Capitolo Cinque

Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией[31] некоторого испуга, чуть ли даже не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова. С тем же удивлением перевел и уставил потом глаза на самого Раскольникова, раздетого, всклоченного, немытого, лежавшего на мизерном грязном своем диване и тоже неподвижно его рассматривавшего. Затем, с тою же медлительностью, стал рассматривать растрепанную, небритую и нечесаную фигуру Разумихина, который в свою очередь дерзко-вопросительно глядел ему прямо в глаза, не двигаясь с места. Напряженное молчание длилось с минуту, и, наконец, как и следовало ожидать, произошла маленькая перемена декорации. Сообразив, должно быть, по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в этой «морской каюте», ровно ничего не возьмешь, вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего вопроса:
– Родион Романыч Раскольников, господин студент или бывший студент?
Зосимов медленно шевельнулся и, может быть, и ответил бы, если бы Разумихин, к которому вовсе не относились, не предупредил его тотчас же:
– А вот он лежит на диване! А вам что нужно?
Это фамильярное «а вам что нужно?» так и подсекло чопорного господина; он даже чуть было не поворотился к Разумихину, но успел-таки сдержать себя вовремя и поскорей повернулся опять к Зосимову.
– Вот Раскольников! – промямлил Зосимов, кивнув на больного, затем зевнул, причем как-то необыкновенно много раскрыл свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые глухие золотые часы, раскрыл, посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать.
Сам Раскольников все время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без всякой мысли, глядел на вошедшего. Лицо его, отвернувшееся теперь от любопытного цветка на обоях, было чрезвычайно бледно и выражало необыкновенное страдание, как будто он только что перенес мучительную операцию или выпустили его сейчас из-под пытки. Но вошедший господин мало-помалу стал возбуждать в нем все больше и больше внимания, потом недоумения, потом недоверчивости и даже как будто боязни. Когда же Зосимов, указав на него, проговорил: «вот Раскольников», он, вдруг быстро приподнявшись, точно привскочив, сел на постели и почти вызывающим, но прерывистым и слабым голосом произнес:
– Да! Я Раскольников! Что вам надо?
Гость внимательно посмотрел и внушительно произнес:
– Петр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя мое не совсем уже вам безызвестно.
Но Раскольников, ожидавший чего-то совсем другого, тупо и задумчиво посмотрел на него и ничего не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал он решительно в первый раз.
– Как? Неужели вы до сих пор не изволили еще получить никаких известий? – спросил Петр Петрович, несколько коробясь.
В ответ на это Раскольников медленно опустился на подушку, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. Тоска проглянула в лице Лужина. Зосимов и Разумихин еще с большим любопытством принялись его оглядывать, и он видимо, наконец, сконфузился.
– Я предполагал и рассчитывал, – замямлил он, – что письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели…
– Послушайте, что ж вам все стоять у дверей-то? – перебил вдруг Разумихин, – коли имеете что объяснить, так садитесь, а обоим вам, с Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот вам стул, сюда! Пролезайте же!
Он отодвинул свой стул от стола, высвободил немного пространства между столом и своими коленями и ждал несколько в напряженном положении, чтобы гость «пролез» в эту щелочку. Минута была так выбрана, что никак нельзя было отказаться, и гость полез через узкое пространство, торопясь и спотыкаясь. Достигнув стула, он сел и мнительно поглядел на Разумихина.
– Вы, впрочем, не конфузьтесь, – брякнул тот, – Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо.
– Благодарю вас. Не обеспокою ли я, однако, больного своим присутствием и разговором? – обратился Петр Петрович к Зосимову.
– Н-нет, – промямлил Зосимов, – даже развлечь можете, – и опять зевнул.
– О, он давно уже в памяти, с утра! – продолжал Разумихин, фамильярность которого имела вид такого неподдельного простодушия, что Петр Петрович подумал и стал ободряться, может быть отчасти и потому, что этот оборванец и нахал успел-таки отрекомендоваться студентом.
