни не просит… а я лгал, чтоб меня на квартире держали и… кормили, – проговорил громко и отчетливо Раскольников.
– Да, это ты благоразумно. Только вся штука в том, что тут и подвернись господин Чебаров, надворный советник и деловой человек. Пашенька без него ничего бы не выдумала, уж очень стыдлива; ну, а деловой человек не стыдлив и первым делом, разумеется, предложил вопрос: есть ли надежда осуществить векселек? Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж Роденьку выручит, да сестрица такая есть, что за братца в кабалу пойдет. На этом-то он и основался… Что шевелишься-то? Я, брат, теперь всю твою подноготную разузнал, недаром ты с Пашенькой откровенничал, когда еще на родственной ноге состоял, а теперь любя говорю… То-то вот и есть: честный и чувствительный человек откровенничает, а деловой человек слушает да ест, а потом и съест. Вот и уступила она сей векселек, якобы уплатою, сему Чебарову, а тот формально и потребовал, не сконфузился. Хотел было я ему, как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и я повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь. Я, брат, за тебя поручился, слышишь? Позвали Чебарова, десять целковых ему в зубы, а бумагу назад, и вот честь имею ее вам представить, – на слово вам теперь верят, – вот, возьмите, и надорвана мною как следует.
Разумихин выложил на стол заемное письмо; Раскольников взглянул на него и, не сказав ни слова, отворотился к стене. Даже Разумихина покоробило.
– Вижу, брат, – проговорил он через минуту, – что опять из себя дурака свалял. Думал было тебя развлечь и болтовней потешить, а, кажется, только желчь нагнал.
– Это тебя я не узнавал в бреду? – спросил Раскольников, тоже помолчав с минуту и не оборачивая головы.
– Меня, и даже в исступление входили по сему случаю, особенно когда я раз Заметова приводил.
– Заметова?.. Письмоводителя?.. Зачем? – Раскольников быстро оборотился и уперся глазами в Разумихина.
– Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе от кого ж бы я про тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
– Бредил я что-нибудь?
– Еще бы! Себе не принадлежали-с.
– О чем я бредил?
– Эвося! О чем бредил? Известно, о чем бредят… Ну, брат, теперь чтобы времени не терять, за дело.
Он встал со стула и схватился за фуражку.
– О чем бредил?
– Эк ведь наладит! Уж не за секрет ли какой боишься? Не беспокойся: о графине ничего не было сказано. А вот о бульдоге каком-то, да о сережках, да о цепочках каких-то, да о Крестовском острове, да о дворнике каком-то, да о Никодиме Фомиче, да об Илье Петровиче, надзирателя помощнике, много было говорено. Да, кроме того, собственным вашим носком очень даже интересоваться изволили, очень! Жалобились: подайте, дескать, да и только. Заметов сам по всем углам твои носки разыскивал и собственными, вымытыми в духах, ручками, с перстнями, вам эту дрянь подавал. Тогда только и успокоились, и целые сутки в руках эту дрянь продержали: вырвать нельзя было. Должно быть, и теперь где-нибудь у тебя под одеялом лежит. А то еще бахромы на панталоны просил, да ведь как слезно! Мы уж допытывались: какая там еще бахрома? Да ничего разобрать нельзя было… Ну-с, так за дело! Вот тут тридцать пять рублей; из них десять беру, а часика через два в них отчет представлю. Тем временем дам знать и Зосимову, хоть и без того бы ему следовало давно здесь быть, ибо двенадцатый час. А вы, Настенька, почаще без меня наведывайтесь, насчет там питья али чего-нибудь прочего, что пожелают… А Пашеньке я и сам сейчас, что надо, скажу. До свидания!
– Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! – проговорила ему вслед Настасья; затем отворила дверь и стала подслушивать, но не вытерпела и сама побежала вниз. Очень уж ей интересно было узнать, о чем он говорит там с хозяйкой; да и вообще видно было, что она совсем очарована Разумихиным.
Едва только затворилась за ней дверь, больной сбросил с себя одеяло и, как полоумный, вскочил с постели. Со жгучим судорожным нетерпением ждал он, чтоб они поскорее ушли, чтобы тотчас же без них и приняться за дело. Но за что же, за какое дело? – он как будто бы теперь, как нарочно, и забыл. «Господи! скажи ты мне только одно: знают они обо всем или еще не знают? А ну как уж знают и только прикидываются, дразнят, покуда лежу, а там вдруг войдут и скажут, что все давно уж известно и что они только так… Что же теперь делать? Вот и забыл, как нарочно, вдруг забыл, сейчас помнил!..»
Он стоял среди комнаты и в мучительном недоумении осматривался кругом; подошел к двери, отворил, прислушался; но это было не то. Вдруг, как бы вспомнив, бросился он к углу, где в обоях была дыра, начал все осматривать, запустил в дыру руку, пошарил, но и это не то. Он пошел к печке, отворил ее и начал шарить в золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана так и валялись, как он их тогда бросил, стало быть никто не смотрел! Тут вспомнил он про носок, про который Разумихин сейчас рассказывал. Правда, вот он на диване лежит, под одеялом, но уж до того затерся и загрязнился с тех пор, что уж, конечно, Заметов ничего не мог рассмотреть.
«Ба, Заметов!.. контора!.. А зачем меня в контору зовут? Где повестка? Ба!.. я смешал: это тогда требовали! Я тогда тоже носок осматривал, а теперь… теперь я был болен. А зачем Заметов заходил? Зачем приводил его Разумихин?.. – бормотал он в бессилии, садясь опять на диван. – Что ж это? Бред ли это все со мной продолжается или взаправду? Кажется, взаправду… А, вспомнил: бежать! скорее бежать, непременно, непременно бежать! Да… а куда? А где мое платье! Сапогов нет! Убрали! Спрятали! Понимаю! А, вот пальто – проглядели! Вот и деньги на столе, слава богу! Вот и вексель… Я возьму деньги и уйду, и другую квартиру найму, они не сыщут!.. Да, а адресный стол? Найдут! Разумихин найдет. Лучше совсем бежать… далеко… в Америку, и наплевать на них! И вексель взять… он там пригодится. Чего еще-то взять? Они думают, что я болен! Они и не знают, что я ходить могу, хе, хе, хе!.. Я по глазам угадал, что они всё знают! Только бы с лестницы сойти! А ну как у них там сторожа стоят, полицейские! Что это, чай! А, вот и пиво осталось, полбутылки, холодное!»
