Capitolo Quattro

Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в очках и с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце. Было ему лет двадцать семь. Одет он был в широком щегольском легком пальто, в светлых летних брюках, и вообще все было на нем широко, щегольское и с иголочки; белье безукоризненное, цепь к часам массивная. Манера его была медленная, как будто вялая и в то же время изученно-развязная; претензия, впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно. Все его знавшие находили его человеком тяжелым, но говорили, что свое дело знает.
– Я, брат, два раза к тебе заходил… Видишь, очнулся! – крикнул Разумихин.
– Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? – обратился Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
– Да все хандрит, – продолжал Разумихин, – белье мы ему сейчас переменили, так чуть не заплакал.
– Понятное дело; белье можно бы и после, коль сам не желает… Пульс славный. Голова-то все еще немного болит, а?
– Я здоров, я совершенно здоров! – настойчиво и раздражительно проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами, но тотчас же повалился опять на подушку и оборотился к стене. Зосимов пристально наблюдал его.
– Очень хорошо… все как следует, – вяло произнес он. – Ел что-нибудь?
Ему рассказали и спросили, что можно давать.
– Да все можно давать… Супу, чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать, ну и говядины тоже не надо, и… ну, да чего тут болтать-то! – Он переглянулся с Разумихиным. – Микстуру прочь, и всё прочь, а завтра я посмотрю… Оно бы и сегодня… ну, да…
– Завтра вечером я его гулять веду! – решил Разумихин, – в Юсупов сад, а потом в «Пале де Кристаль» зайдем.
– Завтра-то я бы его и шевелить не стал, а впрочем… немножко… ну, да там увидим.
– Эх, досада, сегодня я как раз новоселье справляю, два шага; вот бы и он. Хоть бы на диване полежал между нами! Ты-то будешь? – обратился вдруг Разумихин к Зосимову, – не забудь смотри, обещал.
– Пожалуй, попозже разве. Что ты там устроил?
– Да ничего, чай, водка, селедка. Пирог подадут: свои соберутся.
– Кто именно?
– Да всё здешние и всё почти новые, право, – кроме разве старого дяди, да и тот новый: вчера только в Петербург приехал, по каким-то там делишкам; в пять лет по разу и видимся.
– Кто такой?
– Да прозябал всю жизнь уездным почтмейстером… пенсионишко получает, шестьдесят пять лет, не стоит и говорить… Я его, впрочем, люблю. Порфирий Петрович придет: здешний пристав следственных дел… правовед. Да, ведь ты знаешь…
– Он тоже какой-то твой родственник?
– Самый дальний какой-то; да ты что хмуришься? Что вы поругались-то раз, так ты, пожалуй, и не придешь?
– А наплевать мне на него…
– И всего лучше. Ну, а там – студенты, учитель, чиновник один, музыкант один, офицер, Заметов…
– Скажи мне, пожалуйста, что может быть общего у тебя или вот у него, – Зосимов кивнул на Раскольникова, – с каким-нибудь там Заметовым?
– Ох уж эти брюзгливые! Принципы!.. и весь-то ты на принципах, как на пружинах; повернуться по своей воле не смеет; а по-моему, хорош человек, – вот и принцип, и знать я ничего не хочу. Заметов человек чудеснейший.
– И руки греет.
– Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж, что греет! – крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, – я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть – так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
– Это мало; я за тебя две дам…
– А я за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, – не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
– Желательно знать.
– Да все по делу о маляре, то есть о красильщике… Уж мы его вытащим! А впрочем, теперь и беды никакой. Дело совсем, совсем теперь очевидное! Мы только пару поддадим.
– Какой там еще красильщик?
– Как, разве я не рассказывал? Аль нет? Да бишь я тебе только начало рассказывал… вот, про убийство старухи-то закладчицы, чиновницы… ну, тут и красильщик теперь замешался…
– Да про убийство это я и прежде твоего слышал и этим делом даже интересуюсь… отчасти… по одному случаю… и в газетах читал! А вот…
– Лизавету-то тоже убили! – брякнула вдруг Настасья, обращаясь к Раскольникову. Она все время оставалась в комнате, прижавшись подле двери, и слушала.
– Лизавету? – пробормотал Раскольников едва слышным голосом.
– А Лизавету, торговку-то, аль не знаешь? Она сюда вниз ходила. Еще тебе рубаху чинила.
Раскольников оборотился к стене, где на грязных желтых обоях с белыми цветочками выбрал один неуклюжий белый цветок, с какими-то коричневыми черточками, и стал рассматривать: сколько в нем листиков, какие на листиках зазубринки и сколько черточек? Он чувствовал, что у него онемели руки и ноги, точно отнялись, но и не попробовал шевельнуться и упорно глядел на цветок.
– Ну так что ж красильщик? – с каким-то особенным неудовольствием перебил Зосимов болтовню Настасьи. Та вздохнула и замолчала.
– А тоже в убийцы записали! – с жаром продолжал Разумихин.
– Улики, что ль, какие?
– Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала они забрали и заподозрили этих, как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
Зосимов любопытно посмотрел на Раскольникова; тот не шевелился.
– А знаешь что, Разумихин? Посмотрю я на тебя: какой ты, однако же, хлопотун, – заметил Зосимов.
– Это пусть, а все-таки вытащим! – крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. – Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником – отперта: ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
– Да не горячись; их просто задержали; нельзя же… Кстати: я ведь этого Коха встречал; он ведь, оказалось, у старухи вещи просроченные скупал? а?
– Да, мошенник какой-то! Он и векселя тоже скупает. Промышленник. Да черт с ним! Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
– А ты с фактами обращаться умеешь?