– Ваша мамаша… – начал Лужин.
– Гм! – громко сделал Разумихин. Лужин посмотрел на него вопросительно.
– Ничего, я так; ступайте…
Лужин пожал плечами.
– Ваша мамаша, еще в бытность мою при них, начала к вам письмо. Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению моему…
– Знаю, знаю! – проговорил вдруг Раскольников с выражением самой нетерпеливой досады. – Это вы? Жених? Ну, знаю!.. и довольно!
Петр Петрович решительно обиделся, но смолчал. Он усиленно спешил сообразить, что все это значит? С минуту продолжалось молчание.
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с подушки. Действительно, в общем виде Петра Петровича поражало как бы что-то особенное, а именно нечто как бы оправдывавшее название «жениха», так бесцеремонно ему сейчас данное. Во-первых, было видно и даже слишком заметно, что Петр Петрович усиленно поспешил воспользоваться несколькими днями в столице, чтоб успеть принарядиться и прикраситься в ожидании невесты, что, впрочем, было весьма невинно и позволительно. Даже собственное, может быть даже слишком самодовольное, собственное сознание своей приятной перемены к лучшему могло бы быть прощено для такого случая, ибо Петр Петрович состоял на линии жениха. Все платье его было только что от портного, и все было хорошо, кроме разве того только, что все было слишком новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская, новехонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала: Петр Петрович как-то уж слишком почтительно с ней обращался и слишком осторожно держал ее в руках. Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувеневских, перчаток свидетельствовала то же самое, хотя бы тем одним, что их не надевали, а только носили в руках для параду. В одежде же Петра Петровича преобладали цвета светлые и юношественные. На нем был хорошенький летний пиджак светло-коричневого оттенка, светлые легкие брюки, таковая же жилетка, только что купленное тонкое белье, батистовый самый легкий галстучек с розовыми полосками, и что всего лучше: все это было даже к лицу Петру Петровичу. Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и без того казалось моложе своих сорока пяти лет. Темные бакенбарды приятно осеняли его с обеих сторон, в виде двух котлет, и весьма красиво сгущались возле светло выбритого блиставшего подбородка. Даже волосы, впрочем чуть-чуть лишь с проседью, расчесанные и завитые у парикмахера, не представляли этим обстоятельством ничего смешного или какого-нибудь глупого вида, что обыкновенно всегда бывает при завитых волосах, ибо придает лицу неизбежное сходство с немцем, идущим под венец. Если же и было что-нибудь в этой довольно красивой и солидной физиономии действительно неприятное и отталкивающее, то происходило уж от других причин. Рассмотрев без церемонии г-на Лужина, Раскольников ядовито улыбнулся, снова опустился на подушку и стал по-прежнему глядеть в потолок.
Но господин Лужин скрепился и, кажется, решился не примечать до времени всех этих странностей.
– Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, – начал он снова, с усилием прерывая молчание. – Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час…
Раскольников пошевелился и хотел было что-то сказать; лицо его выразило некоторое волнение. Петр Петрович приостановился, выждал, но так как ничего не последовало, то и продолжал:
– …С часу на час. Приискал им на первый случай квартиру…
– Где? – слабо выговорил Раскольников.
– Весьма недалеко отсюда, дом Бакалеева…
– Это на Вознесенском, – перебил Разумихин, – там два этажа под нумерами: купец Юшин содержит; бывал.
– Да, нумера-с…
– Скверность ужаснейшая: грязь, вонь, да и подозрительное место; штуки случались; да и черт знает кто не живет!.. Я и сам-то заходил по скандальному случаю. Дешево, впрочем.
– Я, конечно, не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, – щекотливо возразил Петр Петрович, – но, впрочем, две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал уже настоящую, то есть будущую нашу квартиру, – оборотился он к Раскольникову, – и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь в нумерах, два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель, в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал…
– Лебезятникова? – медленно проговорил Раскольников, как бы что-то припоминая.
– Да, Андрей Семеныч Лебезятников, служащий в министерстве. Изволите знать?