Он схватил бутылку, в которой еще оставалось пива на целый стакан, и с наслаждением выпил залпом, как будто потушая огонь в груди. Но не прошло и минуты, как пиво стукнуло ему в голову, а по спине пошел легкий и даже приятный озноб. Он лег и натянул на себя одеяло. Мысли его, и без того больные и бессвязные, стали мешаться все больше и больше, и вскоре сон, легкий и приятный, обхватил его. С наслаждением отыскал он головой место на подушке, плотнее закутался мягким ватным одеялом, которое было теперь на нем вместо разорванной прежней шинели, тихо вздохнул и заснул глубоким, крепким, целебным сном.
Проснулся он, услыхав, что кто-то вошел к нему, открыл глаза и увидал Разумихина, отворившего дверь настежь и стоявшего на пороге, недоумевая: входить или нет? Раскольников быстро привстал на диване и смотрел на него, как будто силясь что-то припомнить.
– А, не спишь, ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! – крикнул Разумихин вниз. – Сейчас отчет получишь…
– Который час? – спросил Раскольников, тревожно озираясь.
– Да лихо, брат, поспал: вечер на дворе, часов шесть будет. Часов шесть с лишком спал…
– Господи! Что ж это я!..
– А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
– Я здоров; я не болен… Разумихин, ты здесь давно?
– Говорю, три часа дожидаюсь.
– Нет, а прежде?
– Что прежде?
– С какого времени сюда ходишь?
– Да ведь я же тебе давеча пересказывал: аль не помнишь?
Раскольников задумался. Как во сне ему мерещилось давешнее. Один он не мог припомнить и вопросительно смотрел на Разумихина.
– Гм! – сказал тот, – забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще не в своем… Теперь со сна-то поправился… Право, совсем лучше смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый человек.
Он стал развязывать узел, которым, видимо, чрезвычайно интересовался.
– Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потом надо же из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты эту каскетку? – начал он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но в то же время очень обыкновенную и дешевую фуражку. – Позволь-ка примерить?
– Потом, после, – проговорил Раскольников, отмахиваясь брюзгливо.
– Нет уж, брат Родя, не противься, потом поздно будет; да и я всю ночь не засну, потому без мерки, наугад покупал. Как раз! – воскликнул он торжественно, примерив, – как раз по мерке! Головной убор, это, брат, самая первейшая вещь в костюме, своего рода рекомендация. Толстяков, мой приятель, каждый раз принужден снимать свою покрышку, входя куда-нибудь в общее место, где все другие в шляпах и фуражках стоят. Все думают, что он от рабских чувств, а он просто оттого, что своего гнезда птичьего стыдится: стыдливый такой человек! Ну-с, Настенька, вот вам два головные убора: сей пальмерстон (он достал из угла исковерканную круглую шляпу Раскольникова, которую, неизвестно почему, назвал пальмерстоном) или сия ювелирская вещица? Оцени-ка, Родя, как думаешь, что заплатил? Настасьюшка? – обратился он к ней, видя, что тот молчит.
– Двугривенный небось отдал, – отвечала Настасья.
– Двугривенный, дура! – крикнул он, обидевшись, – нынче за двугривенный и тебя не купишь, – восемь гривен! Да и то потому, что поношенный. Оно правда, с уговором: этот износишь, на будущий год другой даром дают, ей-богу! Ну-с, приступим теперь к Соединенным Американским Штатам, как это в гимназии у нас называли. Предупреждаю, штанами горжусь! – и он расправил перед Раскольниковым серые, из легкой летней шерстяной материи панталоны, – ни дырочки, ни пятнышка, а между тем весьма сносные, хотя и поношенные, таковая же и жилетка, одноцвет, как мода требует. А что поношенное, так это, по правде, и лучше: мягче, нежнее. Видишь, Родя, чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке. Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем более что все это тогда уж успеет само разрушиться, если не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств. Ну, цени! Сколько, по-твоему? Два рубля двадцать пять копеек! И помни, опять с прежним условием: эти износишь, на будущий год другие даром берешь! В лавке Федяева иначе не торгуют: раз заплатил, и на всю жизнь довольно, потому другой раз и сам не пойдешь. Ну-с, приступим теперь к сапогам – каковы? Ведь уж видно, что поношенные, а ведь месяца на два удовлетворят, потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на толкучем спустил; всего шесть дней и носил, да деньги очень понадобились. Цена один рубль пятьдесят копеек. Удачно?
– Да, может, не впору! – заметила Настасья.
– Не впору! А это что? – и от вытащил из кармана старый, закорузлый, весь облепленный засохшею грязью дырявый сапог Раскольникова, – я с запасом ходил, мне и восстановили по этому чудищу настоящий размер. Все это дело сердечно велось. А насчет белья с хозяйкой столковались. Вот, во-первых, три рубашки, холстинные, но с модным верхом… Ну-с, итак: восемь гривен картуз, два рубля двадцать пять прочее одеяние, итого три рубля пять копеек; рубль пятьдесят сапоги – потому что уж очень хорошие, – итого четыре рубля пятьдесят пять копеек, да пять рублей все белье – оптом сторговались, – итого ровно девять рублей пятьдесят пять копеек. Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, и таким образом, Родя, ты теперь во всем костюме восстановлен, потому что, по моему мнению, твое пальто не только еще может служить, но даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать! Насчет носков и прочего остального предоставляю тебе самому; денег остается нам двадцать пять рубликов, а о Пашеньке и об уплате за квартиру не беспокойся; я говорил: кредит безграничнейший. А теперь, брат, позволь тебе белье переменить, а то, пожалуй, болезнь в рубашке-то только теперь и сидит…
– Оставь! Не хочу! – отмахивался Раскольников, с отвращением слушавший напряженно-игривую реляцию Разумихина о покупке платья…
– Это, брат, невозможно; из чего ж я сапоги топтал! – настаивал Разумихин. – Настасьюшка, не стыдитесь, а помогите, вот так! – и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье. Тот повалился на изголовье и минуты две не говорил ни слова.