– Да ведь нельзя же молчать, когда чувствуешь, ощупом чувствуешь, что вот мог бы делу помочь, кабы… Эх!.. Ты дело-то подробно знаешь?
– Да вот про красильщика жду.
– Да, бишь! Ну, слушай историю: ровно на третий день после убийства, поутру, когда они там нянчились еще с Кохом да Пестряковым, – хотя те каждый свой шаг доказали: очевидность кричит! – объявляется вдруг самый неожиданный факт. Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр с золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, – день и час! вникаешь? – работник красильщик, который и до этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку, с золотыми сережками и с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? – объявил, что на панели поднял. Больше я его на том не расспрашивал, – это Душкин-то говорит, – а вынес ему билетик – рубль то есть, – потому-де думал, что не мне, так другому заложит; все одно – пропьет, а пусть лучше у меня вещь лежит: дальше-де положишь, ближе возьмешь, а объявится что аль слухи пойдут, тут я и преставлю». Ну, конечно, бабушкин сон рассказывает, врет, как лошадь, потому я этого Душкина знаю, сам он закладчик и краденое прячет, и тридцатирублевую вещь не для того, чтоб «преставить», у Миколая подтибрил. Просто струсил. Ну да к черту, слушай; продолжает Душкин: «А крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмалетства, нашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы сами рязанские. А Миколай хоть не пьяница, а выпивает, и известно нам было, что он в ефтом самом доме работает, красит, вместе с Митрием, а с Митрием они из однех местов. И получимши билетик, он его тотчас разменял, выпил зараз два стаканчика, сдачу взял и пошел, а Митрея я с ним в тот час не видал. А на другой день прослышали мы, что Алену Ивановну и сестрицу их Лизавету Ивановну топором убили, а мы их знавали-с, и взяло меня тут сумление насчет серег, – потому известно нам было, что покойница под вещи деньги давала. Пошел я к ним в дом и стал осторожно про себя узнавать, тихими стопами, и перво-наперво спросил: тут ли Миколай? И сказывал Митрей, что Миколай загулял, пришел домой на рассвете, пьяный, дома пробыл примерно десять минут и опять ушел, а Митрей уж его потом не видал и работу один доканчивает. А работа у них по одной лестнице с убитыми, во втором этаже. Слышамши все это, мы тогда никому ничего не открыли, – это Душкин говорит, – а про убийство все, что могли, разузнали и воротились домой всё в том же нашем сумлении. А сегодня поутру, в восемь часов, – то есть это на третий-то день, понимаешь? – вижу, входит ко мне Миколай, не тверезый, да и не то чтоб очень пьяный, а понимать разговор может. Сел на лавку, молчит. А опричь него в распивочной на ту пору был всего один человек посторонний, да еще спал на лавке другой, по знакомству, да двое наших мальчишков-с. „Видел, спрашиваю, Митрея?“ – „Нет, говорит, не видал“. – „И здесь не был?“ – „Не был, говорит, с третьего дни“. – „А ноне где ночевал?“ – „А на Песках, говорит, у коломенских“. – „А где, говорю, тогда серьги взял?“ – „А на панели нашел“, – и говорит он это так, как будто бы неподобно и не глядя. „А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?“ – „Нет, говорит, не слыхал“, – а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно мел. Я, этта, ему рассказываю, смотрю, а он за шапку и начал вставать. Тут и захотел я его задержать: „Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?“ А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то выхожу: как он тут от меня прыснет, да на улицу, да бегом, да в проулок, – только я и видел его. Тут я и сумления моего решился, потому его грех, как есть…»
– Еще бы!.. – проговорил Зосимов.
– Стой! Конца слушай! Пустились, разумеется, со всех ног Миколая разыскивать: Душкина задержали и обыск произвели, Митрея тоже; пораспотрошили и коломенских, – только вдруг третьего дня и приводят самого Миколая: задержали его близ—ской заставы, на постоялом дворе. Пришел он туда, снял с себя крест, серебряный, и попросил за крест шкалик. Дали. Погодя немного минут, баба в коровник пошла и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал на обрубок и хочет себе петлю на шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: «Так вот ты каков!» – «А ведите меня, говорит, в такую-то часть, во всем повинюсь». Ну, его с надлежащими онёрами[30] и представили в такую-то часть, сюда то есть. Ну то, се, кто, как, сколько лет – «двадцать два» – и прочее и прочее. Вопрос: «Как работали с Митреем, не видали ль кого по лестнице, вот в таком-то и таком-то часу?» Ответ: «Известно, проходили, может, люди какие, да нам не в примету». – «А не слыхали ль чего, шуму какого и прочего?» – «Ничего не слыхали такого особенного». – «А было ль известно тебе, Миколаю, в тот самый день, что такую-то вдову в такой-то день и час с сестрой ее убили и ограбили?» – «Знать не знаю, ведать не ведаю. Впервой от Афанасия Павлыча, на третьи сутки, в распивошной услыхал». – «А где серьги взял?» – «На панели нашел». – «Почему на другой день не явился с Митреем на работу?» – «Потому, этта, я загулял». – «А где гулял?» – «А там-то и там-то». – «Почему бежал от Душкина?» – «Потому уж испугались мы тогда очинна». – «Чего испугался?» – «А што засудят». – «Как же ты мог испугаться того, коли ты чувствуешь себя ни в чем не виновным?..» Ну, веришь иль не веришь, Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали! Каково? Каково?
– Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
– Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то свою понимают! Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали, ну и повинился: «Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой мы с Митреем мазали». – «Каким таким манером?» – «А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул, этта, он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним. И бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить – набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи. А потом Митька ослободился да на улицу и побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, – потому прибираться надоть бы было. Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет. Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил. Смотрю, лежит, в гумаге завернута. Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие, крючочки-то мы, этта, поснимали – ан в коробке-то серьги…»
– За дверьми? За дверями лежала? За дверями? – вскричал вдруг Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно приподнялся, опираясь рукой, на диване.
– Да… а что? Что с тобой? Чего ты так? – Разумихин тоже приподнялся с места.
– Ничего!.. – едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на подушку и опять отворачиваясь к стене. Все помолчали немного.
– Задремал, должно быть, спросонья, – проговорил, наконец, Разумихин, вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак головой.
– Ну, продолжай же, – сказал Зосимов, – что дальше?
– Да что дальше? Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и квартиру и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно, получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же загулял. А про убийство подтверждает прежнее: «Знать не знаю, ведать не ведаю, только на третий день услыхал». – «А зачем же ты до сих пор не являлся?» – «Со страху». – «А повеситься зачем хотел?» – «От думы». – «От какой думы? – „А што засудят“. Ну, вот и вся история. Теперь, как думаешь, что они отсюда извлекли?
– Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт. Не на волю ж выпустить твоего красильщика?
– Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали! У них уж и сомнений нет никаких…
– Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, – согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при таком следствии.
– Как попали! Как попали? – вскричал Разумихин, – и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, – неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
– Святейшая правда! Однако ж сам признался, что с первого разу солгал?
– Слушай меня. Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика встал и в подворотню входил об руку с дамою, – все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил. Лежат они поперек дороги и проход загораживают; их ругают со всех сторон, а они, «как малые ребята» (буквальное выражение свидетелей), лежат друг на друге, визжат, дерутся и хохочут, оба хохочут взапуски, с самыми смешными рожами, и один другого догонять, точно дети, на улицу выбежали. Слышал? Теперь строго заметь себе: тела наверху еще теплые, слышишь, теплые, так нашли их! Если убили они, или только один Николай, и при этом ограбили сундуки со взломом, или только участвовали чем-нибудь в грабеже, то позволь тебе задать всего только один вопрос: сходится ли подобное душевное настроение, то есть взвизги, хохот, ребяческая драка под воротами, – с топорами, с кровью, с злодейскою хитростью, осторожностью, грабежом? Тотчас же убили, всего каких-нибудь пять или десять минут назад, – потому так выходит, тела еще теплые, – и вдруг, бросив и тела и квартиру отпертую и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
– Конечно, странно! Разумеется, невозможно, но…
– Нет, брат, не но, а если серьги, в тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру – однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, – то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и тем паче что они факты неотразимые. А как ты думаешь, по характеру нашей юриспруденции, примут или способны ль они принять такой факт, – основанный единственно только на одной психологической невозможности, на одном только душевном настроении, – за факт неотразимый и все обвинительные и вещественные факты, каковы бы они ни были, разрушающий? Нет, не примут, не примут ни за что, потому-де коробку нашли, и человек удавиться хотел, «чего не могло быть, если б не чувствовал себя виноватым!». Вот капитальный вопрос, вот из чего горячусь я! Пойми!
– Да я и вижу, что ты горячишься. Постой, забыл спросить: чем доказано, что коробка с серьгами действительно из старухина сундука?
– Это доказано, – отвечал Разумихин, нахмурясь и как бы нехотя. – Кох узнал вещь и закладчика указал, а тот положительно доказал, что вещь точно его.
– Плохо. Теперь еще: не видал ли кто-нибудь Николая в то время, когда Кох да Пестряков наверх прошли, и нельзя ли это чем-нибудь доказать?
– То-то и есть, что никто не видал, – отвечал Разумихин с досадой, – то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их не заметили, когда наверх проходили, хотя их свидетельство и не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания не обратили и не помним точно, были ли там в ту минуту работники, или нет».
– Гм. Стало быть, всего только и есть оправдания, что тузили друг друга и хохотали. Положим, это сильное доказательство, но… Позволь теперь: как же ты сам-то весь факт объясняешь? Находку серег чем объясняешь, коли действительно он их так нашел, как показывает?
– Чем объясняю? Да чего тут объяснять: дело ясное! По крайней мере, дорога, по которой надо дело вести, ясна и доказана, и именно коробка доказала ее. Настоящий убийца обронил эти серьги. Убийца был наверху, когда Кох и Пестряков стучались, и сидел на запоре. Кох сдурил и пошел вниз; тут убийца выскочил и побежал тоже вниз, потому никакого другого у него не было выхода. На лестнице спрятался он от Коха, Пестрякова и дворника в пустую квартиру, именно в ту минуту, когда Дмитрий и Николай из нее выбежали, простоял за дверью, когда дворник и те проходили наверх, переждал, пока затихли шаги, и сошел себе вниз преспокойно, ровно в ту самую минуту, когда Дмитрий с Николаем на улицу выбежали, и все разошлись, и никого под воротами не осталось. Может, и видели его, да не заметили; мало ли народу проходит? А коробку он выронил из кармана, когда за дверью стоял, и не заметил, что выронил, потому не до того ему было. Коробка же ясно доказывает, что он именно там стоял. Вот и вся штука!
– Хитро! Нет, брат, это хитро. Это хитрее всего!
– Да почему же, почему же?
– Да потому что слишком уж все удачно сошлось… и сплелось… точно как на театре.
– Э-эх! – вскричал было Разумихин, но в эту минуту отворилась дверь, и вошло одно новое, не знакомое ни одному из присутствующих, лицо.