– Да… нет… – ответил Раскольников.
– Извините, мне так показалось по вашему вопросу. Я был когда-то опекуном его… очень милый молодой человек… и следящий… Я же рад встречать молодежь: по ней узнаешь, что нового. – Петр Петрович с надеждой оглядел всех присутствующих.
– Это в каком отношении? – спросил Разумихин.
– В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, – подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. – Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи – все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
– Чему именно?
– Вопрос ваш обширен. Могу ошибаться, но, кажется мне, нахожу более ясный взгляд, более, так сказать, критики; более деловитости…
– Это правда, – процедил Зосимов.
– Врешь ты, деловитости нет, – вцепился Разумихин. – Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, – обратился он к Петру Петровичу, – и желание добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то, что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит.
– Не соглашусь с вами, – с видимым наслаждением возразил Петр Петрович, – конечно, есть увлечения, неправильности, но надо быть и снисходительным, увлечения свидетельствуют о горячности к делу и о той неправильной внешней обстановке, в которой находится дело. Если же сделано мало, то ведь и времени было немного. О средствах и не говорю. По моему же личному взгляду, если хотите, даже нечто и сделано: распространены новые, полезные мысли, распространены некоторые новые, полезные сочинения, вместо прежних мечтательных и романических; литература принимает более зрелый оттенок; искоренено и осмеяно много вредных предубеждений… Одним словом, мы безвозвратно отрезали себя от прошедшего, а это, по-моему, уж дело-с…
– Затвердил! Рекомендуется, – произнес вдруг Раскольников.
– Что-с? – спросил Петр Петрович, не расслышав, но не получив ответа.
– Это все справедливо, – поспешил вставить Зосимов.
– Не правда ли-с? – продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. – Согласитесь сами, – продолжал он, обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства и чуть было не прибавил: «молодой человек», – что есть преуспеяние, или, как говорят теперь, прогресс, хотя бы во имя науки и экономической правды…
– Общее место!
– Нет, не общее место-с! Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и я возлюблял, то что из того выходило? – продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, – выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь». Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана, и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. Мысль простая, но, к несчастию, слишком долго не приходившая, заслоненная восторженностью и мечтательностию, а, казалось бы, немного надо остроумия, чтобы догадаться…
– Извините, я тоже неостроумен, – резко перебил Разумихин, – а потому перестанемте. Я ведь и заговорил с целию, а то мне вся эта болтовня-себятешение, все эти неумолчные, беспрерывные общие места и все то же да все то же до того в три года опротивели, что, ей-богу, краснею, когда и другие-то, не то что я, при мне говорят. Вы, разумеется, спешили отрекомендоваться в своих познаниях, это очень простительно, и я не осуждаю. Я же хотел только узнать теперь, кто вы такой, потому что, видите ли, к общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников и до того исказили они все, к чему ни прикоснулись, в свой интерес, что решительно все дело испакостили. Ну-с, и довольно!
– Милостивый государь, – начал было г-н Лужин, коробясь с чрезвычайным достоинством, – не хотите ли вы, столь бесцеремонно, изъяснить, что и я…
– О, помилуйте, помилуйте… Мог ли я!.. Ну-с, и довольно! – отрезал Разумихин и круто повернулся с продолжением давешнего разговора к Зосимову.
Петр Петрович оказался настолько умен, чтобы тотчас же объяснению поверить. Он, впрочем, решил через две минуты уйти.
– Надеюсь, что начатое теперь знакомство наше, – обратился он к Раскольникову, – после вашего выздоровления и ввиду известных вам обстоятельств укрепится еще более… Особенно желаю вам здоровья…
Раскольников даже головы не повернул. Петр Петрович начал вставать со стула.
– Убил непременно закладчик! – утвердительно говорил Зосимов.
– Непременно закладчик! – поддакнул Разумихин. – Порфирий своих мыслей не выдает, а закладчиков все-таки допрашивает…
– Закладчиков допрашивает? – громко спросил Раскольников.