«Долго же не отвяжутся!» – думал он. – Из каких денег это все куплено? – спросил он наконец, глядя в стену.
– Денег? Вот тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?
– Теперь помню… – проговорил Раскольников после долгой и угрюмой задумчивости. Разумихин, нахмурясь, с беспокойством на него посматривал.
Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже уже несколько знакомый с виду Раскольникову.
– Зосимов! Наконец-то! – крикнул Разумихин, обрадовавшись.

Tuttavia, non era proprio come se fosse stato completamente incosciente per tutto il tempo della malattia: era uno stato febbrile, con delirio e semicoscienza. In seguito ricordò molte cose. Gli sembrava che intorno a lui si radunasse molta gente e che volessero prenderlo e portarlo via da qualche parte, discutendo e litigando animatamente su di lui. Poi, all’improvviso, si ritrovava solo nella stanza, tutti se n’erano andati e avevano paura di lui, e solo di tanto in tanto aprivano appena la porta per guardarlo, lo minacciavano, si accordavano su qualcosa tra di loro, ridevano e lo prendevano in giro. Ricordava spesso Nastasia accanto a sé; distingueva anche un'altra persona, che gli sembrava molto familiare, ma non riusciva in alcun modo a indovinare chi fosse e ne soffriva, piangeva persino. A volte gli sembrava di essere lì disteso già da un mese; altre volte – che fosse sempre lo stesso giorno. Ma di questo – di questo si era completamente dimenticato; in compenso ricordava ogni istante di aver dimenticato qualcosa che non si può dimenticare – si tormentava, si affliggeva, cercando di ricordare, gemeva, cadeva nella furia o in una paura terribile e insopportabile. Allora cercava di alzarsi, voleva scappare, ma c'era sempre qualcuno che lo fermava con la forza, e lui ricadeva nell'impotenza e nell'incoscienza. Alla fine, riprese completamente conoscenza.
Accadde quella mattina, alle dieci. A quell'ora del mattino, nelle giornate limpide, il sole tracciava sempre una lunga striscia lungo la parete destra della stanza e illuminava l'angolo vicino alla porta. Accanto al suo letto c'erano Nastasia e un altro uomo, che lo osservava con grande curiosità e che gli era del tutto sconosciuto. Era un ragazzo giovane in caftano, con la barbetta, e dall'aspetto sembrava un operaio. Dalla porta socchiusa faceva capolino la padrona di casa. Raskolnikov si sollevò.
– Chi è quello, Nastasia? – chiese indicando il ragazzo.
– Guarda un po', si è svegliato! – disse lei.
– Si è svegliato – rispose l’operaio. Capendo che si era svegliato, la padrona di casa, che sbirciava dalla porta, la chiuse immediatamente e si nascose. Era sempre stata timida e sopportava con fatica le conversazioni e le spiegazioni; aveva una quarantina d’anni, era grassa e corpulenta, con le sopracciglia e gli occhi neri, bonaria per via del peso e della pigrizia; e in realtà anche molto carina. Ma timida oltre ogni misura.
– Lei… chi è? – continuò a chiedere, rivolgendosi al caposquadra stesso. Ma in quel momento la porta si spalancò di nuovo e, chinandosi leggermente perché era alto, entrò Razumichin.
– Che cabina da nave, – gridò entrando, – mi sbatto sempre la fronte; e pure si chiama appartamento! E tu, fratello, ti sei svegliato? L’ho appena saputo da Pashenka.
– Mi sono appena svegliata – disse Nastasia.
– Si sono appena svegliati – aggiunse di nuovo il caposquadra con un sorrisetto.
– E lei chi è, di buon grado? – chiese Razumichin, rivolgendosi improvvisamente a lui. – Io, come può vedere, sono Vrazumichin; non Razumichin, come tutti mi chiamano, ma Vrazumichin, studente, figlio di un nobile, mentre lui è un mio amico. Allora, chi è lei?
– Io sono un impiegato nella nostra agenzia, del mercante Shelopaev, e sono qui per lavoro.
– Si accomodi su questa sedia, – disse Razumichin sedendosi su un’altra, dall’altra parte del tavolino. – Hai fatto bene, fratello, a riprenderti, – continuò rivolgendosi a Raskolnikov. – Sono quattro giorni che mangi e bevi a malapena. Davvero, ti davano il tè con il cucchiaino. Ti ho portato Zosimova due volte. Ti ricordi di Zosimov? Ti ha visitato attentamente e ha detto subito che sono tutte sciocchezze, – come se gli fosse venuto in mente all’improvviso. Qualche sciocchezza nervosa, il vitto era pessimo, dice, ti davano poca birra e poco rafano, ecco perché ti sei ammalato, ma non c’è niente di grave, passerà e si sistemerà. Bravo Zosimov! Ha iniziato a curarti alla grande. Bene, allora non vi trattengo, – si rivolse di nuovo al caposquadra, – volete chiarire la vostra richiesta? Prendi nota, Rodja, è già la seconda volta che vengono dal loro ufficio; solo che prima non è venuto questo, ma un altro, e con lui ci siamo spiegati. Chi è che è venuto qui prima di voi?
– Immagino che siano quelli del terzo anno, senza dubbio. Si trattava di Aleksej Semenovich; anche lui lavora nel nostro ufficio.
– Ma lui sarà più ragionevole di voi, che ne pensate?
– Sì; sono decisamente più affidabili.
– Ottimo; bene, continui.