Zosimov era un uomo alto e grasso, con un viso tondo e pallido, rasato di fresco, con capelli lisci e biondi, occhiali e un grosso anello d'oro al dito gonfio di grasso. Aveva ventisette anni. Indossava un ampio cappotto leggero da dandy, pantaloni estivi chiari, e in generale tutto ciò che indossava era ampio, elegante e nuovo di zecca; la biancheria era impeccabile, la catena dell'orologio massiccia. I suoi modi erano lenti, come se fosse indolente e allo stesso tempo studiatamente disinvolto; la pretenziosità, peraltro nascosta con grande sforzo, traspariva di tanto in tanto. Tutti quelli che lo conoscevano lo trovavano un tipo pesante, ma dicevano che sapeva il fatto suo.
– Io, fratello, sono passato a trovarti due volte… Vedi, si è svegliato! – esclamò Razumichin.
– Lo vedo, lo vedo; ebbene, come ci sentiamo adesso, eh? – si rivolse Zosimov a Raskolnikov, fissandolo attentamente e sedendosi accanto a lui sul divano, ai suoi piedi, dove immediatamente si lasciò cadere il più possibile.
– È tutto depresso – continuò Razumichin – gli abbiamo appena cambiato le lenzuola e ha quasi pianto.
– È comprensibile; si poteva cambiare la biancheria anche dopo, se lui non voleva… Il polso è buono. La testa gli fa ancora un po’ male, eh?
– Sto bene, sto benissimo! – disse Raskolnikov con tono insistente e irritato, sollevandosi all’improvviso sul divano e facendo lampeggiare gli occhi, ma ricadendo subito sul cuscino e voltandosi verso il muro. Zosim lo osservava attentamente.
– Molto bene… tutto a posto – disse con tono fiacco. – Ha mangiato qualcosa?
Glielo hanno detto e gli hanno chiesto cosa si può dare.
– Sì, si può dargli di tutto… Zuppa, tè… Funghi e cetrioli, ovviamente, no, e nemmeno manzo, e… beh, ma che senso ha chiacchierare qui! – Scambiò un’occhiata con Razumichin. – Via la medicina, via tutto, e domani vedrò… Avrei fatto anche oggi… beh, sì…
– Domani sera lo porto a fare una passeggiata! – decise Razumichin, – al giardino degli Yusupov, e poi faremo un salto al «Palais de Cristal».
– Domani non lo toccherei nemmeno, ma d’altronde… un po’… beh, vedremo lì.
– Ah, che peccato, proprio oggi festeggio l'inaugurazione della nuova casa, a due passi da qui; se solo ci fosse anche lui. Almeno si sarebbe potuto sdraiare sul divano tra noi! Tu ci sarai? – si rivolse all'improvviso Razumichin a Zosimov – non dimenticartelo, promesso.
– Forse più tardi. Che cosa hai organizzato lì?
– Niente di che, tè, vodka, aringhe. Serviranno una torta: si riuniranno i nostri.
– Chi, esattamente?
– Tutti di qui e quasi tutti nuovi, davvero, – tranne forse il vecchio zio, e anche lui è nuovo: è arrivato ieri a San Pietroburgo per qualche faccenda; ci vediamo una volta ogni cinque anni.
– Chi è?
– Beh, ha vegetato tutta la vita come direttore dell’ufficio postale della contea… riceve una pensiona, ha sessantacinque anni, non c’è nemmeno bisogno di dirlo… Io, comunque, gli voglio bene. Verrà Porfirij Petrovich: il funzionario locale incaricato delle indagini… un giurista. Sì, lo conosci…
– Anche lui è un tuo parente?
– Un lontano parente; ma perché ti accigli? Solo perché avete litigato una volta, non verrai?
– Ma non me ne frega niente di lui...
– Meglio così. Beh, e poi ci sono gli studenti, l’insegnante, un funzionario, un musicista, un ufficiale, Zametov…
– Dimmi, per favore, cosa può esserci in comune tra te o lui – Zosimovo indicò Raskolnikov – e un certo Zametov?
– Ah, questi brontoloni! I principi!... Tu sei tutto principi, come se fossi su delle molle; non osi muoverti di tua spontanea volontà; ma secondo me, se una persona è a posto, ecco il principio, e non voglio sapere nient’altro. Zametov è una persona meravigliosa.
– E si scalda le mani.
– Beh, ti scalda le mani, e chi se ne frega! E allora, che ti scalda! – gridò all’improvviso Razumichin, irritandosi in modo un po’ innaturale, – ti ho forse lodato per il fatto che ti scalda le mani? Ho detto che è semplicemente una brava persona a modo suo! E a dire il vero, se si considerano tutti i generi, quanti uomini buoni rimarrebbero? Sono sicuro che per me darebbero solo una cipolla arrosto con le interiora, e anche quella solo se ci fossi tu in più!
– Non basta; io ne darò due per te...
– E io per te solo una! Continua a scherzare! Il ragazzo è ancora giovane, gli strapperò ancora i capelli, perché bisogna attirarlo, non respingerlo. Chi respinge una persona non la corregge, tanto meno un ragazzo. Con un ragazzo bisogna essere due volte più cauti. Eh, voi progressisti ottusi, non capite proprio niente! Non rispettate le persone, fate un torto a voi stessi... E se vuoi saperlo, forse tra noi è nata una certa intesa.
– È meglio saperlo.
– Sì, tutto riguarda il caso del pittore, cioè del tintore… Lo tireremo fuori! E comunque, ora non c’è nessun problema. La faccenda è ormai del tutto, del tutto evidente! Diamo solo un paio di colpi.