– Да, а что?
– Ничего.
– Откуда он их берет? – спросил Зосимов.
– Иных Кох указал; других имена были на обертках вещей записаны, а иные и сами пришли, как прослышали…
– Ну, ловкая же и опытная, должно быть, каналья! Какая смелость! Какая решимость!
– Вот то-то и есть, что нет! – прервал Разумихин. – Это-то вас всех и сбивает с пути. А я говорю – неловкий, неопытный, и, наверно, это был первый шаг! Предположи расчет и ловкую каналью, и выйдет невероятно. Предположи же неопытного, и выйдет, что один только случай его из беды и вынес, а случай чего не делает? Помилуй, да он и препятствий-то, может быть, не предвидел! А как дело ведет? – берет десяти-двадцатирублевые вещи, набивает ими карман, роется в бабьей укладке, в тряпье, – а в комоде, в верхнем ящике, в шкатулке, одних чистых денег на полторы тысячи нашли, кроме билетов! И ограбить-то не умел, только и сумел, что убить! Первый шаг, говорю тебе, первый шаг! потерялся! И не расчетом, а случаем вывернулся!
– Это, кажется, о недавнем убийстве старухи чиновницы, – вмешался, обращаясь к Зосимову, Петр Петрович, уже стоя со шляпой в руке и перчатками, но перед уходом пожелав бросить еще несколько умных слов. Он, видимо, хлопотал о выгодном впечатлении, и тщеславие перебороло благоразумие.
– Да. Вы слышали?
– Как же-с, в соседстве…
– В подробности знаете?
– Не могу сказать; но меня интересует при этом другое обстоятельство, так сказать, целый вопрос. Не говорю уже о том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились; не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее всего то для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются, и, так сказать, параллельно. Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, – и в главных участниках один лектор всемирной истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной… И если теперь эта старуха-процентщица убита одним из общества более высшего, ибо мужики не закладывают золотых вещей, то чем же объяснить эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества?
– Перемен экономических много… – отозвался Зосимов.
– Чем объяснить? – прицепился Разумихин. – А вот именно закоренелою слишком неделовитостью и можно бы объяснить.
– То есть как это-с?
– А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
– Но, однако же, нравственность? И, так сказать, правила…
– Да об чем вы хлопочете? – неожиданно вмешался Раскольников. – По вашей же вышло теории!
– Как так по моей теории?
– А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать…
– Помилуйте! – вскричал Лужин.
– Нет, это не так! – отозвался Зосимов.
Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно дышал.
– На все есть мера, – высокомерно продолжал Лужин, – экономическая идея еще не есть приглашение к убийству, и если только предположить…
– А правда ль, что вы, – перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, – правда ль, что вы сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
– Милостивый государь! – злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь вспыхнув и смешавшись, – милостивый государь… так исказить мысль! Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие, или, лучше сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и я… подозреваю, кто… одним словом… эта стрела… одним словом, ваша мамаша… Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях… Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело… И, наконец… наконец…
– А знаете что? – вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, – знаете что?
– А что-с? – Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом. Несколько секунд длилось молчание.
– А то, что если вы еще раз… осмелитесь упомянуть хоть одно слово… о моей матери… то я вас с лестницы кувырком спущу!
– Что с тобой! – крикнул Разумихин.
– А, так вот оно что-с! – Лужин побледнел и закусил губу. – Слушайте, сударь, меня, – начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но все-таки задыхаясь, – я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более. Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь… вам… никогда-с…
– Я не болен! – вскричал Раскольников.
– Тем паче-с…
– Убирайтесь к черту!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
– Можно ли, можно ли так? – говорил озадаченный Разумихин, качая головой.
– Оставьте, оставьте меня все! – в исступлении вскричал Раскольников. – Да оставите ли вы меня, наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого, никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один!
– Пойдем, – сказал Зосимов, кивнув Разумихину.
– Помилуй, да разве можно его так оставлять.
– Пойдем! – настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и побежал догонять его.
– Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, – сказал Зосимов уже на лестнице. – Раздражать невозможно…
– Что с ним?
– Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего! Давеча он был в силах… Знаешь, у него что-то есть на уме! Что-то неподвижное, тяготящее… Этого я очень боюсь; непременно!
– Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой болезнью, письмо получил…
– Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство…
– Да, да! – подхватил Разумихин, – очень заметил! Интересуется, пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в обморок упал.
– Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу. Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться… Воспаления, впрочем, не будет…
– Спасибо тебе! А я у Пашеньки тем временем подожду и буду наблюдать через Настасью…
Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на Настасью; но та еще медлила уходить.
– Чаю-то теперь выпьешь? – спросила она.
– После! Я спать хочу! Оставь меня…
Он судорожно отвернулся к стене; Настасья вышла.

Era un signore ormai non più giovane, austero, di statura imponente, con un'espressione cauta e scontrosa, che iniziò fermandosi sulla soglia, guardandosi intorno con un'offesa e malcelata sorpresa, come se con lo sguardo chiedesse: «Ma dove sono finito?» Con scetticismo e persino con l'affettazione[31] di un certo spavento, quasi di un'offesa, si guardò intorno nella stretta e bassa «cabina di marina» di Raskolnikov. Con lo stesso stupore spostò poi lo sguardo e fissò Raskolnikov stesso, svestito, arruffato, sporco, disteso sul suo misero divano sporco, che a sua volta lo osservava immobile. Poi, con la stessa lentezza, cominciò a scrutare la figura arruffata, con la barba incolta e i capelli spettinati, di Razumichin, il quale a sua volta lo guardava dritto negli occhi con aria sfacciata e interrogativa, senza muoversi dal posto. Il silenzio teso durò un minuto e, alla fine, come c'era da aspettarsi, ci fu un piccolo cambio di scena. Avendo capito, probabilmente, da alcuni gesti, peraltro , che con un portamento esageratamente austero qui, in questa «cabina di mare», non si ottiene proprio nulla, il signore che era entrato si addolcì un po’ e, rivolgendosi a Zosimov e scandendo ogni sillaba della sua domanda, disse con cortesia, sebbene non senza severità:
– Rodion Romanovich Raskolnikov, signor studente o ex studente?
Zosimov si mosse lentamente e forse avrebbe risposto, se Razumichin, al quale la domanda non era affatto rivolta, non lo avesse avvertito immediatamente:
– Eccolo lì, sdraiato sul divano! E a voi cosa serve?
Quel familiare «e a lei cosa serve?» ferì profondamente il signore compassato; stava quasi per voltarsi verso Razumichin, ma riuscì a trattenersi appena in tempo e si rivolse di nuovo in fretta a Zosimov.
– Ecco Raskolnikov! – mormorò Zosim, indicando il malato con un cenno del capo; poi sbadigliò, spalancando la bocca in modo insolitamente ampio e tenendola in quella posizione per un tempo insolitamente lungo. Poi si trascinò lentamente verso la tasca del gilet, tirò fuori un enorme orologio d'oro bombato e cieco, lo aprì, guardò l'ora e con la stessa lentezza e pigrizia si trascinò di nuovo a rimetterlo a posto.
Raskolnikov se ne stava tutto il tempo disteso in silenzio, supino, e guardava ostinatamente, sebbene senza alcun pensiero, l'uomo che era entrato. Il suo volto, ora distolto dal curioso fiore sulla carta da parati, era estremamente pallido ed esprimeva una sofferenza straordinaria, come se avesse appena subito un'operazione dolorosa o fosse appena stato liberato dalla tortura. Ma il signore che era entrato cominciò a suscitare in lui, poco a poco, sempre più attenzione, poi perplessità, poi diffidenza e persino, come se fosse paura. Quando Zosim, indicandolo, disse: «Ecco Raskolnikov», lui, alzandosi improvvisamente di scatto, quasi balzando, si sedette sul letto e con voce quasi provocatoria, ma incostante e debole, disse:
– Sì! Sono Raskolnikov! Cosa volete?