– Ebbene, tramite Afanasij Ivanovič Vakhrushin, di cui, credo, avete già sentito parlare più volte, su richiesta di vostra madre, tramite il nostro ufficio vi verrà versato – iniziò il caposquadra, rivolgendosi direttamente a Raskolnikov. – Nel caso in cui ne foste già a conoscenza, vi consegneremo trentacinque rubli, poiché Semen Semenovich ha ricevuto da Afanasij Ivanovich, su richiesta di vostra madre, la consueta comunicazione in merito. Ne siete a conoscenza?
– Sì… ricordo… Vakhrushin… – disse Raskolnikov pensieroso.
– Sentite: conosce il mercante Vahrushin! – esclamò Razumichin. – Come fa a non conoscerlo? Del resto, ora mi rendo conto che anche voi siete una persona intelligente. Bene! È piacevole ascoltare discorsi intelligenti.
– Sono proprio loro, Vakhrushin, Afanasij Ivanovich, e su richiesta di vostra madre, che tramite loro vi ha già inviato una volta in questo modo, anche questa volta non hanno rifiutato e in questi giorni hanno informato Semen Semenovich dai loro luoghi di consegnarvi trentacinque rubli, in attesa di tempi migliori.
– Beh, proprio con quella frase «aspettando il meglio» le è venuta fuori la cosa migliore; non male nemmeno quella sulla «tua mammina». Allora, secondo te, è in pieno possesso delle sue facoltà mentali o no, eh?
– Per quanto mi riguarda, va bene. Solo che per quanto riguarda la ricevuta bisognerebbe...
– Lo scarabocchierà! Che cos’hai, un libro, forse?
– Un libro, ecco.
– Dammelo. Dai, Rodja, alzati. Ti tengo io; dai una mano a Raskolnikov, prendi la penna, perché, fratello, i soldi ora ci servono più del miele.
– Non serve, – disse Raskolnikov, allontanando la penna.
– Perché no?
– Non ho intenzione di firmare.
– Bah, diamine, ma come si fa senza una ricevuta?
– Non mi servono… i soldi…
– Non sono i soldi che non servono! Ma dai, fratello, stai mentendo, ne sono testimone! Non si preoccupi, per favore, è solo che lui... sta di nuovo fantasticando.[28] Con lui, del resto, succede anche nella realtà... Lei è una persona ragionevole, e noi lo guideremo, cioè semplicemente gli terremo la mano, e lui firmerà. Si metta all'opera...
– Comunque, passerò a trovarvi un'altra volta.
– No, no; perché vi preoccupate? Siete una persona ragionevole… Dai, Rodja, non trattenere l’ospite… vedi, sta aspettando – e si preparò con fare serio a guidare Raskolnikov per mano.
– Lascia stare, ci penso io… – disse lui, prese la penna e firmò il registro. Il caposquadra posò i soldi e si allontanò.
– Bravo! E ora, fratello, vuoi mangiare?
– Sì, – rispose Raskolnikov.
– Avete della zuppa?
– Di ieri, – rispose Nastasia, che era rimasta lì tutto il tempo.
– Con patate e riso?
– Con patate e riso.
– Lo so a memoria. Portami la zuppa e dammi anche del tè.
– Lo porto subito.
Raskolnikov osservava tutto con profondo stupore e con una paura ottusa e insensata. Decise di tacere e aspettare: cosa sarebbe successo dopo? «Sembra che non sia in preda a un delirio, – pensò, – sembra che sia davvero...»
Due minuti dopo Nastasya tornò con la zuppa e annunciò che il tè sarebbe arrivato a breve. Insieme alla zuppa arrivarono due cucchiai, due piatti e tutta la posateria: la saliera, la pepiera, la senape per la carne di manzo e tutto il resto, cosa che prima, in questo ordine, non capitava da molto tempo. La tovaglia era pulita.
– Non sarebbe male, Nastasya, se Praskovya Pavlovna ci mandasse due bottiglie di birra. Ci berremo un goccio.
– Ma dai, che spiritoso! – mormorò Nastasia e andò a eseguire l'ordine.
Raskolnikov continuava a fissarlo con intensità e tensione. Nel frattempo Razumichin si era seduto accanto a lui sul divano, gli aveva afferrato la testa con la mano sinistra, goffo come un orso, nonostante potesse alzarsi da solo, e con la destra gli aveva portato alla bocca un cucchiaio di minestra, dopo averci soffiato sopra un paio di volte per evitare che si scottasse. Ma la minestra era appena tiepida. Raskolnikov inghiottì avidamente un cucchiaio, poi un altro, un terzo. Ma, dopo avergli portato alcuni cucchiai, Razumikhin si fermò improvvisamente e annunciò che per il seguito bisognava consultarsi con Zosim.
Entrò Nastasia, portando due bottiglie di birra.
– Vuoi del tè?
– Sì.
– Prepara subito anche il tè, Nastasia, perché per il tè, mi sembra, si possa fare a meno della facoltà. Ma ecco la birra! – Si sedette sulla sua sedia, si avvicinò la zuppa e il manzo e cominciò a mangiare con tale appetito, come se non mangiasse da tre giorni.
– Io, fratello Rodja, ora pranzo qui da voi tutti i giorni – mormorò, per quanto gli consentisse la bocca piena di manzo – ed è tutta opera di Pashenka, la tua padrona di casa, che mi accoglie con grande ospitalità. Io, ovviamente, non insisto, ma non protesto nemmeno. Ed ecco Nastasya con il tè! Che sbrigativa! Nastenka, vuoi una birra?
– E, beh, vai a quel birbante!
– E un po' di tè?
– Un po' di tè, grazie.
– Versalo. Aspetta, te lo verso io; siediti a tavola.