– Che tinto c'entra?
– Come, non te l'avevo raccontato? O no? Cioè, ti avevo raccontato solo l'inizio... ecco, dell'omicidio di quella vecchia prestatrice, quella funzionaria... beh, ora c'è di mezzo anche il tintore...
– Sì, dell’omicidio ne avevo sentito parlare prima di te e la faccenda mi interessa persino… in parte… per un motivo particolare… e l’ho letto anche sui giornali! Ma ecco…
– Anche Lizaveta è stata uccisa! – sbottò all’improvviso Nastasia, rivolgendosi a Raskolnikov. Era rimasta tutto il tempo nella stanza, rannicchiata vicino alla porta, ad ascoltare.
– Lizaveta? – mormorò Raskolnikov con voce appena udibile.
– E Lizaveta, la venditrice, non la conosci? Veniva qui al piano di sotto. Ti ha anche rammendato una camicia.
Raskolnikov si voltò verso la parete, dove, sulla carta da parati gialla e sporca con fiorellini bianchi, scelse un goffo fiore bianco, con delle striscioline marroni, e cominciò a osservarlo: quante foglioline c'erano, che tipo di dentellature avevano le foglioline e quante striscioline c'erano? Sentiva che le mani e le gambe gli si erano intorpidite, come se gli fossero state tolte, ma non provò nemmeno a muoversi e continuò a fissare ostinatamente il fiore.
– Allora, che ne dici, tintore? – con una certa particolare insoddisfazione, Zosim interruppe le chiacchiere di Nastasia. Lei sospirò e tacque.
– E hanno scritto anche lui tra gli assassini! – continuò con veemenza Razumichin.
– Che prove ci sono, di che tipo?
– Al diavolo le prove! Anzi, è proprio una prova, anche se questa prova non è una prova, ecco cosa bisogna dimostrare! È esattamente come quando all’inizio hanno arrestato e sospettato quei due, come si chiamavano… Koh e Pestryakov. Che schifo! Che stupidaggine, mi fa persino venire la nausea! Pestryakov, forse, oggi passerà da me... A proposito, Rodya, tu sai già questa cosa, è successo prima della malattia, proprio il giorno prima che tu svenissi in ufficio, quando lì ne parlavano...
Zosimov guardò con curiosità Raskolnikov; questi non si mosse.
– Sai una cosa, Razumichin? Ti guardo e vedo che sei proprio un tipo irrequieto – osservò Zosimov.
– Lascia stare, ma lo tireremo fuori comunque! – gridò Razumichin, battendo il pugno sul tavolo. – Dopotutto, cosa c’è di più offensivo? Non è che mentono; la menzogna si può sempre perdonare; la menzogna è una cosa carina, perché porta alla verità. No, la cosa fastidiosa è che mentono, e per di più adorano le loro stesse bugie. Io rispetto Porfirij, ma… Insomma, cosa li ha confusi, per esempio, in primo luogo? La porta era chiusa a chiave, e quando sono arrivati con il custode era aperta: beh, quindi Koch e Pestryakov l’hanno ucciso! Ecco la loro logica.
– Non ti scaldare; li hanno semplicemente trattenuti; non si può... A proposito: ho incontrato questo Koch; a quanto pare, comprava roba scaduta da una vecchia, eh?
– Sì, è un imbroglione! Compra anche le cambiali. Un industriale. Ma al diavolo! Sai perché mi arrabbio, lo capisci? Mi arrabbio per la loro routine decrepita, volgare, incrostata… E invece, proprio in questo caso, si può aprire una strada completamente nuova. Solo sulla base di dati psicologici si può dimostrare come si debba arrivare alla vera pista. «Abbiamo, diciamo, i fatti!» Ma i fatti non sono tutto; almeno la metà del lavoro sta nel saperli gestire!
– E tu sai come trattare i fatti?
– Ma non si può tacere quando si sente, si intuisce, che si potrebbe aiutare il caso, se... Eh! Conosci il caso nei dettagli?
– Sto aspettando notizie sul tintore.