L'ospite lo guardò attentamente e disse con tono solenne:
– Petr Petrovich Luzhin. Sono pienamente convinto che il mio nome non vi sia del tutto sconosciuto.
Ma Raskolnikov, che si aspettava qualcosa di completamente diverso, lo guardò con aria ottusa e pensierosa e non rispose nulla, come se fosse la prima volta che sentiva il nome di Pietro Petrovich.
– Come? Non avete ancora ricevuto alcuna notizia? – chiese Pietro Petrovich, un po’ seccato.
In risposta a ciò, Raskolnikov si lasciò lentamente cadere sul cuscino, si portò le mani alla testa e cominciò a fissare il soffitto. Un'ombra di malinconia attraversò il volto di Luzhin. Zosim e Razumichin si misero a scrutarlo con ancora maggiore curiosità, e lui, a quanto pare, finì per sentirsi in imbarazzo.
– Supponevo e contavo – balbettò – che la lettera, spedita ormai da più di dieci giorni, quasi due settimane...
– Sentite, perché state lì in piedi davanti alla porta? – lo interruppe all’improvviso Razumichin – se avete qualcosa da spiegare, sedetevi; lì siete stretti, voi due con Nastasia. Nastasia, spostati, fammi passare! Entrate, ecco una sedia, qui! Passate, su!
Spostò la sedia dal tavolo, liberò un po’ di spazio tra il tavolo e le sue ginocchia e attese qualche istante in una posizione tesa, affinché l’ospite «si infilasse» in quella fessura. Il momento era stato scelto in modo tale che non si poteva rifiutare, e l'ospite si infilò attraverso lo spazio stretto, affrettandosi e inciampando. Raggiunta la sedia, si sedette e guardò con sospetto Razumichin.
– Non si preoccupi, però – sbottò lui – Rodja è malato già da cinque giorni e ha delirato per tre, ma ora si è ripreso e ha persino mangiato con appetito. Quello lì è il suo medico, l'ha appena visitato, e io sono il compagno di Rodka, anch'io ex studente, e ora mi prendo cura di lui; quindi non ci consideri e non si senta in imbarazzo, ma continui pure con quello che deve fare.
– Grazie mille. Non disturbo però il malato con la mia presenza e le mie chiacchiere? – chiese Pietro Petrovich a Zosim.
– N-no, – balbettò Zosimov, – potete anche intrattenerlo, – e sbadigliò di nuovo.
– Oh, è già da un po’ che mi viene in mente, fin dal mattino! – continuò Razumichin, la cui familiarità aveva l’aria di una tale genuina semplicità che Pietro Petrovich ci pensò su e cominciò a rincuorarsi, forse in parte anche perché quel ragazzaccio e sfacciato era riuscito a presentarsi come studente.
– Tua madre... – iniziò Luzhin.
– Ehm! – esclamò Razumichin ad alta voce. Luzhin lo guardò con aria interrogativa.
– Niente, dicevo così; vada pure…
Luzhin alzò le spalle.
– Tua madre, mentre ero ancora da loro, ha iniziato a scriverti una lettera. Una volta arrivato qui, ho volutamente aspettato qualche giorno senza venire a trovarti, per essere del tutto sicuro che fossi già al corrente di tutto; ma ora, con mia grande sorpresa…
– Lo so, lo so! – esclamò improvvisamente Raskolnikov con un'espressione di impaziente irritazione. – Siete voi? Il fidanzato? Beh, lo so!... e basta!
Petr Petrovich si sentì decisamente offeso, ma tacque. Si sforzava di capire cosa significasse tutto ciò. Il silenzio durò un minuto.