Diede subito istruzioni, versò il tè, poi ne versò un'altra tazza, lasciò da parte la sua colazione e tornò a sedersi sul divano. Come prima, con la mano sinistra gli cinse la testa, la sollevò e cominciò a fargli bere il tè con un cucchiaino, soffiando di nuovo incessantemente e con particolare zelo sul cucchiaino, come se in quel soffiare consistesse il punto principale e salvifico della guarigione. Raskolnikov taceva e non opponeva resistenza, nonostante sentisse in sé forze più che sufficienti per sollevarsi e stare seduto sul divano senza alcun aiuto esterno, e non solo per muovere le mani tanto da tenere il cucchiaino o la tazza, ma forse persino per camminare. Ma per una strana, quasi bestiale astuzia, gli venne improvvisamente in mente di nascondere per il momento le sue forze, di tenersi nascosto, di fingersi, se necessario, ancora non del tutto lucido, e nel frattempo ascoltare e scoprire cosa stesse succedendo lì? D'altronde, non riuscì a dominare il suo disgusto: dopo aver bevuto una decina di cucchiai di tè, improvvisamente liberò la testa, spinse via capricciosamente il cucchiaio e si lasciò ricadere sul cuscino. Sotto la testa ora c'erano davvero dei veri cuscini – di piuma e con federe pulite; se ne accorse anche lui e ne tenne conto.
– Bisogna che Pashenka ci mandi oggi stesso della marmellata di lamponi; bisogna preparargli una bevanda – disse Razumichin, sedendosi al suo posto e riprendendo a mangiare la zuppa e a bere la birra.
– E dove le prenderà i lamponi? – chiese Nastasia, tenendo il piattino sulle cinque dita aperte e filtrando il tè «attraverso lo zucchero».
– Le lamponi, amico mio, le troverai in un negozietto. Vedi, Rodja, qui è successa tutta una storia senza di te. Quando sei scappato via da me in quel modo subdolo senza dirmi dove andavi, mi è venuta una tale rabbia che ho deciso di cercarti e punirti. E quel stesso giorno mi sono messo all’opera. Ho camminato, camminato, chiesto, chiesto! Questo, l'appartamento attuale, l'avevo dimenticato; del resto, non l'avevo mai ricordato, perché non lo sapevo. Beh, e l'appartamento di prima, – ricordo solo che era a Piat'i Ugol'i, – la casa di Harlamov. Ho cercato, cercato questa casa di Harlamov, – e invece poi è venuto fuori che non era affatto la casa di Harlamov, ma di Bukha, – come a volte ci si confonde con i suoni! Beh, mi sono arrabbiato. Mi sono arrabbiato e sono andato, senza pensarci due volte, il giorno dopo all'ufficio anagrafe, e figurati: in due minuti mi hanno trovato lì. Sei registrato lì.
– Registrato!
– Ma certo; invece il generale Kobelev non sono riusciti a trovarlo lì davanti a me. Beh, è una lunga storia. Solo che appena sono piombato qui, mi sono subito informato su tutte le tue faccende; su tutte, fratellino, su tutte, so tutto; ecco, anche lei l’ha visto: ho conosciuto Nicodimo Fomich, mi hanno fatto vedere Il’ja Petrovich, il portiere, il signor Zametov, Aleksandr Grigor’evič, l’impiegato dell’ufficio locale, e infine anche Pashenka – quella è stata la ciliegina sulla torta; ecco, anche lei lo sa…
– Ti sei lasciato andare, – mormorò Nastasya, sorridendo maliziosamente.
– Ma lei è davvero in gamba, Nastasya Nikiforovna.
– Ma dai, che sciocco! – esclamò all’improvviso Nastasia, scoppiando a ridere. – E poi io sono una Petrova, non una Nikiforova – aggiunse di punto in bianco, una volta smesso di ridere.
– Lo apprezzeremo. Allora, fratello, per non dilungarmi troppo, volevo prima far passare qui una scarica elettrica ovunque, in modo da sradicare in un colpo solo tutti i pregiudizi della zona; ma Pashenka ha avuto la meglio. Io, fratello, non mi sarei mai aspettato che fosse così... avventata[29] ... eh? Cosa ne pensi?
Raskolnikov taceva, anche se non distoglieva da lui nemmeno per un istante il suo sguardo inquieto, e ora continuava a fissarlo con insistenza.
– E anche molto, – continuò Razumichin, senza lasciarsi turbare minimamente dal silenzio e come se assecondasse la risposta ricevuta, – e anche molto bene, sotto tutti i punti di vista.
– Guarda che bestia! – esclamò di nuovo Nastasia, alla quale quella conversazione procurava, a quanto pare, un'indicibile beatitudine.
– È un peccato, fratello, che tu non sia riuscito a prendere in mano la situazione fin dall'inizio. Con lei non bisognava comportarsi così. Dopotutto, ha un carattere, per così dire, davvero imprevedibile! Beh, del carattere ne parleremo dopo… Ma solo come, per esempio, fare in modo che lei non osasse mandarti il pranzo? O, per esempio, quella cambiale? Ma sei impazzito, a firmare cambiali! O, per esempio, quel matrimonio previsto, quando la figlia, Natal’ja Egorovna, era ancora viva… So tutto! Ma, del resto, vedo che è un argomento delicato e che ho fatto lo stupido; scusami. Ma a proposito di stupidità: cosa ne pensi, dopotutto Praskovja Pavlovna non è affatto, fratello, così stupida come si potrebbe supporre a prima vista, eh?
– Sì… – disse Raskolnikov, guardando altrove, ma capendo che era meglio assecondare la conversazione.
– Non è vero? – esclamò Razumichin, visibilmente contento di aver ricevuto una risposta – Ma non è mica intelligente, eh? Un carattere assolutamente, assolutamente inaspettato! Io, fratello, mi sento un po’ smarrito, te lo assicuro… Avrà ben quarant’anni. Lei dice trentasei, e ne ha tutto il diritto. Del resto, ti giuro che la giudico più intellettualmente, solo sulla base della metafisica; qui, fratello, si è creata una situazione così intricata che la tua algebra non c’entra nulla! Non capisco nulla! Beh, sono tutte sciocchezze, ma solo lei, vedendo che non sei più uno studente, che hai perso le lezioni e l’abito, e che dopo la morte della signorina non ha più motivo di tenerti come parente, si è improvvisamente spaventata; e siccome tu, da parte tua, ti sei rintanato in un angolo e non hai mantenuto nulla di com’era prima, lei ha pensato di cacciarti dall’appartamento. E da tempo nutriva questo intento, ma le dispiaceva per le cambiali. Inoltre, tu stesso assicuravi che la mamma avrebbe pagato...