– Ma certo! Beh, ascolta questa storia: proprio il terzo giorno dopo l’omicidio, di mattina, mentre stavano ancora perdendo tempo con Koch e Pestryakov – anche se quei due avevano dimostrato ogni loro mossa: l’evidenza è lampante! – viene improvvisamente alla luce il fatto più inaspettato. Un certo contadino, Dushkin, gestore di una betola proprio di fronte a quella stessa casa, si presenta in ufficio e porta un astuccio da gioielli con degli orecchini d’oro e racconta tutta la storia: «È venuto da me di corsa la sera, il terzo giorno, verso le nove – il giorno e l’ora! Capisci? – Un operaio tintore, che era già venuto da me durante il giorno, Nikolaj, mi ha portato una scatola con orecchini d’oro e pietre, e mi ha chiesto due rubli in prestito, e quando gli ho chiesto: dove li hai presi? – ha detto che li aveva trovati per strada. Non gli ho fatto altre domande, – dice Duskin, – ma gli ho dato un biglietto – cioè un rublo, – perché pensavo che se non lo avrebbe dato a me, lo avrebbe dato a qualcun altro; tanto li sperpererà, e meglio che l'oggetto stia da me: più lontano lo metti, più vicino lo prendi, e se si scopre qualcosa o girano voci, allora lo restituirò». Beh, certo, la nonna racconta un sogno, mente come un mulo, perché conosco questo Duškin, lui stesso è un prestatore su pegno e nasconde la refurtiva, e non ha rubato a Nikolaj un oggetto da trenta rubli per «venderlo». Si è semplicemente spaventato. Ma al diavolo, ascolta; continua Duškin: «E quel contadino, Nikolaj Dement'ev, lo conosco fin da quando ero piccolo, della nostra provincia e del nostro distretto, Zarajskij, perché noi stessi siamo di Rjazan. E Mikolaj, anche se non è un ubriacone, beve, e sapevamo che lavora proprio in quella casa, dipinge, insieme a Mitriej, e con Mitriej sono della stessa zona. E ricevendo il biglietto, lo ha subito cambiato, ha bevuto subito due bicchierini, ha preso il resto e se n'è andato, e Mitriej in quel momento non l'ho visto con lui. Il giorno dopo abbiamo saputo che Alena Ivanovna e la loro sorellina Lizaveta Ivanovna erano state uccise con un'ascia, e noi le conoscevamo, e lì mi è venuto il dubbio riguardo agli orecchini, perché sapevamo che la defunta dava soldi in cambio di oggetti. Sono andato a casa loro e ho cominciato a informarmi con cautela, a passi felpati, e per prima cosa ho chiesto: «C'è Nikolaj?» E Mitrej mi ha detto che Nikolaj era andato a fare baldoria, era tornato a casa all'alba, ubriaco, era rimasto in casa per circa dieci minuti e se n'era andato di nuovo, e Mitrej non l'aveva più visto e stava finendo il lavoro da solo. E il loro lavoro si trova sullo stesso piano degli omicidi, al secondo piano. Dopo aver sentito tutto questo, allora non abbiamo detto nulla a nessuno – dice Dushkin – ma sull’omicidio abbiamo scoperto tutto quello che potevamo e siamo tornati a casa con lo stesso nostro dubbio. E stamattina, alle otto – cioè il terzo giorno, capisci? – vedo che entra da me Nikolaj, non sobrio, ma nemmeno molto ubriaco, e in grado di seguire la conversazione. Si siede su una panca, tace. E oltre a lui, in quel momento nella taverna c’era solo un’altra persona estranea, e un altro, un conoscente, che dormiva su una panca, e due dei nostri ragazzi. «Hai visto, gli chiedo, Mitrea?» – «No, dice, non l’ho visto». – «E non è stato qui?» – «No, dice, dal terzo giorno». – «E dove ha dormito stanotte?» – «A Peski, dice, dai Kolomenskij». – «E dove, gli chiedo, hai preso allora gli orecchini?» – «Li ho trovati sul marciapiede», – e lo dice come se fosse una cosa assurda e senza guardarmi. «E hai sentito, gli chiedo, che proprio questo e quello, proprio quella sera e a quell’ora, su quelle scale, è successo?» – «No, dice, non ho sentito», – e lui ascolta, con gli occhi sgranati, e improvvisamente è impallidito, proprio come il gesso. Io, ecco, gli racconto, guardo, e lui si prende il berretto e comincia ad alzarsi. A quel punto ho voluto trattenerlo: «Aspetta, Nikolaj, dico, non bevi qualcosa?» E io feci l’occhiolino al ragazzo perché tenesse la porta, ma, a causa di un momento di esitazione, uscii: lui schizzò via da me, in strada, di corsa, nel vicolo – e non lo vidi più. Allora mi decisi a confessare il mio rimorso, perché il suo peccato, com’è…»
– Ma certo! – esclamò Zosim.
– Fermati! Ascolta bene! Si misero naturalmente a cercare Nicola a perdifiato: fermarono Dushkin e lo perquisirono, lo stesso fecero con Mitrea; misero a soqquadro anche le case di Kolomna, – ma all’improvviso, il terzo giorno, portarono proprio Nicola: lo avevano fermato alla postazione di Blizhskaya, in una locanda. Arrivò lì, si tolse la croce, d’argento, e chiese un pezzo di pane in cambio della croce. Glielo diedero. Dopo qualche minuto, la donna andò nella stalla e vide attraverso una fessura: lui, lì vicino nel fienile, aveva legato la cintura a una trave, aveva fatto un cappio; si mise su un ceppo e voleva mettersi il cappio al collo; la donna gridò con parolacce, accorsero tutti: «Ecco chi sei!» – «Portatemi, dice, in tale reparto, obbedirò a tutto». Beh, lo portarono con i dovuti onori[30] e lo presentarono in tale reparto, cioè qui. Beh, chi, come, quanti anni – «ventidue» – e così via. Domanda: «Come avete lavorato con Mitrea, non avete visto nessuno sulle scale, a tale e tale ora?» Risposta: «Certo, forse sono passate delle persone, ma non ci hanno fatto caso». – «E non avete sentito nulla, rumori o altro?» – «Non abbiamo sentito nulla di particolare». – «E sapevi, Mykola, proprio quel giorno, che una certa vedova era stata uccisa e derubata in quel giorno e a quell’ora insieme a sua sorella?» – «Non lo so, non ne ho idea. L'ho sentito per la prima volta da Afanasij Pavlвич, il terzo giorno, al bar». – «E dove hai preso gli orecchini?» – «Li ho trovati per strada». – «Perché il giorno dopo non ti sei presentato al lavoro con Mitrej?» – «Perché, beh, mi sono distratto». – «E dove sei andato?» – «E qui e là». – «Perché sei scappato da Dushkin?» – «Perché allora ci siamo spaventati davvero». – «Di cosa ti sei spaventato?» – «Che ci avrebbero condannato». – «Come hai potuto aver paura di questo, se ti senti innocente?» Beh, che tu ci creda o no, Zosim, questa domanda mi è stata posta, e letteralmente con queste parole, lo so per certo, mi è stata riferita fedelmente! Che ne dici? Che ne dici?