Nel frattempo Raskolnikov, che si era leggermente voltato verso di lui mentre rispondeva, ricominciò improvvisamente a scrutarlo con attenzione e con una sorta di particolare curiosità, come se poco prima non fosse riuscito a osservarlo per bene o come se qualcosa di nuovo in lui lo avesse colpito: per farlo si sollevò persino di proposito dal cuscino. In effetti, nell’aspetto generale di Pietro Petrovich colpiva come qualcosa di particolare, e precisamente qualcosa che giustificasse il titolo di «sposo», attribuitogli in quel momento senza tante cerimonie. In primo luogo, era evidente, e persino troppo evidente, che Pietro Petrovich si era affrettato a sfruttare quei pochi giorni nella capitale per avere il tempo di agghindarsi e abbellirsi in attesa della sposa, cosa che, del resto, era del tutto innocente e lecita. Persino la sua stessa consapevolezza, forse anche troppo compiaciuta, del suo piacevole cambiamento in meglio avrebbe potuto essere perdonata in un’occasione del genere, poiché Pietro Petrovich era in veste di sposo. Tutto il suo abito era appena uscito dal sarto, e tutto era perfetto, tranne forse il fatto che era troppo nuovo e tradiva troppo chiaramente un certo scopo. Anche il cappello alla moda, nuovissimo e rotondo, testimoniava di questo scopo: Pietro Petrovich lo trattava in modo fin troppo rispettoso e lo teneva tra le mani con troppa cautela. Anche l'incantevole paio di guanti color lilla, autentici Juvenev, testimoniava la stessa cosa, se non altro perché non venivano indossati, ma solo portati in mano per sfoggiarli. Nell'abbigliamento di Pietro Petrovich predominavano colori chiari e giovanili. Indossava una graziosa giacca estiva di una tonalità marrone chiaro, pantaloni chiari e leggeri, un gilet dello stesso tipo, biancheria sottile appena acquistata, una cravattina di batista leggerissima con strisce rosa, e, cosa migliore di tutte: tutto questo stava persino bene a Pietro Petrovich. Il suo viso, molto fresco e persino bello, sembrava già più giovane dei suoi quarantacinque anni. Le basette scure lo incorniciavano piacevolmente su entrambi i lati, a forma di due medaglioni, e si infittivano molto bene vicino al mento rasato e lucido. Persino i capelli, peraltro solo leggermente brizzolati, pettinati e arricciati dal parrucchiere, non presentavano in questo caso nulla di ridicolo o di aspetto sciocco, come di solito accade con i capelli arricciati, poiché conferiscono al viso l'inevitabile somiglianza con un tedesco che sta per sposarsi. Se c'era qualcosa di veramente sgradevole e repellente in quel volto piuttosto bello e solido, ciò derivava da altre ragioni. Dopo aver osservato senza cerimonie il signor Luzhin, Raskolnikov sorrise con sarcasmo, si lasciò ricadere sul cuscino e riprese a fissare il soffitto.
Ma il signor Luzhin si fece forza e, a quanto pare, decise di ignorare per il momento tutte quelle stranezze.
– Mi dispiace moltissimo trovarvi in questa situazione – ricominciò, interrompendo con sforzo il silenzio. – Se avessi saputo della vostra malattia, sarei passato prima. Ma, sapete, le faccende... Ho anche una questione molto importante da sbrigare in Senato per la mia attività di avvocato. Per non parlare poi di quelle preoccupazioni che anche lei può immaginare. Le aspetto da un momento all’altro, cioè sua madre e sua sorella…
Raskolnikov si mosse e stava per dire qualcosa; il suo volto tradiva una certa agitazione. Pietro Petrovich si interruppe, attese, ma poiché non seguì nulla, proseguì:
– …Da un momento all’altro. Ho trovato loro un appartamento per il momento…
– Dove? – disse Raskolnikov con voce flebile.
– Non molto lontano da qui, a casa di Bakaleev…
– È in via Voznesenskaya – lo interruppe Razumichin – ci sono due piani con i numeri civici: li gestisce il commerciante Yushin; ci sono stato.
– Sì, le stanze…
– È un posto orribile: sporcizia, puzza, e anche un posto sospetto; ci sono stati degli incidenti; e chissà chi ci vive!… Ci sono stato anch’io per un caso scandaloso. È economico, comunque.