– L'ho detto per la mia meschinità... Mia madre è quasi una mendicante... e io ho mentito per farmi tenere in casa e... sfamare, – disse Raskolnikov ad alta voce e con chiarezza.
– Sì, hai ragione. Il fatto è che proprio in quel momento è capitato il signor Chebarov, consigliere di corte e uomo d’affari. Pashenka non avrebbe mai osato fare nulla senza di lui, è davvero troppo timida; beh, un uomo d’affari non è timido e, com’era prevedibile, per prima cosa ha chiesto: c’è qualche speranza di incassare la cambiale? Risposta: c’è, perché c’è una mamma che, pur non mangiando lei stessa, con la sua pensione di centoventicinque rubli tirerà fuori i soldi per Rodenka, e c’è una sorellina che andrebbe in servitù per il fratellino. Su questo si è basato... Perché ti agiti? Io, fratello, ora ho scoperto tutti i tuoi segreti, non per niente sei stato sincero con Pashenka quando eri ancora in buoni rapporti con la famiglia, e ora te lo dico con affetto... Ecco il punto: un uomo onesto e sensibile si confida, mentre un uomo d'affari ascolta e mangia, e poi divora. Così lei ha ceduto questa cambiale, apparentemente come pagamento, a questo Chebarov, e lui l'ha richiesta formalmente, senza vergognarsi. Volevo dirgli, quando ho saputo tutto questo, così, per liberarmi la coscienza, di lasciar scorrere anch'io un po' d'acqua, ma in quel momento tra me e Pashenka c'era armonia, e ho ordinato di chiudere tutta la faccenda, cioè alla fonte, garantendomi che avresti pagato. Io, fratello, mi sono fatto garante per te, mi senti? Hanno chiamato Chebarov, gli hanno dato dieci zecchini in contanti e hanno restituito il documento, ed ecco che ho l'onore di presentarlo a voi – ora credono alla vostra parola – ecco, prendetelo, e l'ho strappato come si deve.
Razumichin posò sul tavolo la cambiale; Raskolnikov la guardò e, senza dire una parola, si voltò verso il muro. Anche Razumichin ne fu turbato.
– Vedo, fratello – disse dopo un minuto – che hai fatto di nuovo la figura dello sciocco. Pensavo di distrarti e di farti ridere con le mie chiacchiere, ma a quanto pare ti ho solo fatto arrabbiare.
– È te che non ho riconosciuto nel delirio? – chiese Raskolnikov, dopo aver taciuto anch’egli per un minuto e senza voltarsi.
– Me, e per questo motivo mi sono persino lasciato prendere dall’entusiasmo, specialmente quando ho citato Zametov.
– Zametov?.. Il segretario?.. A che scopo? – Raskolnikov si voltò di scatto e fissò Razumichin.
– Ma perché ti comporti così... Ti sei allarmato? Voleva conoscerti; lo ha voluto lui stesso, perché abbiamo parlato molto di te... Altrimenti da chi avrei saputo così tanto di te? È un ragazzo in gamba, fratello, meraviglioso... nel suo genere, naturalmente. Ora siamo amici; ci vediamo quasi ogni giorno. Infatti mi sono trasferito in questa zona. Non lo sai ancora? Mi sono trasferito da poco. Siamo stati da Laviza con lui un paio di volte. Ti ricordi Laviza, Laviza Ivanovna?
– Ho detto qualcosa di strano?
– Ma certo! Non eri in te.
– Di cosa stavo farneticando?
– Evosya! Di cosa stavi farneticando? Si sa bene di cosa si farnetica... Beh, fratello, ora, per non perdere tempo, al lavoro.
Si alzò dalla sedia e afferrò il berretto.
– Di cosa stavi farneticando?
– Ma dai, si sistemerà tutto! Non è che hai paura di qualche segreto? Non preoccuparti: non si è parlato affatto della caraffa. Ma di un certo bulldog, degli orecchini, di certe catenine, dell’Isola di Krestovsky, di un certo custode, di Nikodim Fomich, di Ilja Petrovich, l’assistente del sorvegliante, si è parlato molto. E poi si sono anche molto interessati ai vostri calzini, molto! Si lamentavano: «Datemelo», dicevano, «e basta». Zhametov cercava i tuoi calzini in ogni angolo e con le sue mani, lavate con il profumo e adornate di anelli, ti porgeva quella robaccia. Solo allora si calmavano e tenevano quella robaccia tra le mani per un giorno intero: non si riusciva a strappargliela. Probabilmente ora giace ancora da qualche parte sotto la tua coperta. E poi ha chiesto anche delle frange per i pantaloni, e con che pianto! Abbiamo cercato di capire: che frange ci sono lì? Ma non si capiva nulla... Bene, allora al lavoro! Ecco qui trentacinque rubli; ne prendo dieci, e tra un'ora e mezza presenterò un resoconto. Nel frattempo avviserò anche Zosim, anche se avrebbe dovuto essere qui già da un pezzo, visto che è mezzogiorno. E tu, Nastenka, passa più spesso a trovarmi senza di me, per le bevande o qualsiasi altra cosa desiderino... E a Pashenka dirò io stesso subito ciò che serve. Arrivederci!
– Chiama Pashenka! Ah, che muso astuto! – gli disse Nastasya dietro le spalle; poi aprì la porta e si mise ad ascoltare, ma non resistette e corse giù lei stessa. Era davvero molto curiosa di sapere di cosa parlasse lì con la padrona di casa; e in generale si vedeva che era completamente affascinata da Razumikhin.
Non appena la porta si chiuse dietro di lei, il malato si tolse la coperta di dosso e, come un pazzo, balzò giù dal letto. Con un'impazienza bruciante e convulsa, aspettava che se ne andassero al più presto, per mettersi subito al lavoro senza di loro. Ma a cosa, a quale lavoro? – sembrava quasi che ora, proprio di proposito, se ne fosse dimenticato. «Signore! Dimmi solo una cosa: sanno tutto o ancora no? E se lo sapessero già e facessero solo finta, mi prendessero in giro finché sono a letto, e poi entrassero all’improvviso e dicessero che è tutto noto da tempo e che loro facevano solo finta… Che cosa fare adesso? Ecco, l’ho dimenticato, come per caso, l’ho dimenticato all’improvviso, un attimo fa me lo ricordavo!»