– Ma no, in fondo le prove ci sono.
– Ma non sto parlando delle prove adesso, sto parlando di come capiscono la loro stessa natura! Beh, al diavolo!.. Beh, lo hanno tormentato, tormentato, messo alle strette, messo alle strette, e alla fine ha confessato: «Non l’ho trovato sul marciapiede, dice, ma nella macchina in cui io e Mitrey abbiamo spalmato». – «In che modo?» – «Beh, nel modo in cui io e Mitrei abbiamo dipinto tutto il giorno, fino alle otto, e stavamo per andarcene, ma Mitrei ha preso un pennello e mi ha spalmato la vernice in faccia, mi ha spalmato, cavolo, mi ha spalmato la vernice in faccia, e poi è scappato, e io gli sono corso dietro. E corro, cavolo, gli corro dietro, e io stesso urlo parolacce; e quando esco dalle scale nel portone – mi sono scagliato con slancio contro il custode e i signori, e quanti signori ci fossero con lui, non me lo ricordo, e il custode per questo mi ha insultato, e anche l’altro custode mi ha sgridato, ed è uscita la moglie del custode, e anche lei ci ha sgridati, e un signore stava entrando nel portone con una signora, e anche lui ci ha sgridati, così io e Mitka ci siamo sdraiati per terra: io ho afferrato Mitka per i capelli e l'ho buttato a terra e ho cominciato a tirargli le orecchie, e anche Mitka, da sotto di me, mi ha afferrato per i capelli e ha cominciato a tirarmi le orecchie, e lo facevamo non per cattiveria, ma per puro amore, per gioco. Poi Mitka si è liberato ed è scappato in strada, e io gli sono corso dietro, ma non l'ho raggiunto e sono tornato a casa da solo, perché bisognava riordinare. Ho cominciato a mettere a posto e ad aspettare Mitka, sperando che tornasse. E proprio vicino alla porta del portico, dietro il muro, in un angolo, ho calpestato una scatola. Guardo, e lì dentro c'è qualcosa avvolta in un panno. Ho tolto il panno e ho visto dei piccoli ganci, quelli che noi, ehi, avevamo tolto – e nella scatola c'erano degli orecchini...»
– Dietro la porta? Era distesa dietro la porta? Dietro la porta? – esclamò all’improvviso Raskolnikov, guardando Razumichin con sguardo confuso e spaventato, e si sollevò lentamente, appoggiandosi con una mano al divano.
– Sì... e allora? Che ti succede? Perché ti comporti così? – Anche Razumichin si alzò dal divano.
– Niente! – rispose Raskolnikov a voce bassissima, lasciandosi ricadere sul cuscino e voltandosi di nuovo verso il muro. Tutti rimasero in silenzio per un po’.
– Si sarà appisolato, probabilmente, – disse infine Razumichin, guardando Zosimov con aria interrogativa; questi fece un leggero cenno di diniego con la testa.
– Beh, continua, – disse Zosim, – e poi?
– Ma cosa succede dopo? Appena ha visto gli orecchini, ha subito, dimenticandosi sia dell’appartamento che di Mitka, afferrato il cappello ed è corso da Dushkin e, come si sa, ha ricevuto da lui un rublo, mentendogli che li aveva trovati per strada, e subito dopo è andato a divertirsi. E riguardo all’omicidio conferma quanto detto prima: «Non so, non ne so nulla, l’ho sentito solo il terzo giorno». – «E perché non ti sei presentato fino ad ora?» – «Per paura». – «E perché volevi impiccarti?» – «Per il pensiero». – «Per quale pensiero? – „Che mi condannino“. Beh, ecco tutta la storia. Ora, cosa pensi che abbiano ricavato da qui?
– Ma cosa c’è da pensare, c’è una traccia, anche se minima. È un fatto. Non lo lasceranno mica libero, il tuo tintore?
– Ma lo hanno già etichettato come assassino! Non hanno più alcun dubbio...
– Ma stai mentendo; ti stai scaldando troppo. E gli orecchini? Ammettilo tu stesso: se proprio in quel giorno e a quell’ora gli orecchini sono finiti nelle mani di Nikolaj dal baule della vecchia, – ammettilo tu stesso, che in qualche modo dovevano pur finire lì? È una cosa non da poco, in un’indagine del genere.
– Come sono finiti lì! Come sono finiti lì? – esclamò Razumichin, – e davvero tu, dottore, tu che hai il dovere di studiare l’uomo prima di ogni altra cosa e hai l’occasione, più di chiunque altro, di studiare la natura umana, – davvero non vedi, da tutti questi indizi, che tipo di persona è questo Nikolaj? Non vede, fin dal primo momento, che tutto ciò che ha dichiarato durante gli interrogatori è la più pura verità? Sono finiti nelle loro mani esattamente come lui ha detto. Ha calpestato la scatola e l’ha sollevata!
– La più pura verità! Ma ha ammesso lui stesso di aver mentito la prima volta?