Stava in mezzo alla stanza e, in preda a un tormentoso sconcerto, si guardava intorno; si avvicinò alla porta, la aprì, tese l'orecchio; ma non era quello. All'improvviso, come se si fosse ricordato, si precipitò verso l'angolo dove c'era un buco nella carta da parati, cominciò a esaminare tutto, infilò la mano nel buco, frugò, ma nemmeno quello era quello. Si avvicinò alla stufa, la aprì e cominciò a frugare nella cenere: pezzetti di frangia dei pantaloni e brandelli di una tasca strappata giacevano lì, proprio come li aveva lasciati allora, quindi nessuno aveva guardato! Allora si ricordò del calzino di cui Razumichin gli aveva appena parlato. È vero, eccolo lì sul divano, sotto la coperta, ma da allora si era talmente consumato e sporcato che, ovviamente, Zametov non riusciva a distinguerci nulla.
«Bah, Zametov!... l'ufficio!... Ma perché mi chiamano in ufficio? Dov'è la citazione? Bah!... mi sono confuso: era quello che mi chiedevano allora! Allora anch'io esaminavo il calzino, ma adesso... adesso ero malato. E perché è passato Zametov? Perché Razumichin l’ha portato qui?..» mormorò impotente, sedendosi di nuovo sul divano. «Che cos’è tutto questo? È un delirio che continua a tormentarmi o è realtà? Sembra realtà… Ah, mi sono ricordato: scappare! Scappare in fretta, assolutamente, assolutamente scappare! Sì… ma dove? E dov’è il mio abito! Non ci sono gli stivali! Li hanno portati via! Li hanno nascosti! Capisco! Ah, ecco il cappotto – non l’hanno visto! Ecco i soldi sul tavolo, grazie a Dio! Ecco la cambiale… Prenderò i soldi e me ne andrò, e affitterò un altro appartamento, non mi troveranno!.. Sì, e il tavolo con la corrispondenza? Lo troveranno! Razumichin lo troverà. Meglio scappare del tutto… lontano… in America, e farsene di loro! E prendere la cambiale… lì mi tornerà utile. Cos’altro prendere? Pensano che io sia malato! Non sanno nemmeno che posso camminare, eh, eh, eh!.. Ho capito dai loro occhi che sanno tutto! Basta solo scendere le scale! E se ci sono delle guardie, dei poliziotti! Che sarà mai! Ah, ecco, è rimasta della birra, mezza bottiglia, fredda!»
Afferrò la bottiglia, nella quale era rimasto ancora un bicchiere intero di birra, e la bevve d'un fiato con gusto, come per spegnere il fuoco che gli bruciava nel petto. Ma non era passato nemmeno un minuto che la birra gli diede alla testa, e un brivido leggero e persino piacevole gli percorse la schiena. Si sdraiò e si coprì con la coperta. I suoi pensieri, già malati e sconnessi, cominciarono a confondersi sempre di più, e ben presto un sonno leggero e piacevole lo avvolse. Con piacere cercò con la testa un posto sul cuscino, si avvolse più strettamente nella morbida coperta di ovatta, che ora lo ricopriva al posto della vecchia giacca a vento strappata, sospirò piano e si addormentò in un sonno profondo, forte e benefico.
Si svegliò sentendo che qualcuno era entrato nella stanza, aprì gli occhi e vide Razumichin che aveva spalancato la porta e se ne stava sulla soglia, indeciso: entrare o no? Raskolnikov si alzò rapidamente dal divano e lo guardò, come se cercasse di ricordare qualcosa.
– Ah, non dormi, eccomi qui! Nastasia, porta qui il fagotto! – gridò Razumichin al piano di sotto. – Tra poco avrai il resoconto...
– Che ora è? – chiese Raskolnikov, guardandosi intorno con apprensione.
– Beh, fratello, hai dormito bene: fuori è sera, saranno le sei. Hai dormito più di sei ore…
– Dio mio! Ma chi sono io...!
– E che c'è di strano? Alla salute! Che fretta c'è? Hai un appuntamento, forse? Adesso abbiamo tutto il tempo del mondo. Ti aspetto già da tre ore; sono passato un paio di volte, ma dormivi. Sono andato due volte da Zosimov: non c'era in casa, tutto qui! Ma non importa, tornerà!.. Sono uscito anche per sbrigare alcune faccende. Oggi mi sono trasferito, mi sono trasferito definitivamente, da mio zio. Adesso ho uno zio... Ma al diavolo, al lavoro! Dammi quel fagotto, Nastenka. Adesso... E tu, fratello, come ti senti?
– Sto bene; non sono malato... Razumikhin, sei qui da molto?
– Ti dico che sono qui da tre ore.
– No, e prima?
– Prima di cosa?
– Da quanto tempo vieni qui?
– Ma te l’ho appena raccontato: non te lo ricordi?
Raskolnikov si mise a riflettere. Gli sembrava che tutto ciò fosse stato un sogno. Non riusciva a ricordarlo e guardò Razumikhin con aria interrogativa.
– Ehm! – disse quello, – hai dimenticato! Mi sembrava ancora poco fa che tu non fossi ancora in te… Ora ti sei ripreso dal sonno… Davvero, hai un aspetto decisamente migliore. Bravo! Ma veniamo al punto! Adesso ti ricorderai. Guarda qui, caro amico.
Cominciò a sciogliere il nodo, al quale, a quanto pareva, era estremamente interessato.
– Senti, fratello, credimi, era una cosa che mi stava particolarmente a cuore. Dopotutto, bisogna pur farti diventare un uomo. Cominciamo: partiamo dall’alto. Vedi questo berretto? – esordì, tirando fuori da un fagotto un berretto piuttosto carino, ma allo stesso tempo molto comune ed economico. – Mi permetti di provarlo?
– Più tardi, dopo – disse Raskolnikov, scacciandolo con un gesto scontroso.
– No, fratello Rodja, non opporre resistenza, poi sarà troppo tardi; e poi non dormirò tutta la notte, perché l’ho comprato a caso, senza misura. Perfetta! – esclamò solennemente, dopo averla provata – proprio della misura giusta! Il copricapo, fratello, è la cosa più importante dell’abbigliamento, una sorta di biglietto da visita. Tolstjakov, il mio amico, è costretto ogni volta a togliersi il cappello quando entra in un luogo pubblico dove tutti gli altri stanno in cappello o in berretto. Tutti pensano che lo faccia per servilismo, mentre lui lo fa semplicemente perché si vergogna del suo nido d’uccello: che uomo timido! Ebbene, Nastenka, ecco qui due copricapi: questo palmerston (tirò fuori da un angolo il cappello rotondo e deformato di Raskolnikov, che, non si sa perché, chiamò palmerston) o questo gingillo da gioielliere? Valutalo, Rodja, quanto pensi che abbia pagato? Nastasya? – si rivolse a lei, vedendo che lui taceva.
– Avrà dato due grivna, – rispose Nastasia.
– Due grivna, sciocca! – gridò lui, offeso – Oggi con due grivna non si compra nemmeno te: otto grivna! E questo solo perché è di seconda mano. È vero, c’è un accordo: se lo consumi, l’anno prossimo te ne danno un altro gratis, giuro! Bene, passiamo ora agli Stati Uniti d’America, come li chiamavamo al liceo. Ti avverto, vado fiero di questi pantaloni! – e stese davanti a Raskolnikov dei pantaloni grigi, di un leggero tessuto di lana estivo – né un buco, né una macchia, e nel frattempo sono abbastanza decenti, sebbene logori; lo stesso vale per il gilet, in tinta unita, come richiede la moda. E il fatto che siano logori, in verità, è anche meglio: più morbidi, più delicati. Vedi, Rodja, per fare carriera nel mondo, basta, secondo me, osservare sempre la stagione; se a gennaio non hai bisogno di asparagi, risparmierai qualche centesimo nel portafoglio; lo stesso vale per questo acquisto. Oggi è la stagione estiva, e io ho fatto un acquisto estivo, perché in autunno la stagione richiederà comunque tessuti più pesanti, quindi dovrò buttarli via... tanto più che a quel punto tutto questo avrà già avuto il tempo di rovinarsi da solo, se non per l’intensificarsi del lusso, almeno per i disordini interni. Beh, valuta! Quanto, secondo te? Due rubli e venticinque copeek! E ricorda, sempre con la stessa condizione: se li consumi, l'anno prossimo ne prendi altri gratis! Nel negozio di Fedyaev non si fa altrimenti: una volta pagato, basta per tutta la vita, perché un'altra volta non ci andrai nemmeno tu. Bene, passiamo ora agli stivali: come sono? Si vede che sono un po' logori, ma ti basteranno per un paio di mesi, perché sono di fattura straniera e la merce è d'importazione: il segretario dell'ambasciata inglese li ha venduti al mercatino della settimana scorsa; li ha portati solo sei giorni, ma aveva davvero bisogno di soldi. Il prezzo è di un rublo e cinquanta copeek. Ti va bene?
– Sì, forse non è il caso! – osservò Nastasia.
– Non va bene! E questo cos'è? – e tirò fuori dalla tasca un vecchio stivale di Raskolnikov, incrostato, tutto incollato di fango secco e bucato – ne avevo preso uno di riserva, e mi hanno rifatto la misura giusta in base a questo mostro. Tutta la faccenda si svolse in modo cordiale. E per quanto riguarda la biancheria, ci accordammo con la padrona di casa. Ecco, innanzitutto, tre camicie, di tela, ma con il colletto alla moda… Bene, allora: otto grivna per la casacca, due rubli e venticinque per il resto dell’abbigliamento, per un totale di tre rubli e cinque copeek; un rublo e cinquanta per gli stivali – perché sono davvero molto belli – per un totale di quattro rubli e cinquantacinque copeek, più cinque rubli per tutta la biancheria – abbiamo negoziato all’ingrosso – per un totale esatto di nove rubli e cinquantacinque copeek. Quarantacinque kopek di resto, in monete da cinque kopek, ecco, prego di prendere, e così, Rodja, ora sei di nuovo completamente vestito, perché, a mio parere, il tuo cappotto non solo può ancora servire, ma ha persino un aspetto di particolare nobiltà: che senso ha ordinare da Scharmer! Per quanto riguarda le calze e tutto il resto, lascio a te la scelta; ci restano venticinque rubli, e non preoccuparti di Pashenka e del pagamento dell’affitto; te l’ho detto: il credito è illimitato. E ora, fratello, lascia che ti cambi la biancheria, altrimenti, a quanto pare, la malattia si è annidata proprio nella camicia…
– Lascia stare! Non voglio! – si sbrigò Raskolnikov, che ascoltava con disgusto il racconto teso e giocoso di Razumichin sull’acquisto del vestito…
– È impossibile, fratello; con cosa avrei dovuto calpestare gli stivali! – insisteva Razumichin. – Nastya, non vergognarti, aiutami, ecco così! – e, nonostante la resistenza di Raskolnikov, gli cambiò comunque la biancheria. Questi si accasciò contro la testata del letto e per un paio di minuti non disse una parola.
«Non la smetteranno mai!» – pensò. – Con quali soldi è stato comprato tutto questo? – chiese infine, guardando il muro.
– Soldi? Ma dai! Con i tuoi, ovviamente. Poco fa è venuto un operaio, da Vahrushin, mandato dalla mamma; o hai dimenticato anche questo?
«Ora ricordo...» disse Raskolnikov dopo una lunga e cupa riflessione. Razumichin, accigliato, lo guardava con apprensione.
La porta si aprì ed entrò un uomo alto e robusto, che a Raskolnikov sembrava già vagamente familiare.
– Zosimov! Finalmente! – esclamò Razumichin, rallegrandosi.