– Ascoltami. Ascolta attentamente: sia il portiere, sia Koch, sia Pestryakov, sia l’altro portiere, sia la moglie del primo portiere, sia la donna del popolo che in quel momento era nella sua stanza, sia il consigliere di corte Kryukov, che proprio in quel momento era sceso dalla carrozza ed entrava nel portone a braccetto con una signora, – tutti, cioè otto o dieci testimoni, dichiarano all’unanimità che Nikolaj ha schiacciato Dmitrij a terra, gli è rimasto sopra e lo ha picchiato, mentre lui gli si è aggrappato ai capelli e lo ha picchiato a sua volta. Sono distesi trasversalmente sulla strada e ne sbarrano il passaggio; vengono insultati da tutte le parti, mentre loro, «come ragazzini» (espressione letterale dei testimoni), giacciono uno sopra l’altro, strillano, litigano e ridono, ridono entrambi a squarciagola, con le facce più buffe, e si rincorrono l’un l’altro, proprio come bambini scappati in strada. Hai sentito? Ora prendi bene nota: i corpi lassù sono ancora caldi, senti, caldi, così li hanno trovati! Se li hanno uccisi loro, o solo Nikolaj, e nel frattempo hanno scassinato i bauli, o hanno semplicemente partecipato in qualche modo alla rapina, allora permettimi di farti solo una domanda: un simile stato d'animo, cioè le urla, le risate, la rissa infantile sotto il portone, si concilia con le asce, con il sangue, con la malvagia astuzia, la cautela, la rapina? Appena uccisi, appena cinque o dieci minuti fa – perché è così che sembra, i corpi sono ancora caldi – e all’improvviso, abbandonando sia i corpi che l’appartamento aperto e sapendo che in quel momento la gente vi era entrata, e abbandonando il bottino, loro, come ragazzini, giacciono sulla strada, ridono a crepapelle, attirano l’attenzione di tutti, e di questo ci sono dieci testimoni unanimi!
– Certo, è strano! Ovviamente è impossibile, ma…
– No, fratello, non «ma», e se gli orecchini, ritrovati nelle mani di Nikolaj proprio in quel giorno e a quell’ora, costituiscono davvero un’importante prova a suo carico – per quanto spiegabile direttamente dalle sue stesse testimonianze, e quindi ancora discutibile – allora bisogna prendere in considerazione anche i fatti a suo discarico, tanto più che si tratta di fatti inconfutabili. E secondo te, data la natura della nostra giurisprudenza, accetteranno o sono in grado di accettare un fatto del genere – basato esclusivamente su una sola impossibilità psicologica, su un solo stato d’animo – come un fatto inconfutabile e in grado di distruggere tutti i fatti accusatori e materiali, qualunque essi siano? No, non lo accetteranno, non lo accetteranno per nessun motivo, perché hanno trovato la scatola e l’uomo voleva impiccarsi, «cosa che non sarebbe potuta accadere se non si fosse sentito in colpa!». Ecco la questione fondamentale, ecco perché mi sto scaldando! Capisci!
– Ma lo vedo che ti stai scaldando. Aspetta, ho dimenticato di chiederti: come si è dimostrato che la scatola con gli orecchini proviene davvero dal baule della vecchia?
– È provato – rispose Razumichin, accigliandosi e come a malincuore. – Koch ha riconosciuto l’oggetto e ha indicato il prestatore, il quale ha dimostrato in modo inequivocabile che l’oggetto era proprio suo.
– Male. Ora un'altra cosa: qualcuno ha visto Nikolaj nel momento in cui Koch e Pestryakov sono saliti al piano di sopra, e si può provare in qualche modo?
– Il fatto è proprio che nessuno li ha visti – rispose Razumichin con fastidio – ed è proprio questo il problema; nemmeno Koch e Pestryakov li hanno notati quando sono passati di lì, anche se la loro testimonianza ormai non avrebbe gran peso. «Hanno visto, dicono, che l'appartamento era aperto, che probabilmente ci stavano lavorando, ma, passando di lì, non ci hanno fatto caso e non ricordiamo con precisione se in quel momento ci fossero degli operai o meno».
– Mmm. Quindi l'unica giustificazione è che si prendevano in giro a vicenda e ridevano. Ammettiamo che sia una prova forte, ma... Ora dimmi: come spieghi tu stesso l'intero fatto? Come spieghi il ritrovamento degli orecchini, se davvero li ha trovati così come dice?
– Come lo spiego? Ma cosa c’è da spiegare: la faccenda è chiara! Per lo meno, la strada da seguire è chiara e provata, ed è stata proprio la scatola a dimostrarlo. Il vero assassino ha fatto cadere questi orecchini. L'assassino era di sopra quando Koch e Pestryakov bussavano, ed era appostato alla porta. Koch si è stufato ed è sceso; a quel punto l'assassino è balzato fuori ed è corso anche lui giù, perché non aveva altra via d'uscita. Sulle scale si è nascosto da Koch, Pestryakov e dal portiere in un appartamento vuoto, proprio nel momento in cui Dmitrij e Nikolaj ne uscivano di corsa, rimase in piedi dietro la porta mentre il portiere e gli altri salivano, aspettò che i passi si placassero e scese tranquillamente, proprio nel momento in cui Dmitrij e Nikolaj uscivano di corsa in strada, e tutti si erano dispersi, e non era rimasto nessuno sotto il portone. Forse l'hanno visto, ma non l'hanno notato; chi lo sa quanta gente passa di lì? E la scatola gli è caduta dalla tasca mentre stava dietro la porta, e non si è accorto di averla fatta cadere, perché aveva altro a cui pensare. La scatola, però, dimostra chiaramente che lui era proprio lì. Ecco tutto!
– Astuto! No, fratello, è astuto. È la cosa più astuta di tutte!
– Ma perché, perché?
– Perché tutto è andato troppo bene... e si è incastrato... proprio come a teatro.
– Eh! – esclamò Razumichin, ma in quel momento la porta si aprì ed entrò una persona nuova, sconosciuta a tutti i presenti.