– Io, naturalmente, non ho potuto raccogliere tante informazioni, dato che sono nuovo anch’io, – obiettò con cautela Pietro Petrovich, – ma, del resto, sono due stanzette molto, molto pulite, e dato che si tratta di un periodo molto breve… Ho già trovato il nostro vero, cioè futuro, appartamento – si rivolse a Raskolnikov – e ora lo stanno sistemando; e nel frattempo mi stringo anch’io in una stanzetta, a due passi da qui, dalla signora Lippevechzel, nell’appartamento di un mio giovane amico, Andrey Semenych Lebezatnikov; è stato proprio lui a indicarmi la casa di Bakaev...
– Lebezjatnikov? – disse lentamente Raskolnikov, come se stesse cercando di ricordare qualcosa.
– Sì, Andrej Semenovič Lebezjatnikov, impiegato al ministero. Lo conosce?
– Sì… no… – rispose Raskolnikov.
– Mi scusi, mi è sembrato di capire dalla sua domanda. Un tempo ero il suo tutore… un giovane molto simpatico… e attento… Mi fa sempre piacere incontrare i giovani: grazie a loro si viene a sapere cosa c’è di nuovo. – Pietro Petrovich guardò con speranza tutti i presenti.
– In che senso? – chiese Razumichin.
– Nel senso più serio, per così dire, nell’essenza stessa della questione – riprese Pietro Petrovich, come se la domanda lo avesse rallegrato. – Vedete, sono dieci anni che non vado a San Pietroburgo. Tutte le nostre novità, le riforme, le idee – tutto questo ha toccato anche noi in provincia; ma per vedere più chiaramente e vedere tutto, bisogna essere a San Pietroburgo. Ebbene, il mio pensiero è proprio questo: si nota e si scopre di più osservando le nostre giovani generazioni. E confesso: mi sono rallegrato...
– Di cosa esattamente?
– La sua domanda è ampia. Potrei sbagliarmi, ma mi sembra di trovare una visione più chiara, più, per così dire, critica; più concretezza…
– È vero, – disse Zosim.
– Stai mentendo, non c’è alcun senso pratico – ribatté Razumichin. – Il senso pratico si acquisisce con fatica, non piove dal cielo. E noi sono quasi duecento anni che siamo stati disabituati a qualsiasi attività pratica… Le idee, forse, ci sono – si rivolse a Pietro Petrovich – e c’è anche il desiderio di fare del bene, per quanto infantile; e si trova persino l’onestà, nonostante qui ci siano truffatori a non finire, ma la concretezza, dopotutto, non c’è! La concretezza va in giro con gli stivali.
– Non sono d’accordo con voi – obiettò Pietro Petrovich con evidente compiacimento – certo, ci sono entusiasmi, irregolarità, ma bisogna anche essere indulgenti; gli entusiasmi testimoniano l’ardore per la causa e quella situazione esterna irregolare in cui si trova l’impresa. Se poi è stato fatto poco, è perché il tempo a disposizione era poco. Dei mezzi non parlo nemmeno. A mio parere personale, se volete, qualcosa è stato fatto: sono state diffuse nuove idee utili, sono stati diffusi alcuni nuovi scritti utili, al posto dei precedenti, sognanti e romanzeschi; la letteratura assume una sfumatura più matura; molti pregiudizi dannosi sono stati sradicati e ridicolizzati… In una parola, ci siamo irrimediabilmente tagliati fuori dal passato, e questo, a mio avviso, è già un bel risultato...
– Confermato! Raccomandato – disse improvvisamente Raskolnikov.
– Cosa? – chiese Pietro Petrovich, non avendo capito bene, ma senza ricevere risposta.
– È tutto giusto – si affrettò a intervenire Zosim.
– Non è vero? – proseguì Pietro Petrovich, lanciando uno sguardo benevolo a Zosim. – Ammetta anche lei – proseguì rivolgendosi a Razumichin, ma già con una punta di trionfo e di superiorità, e per poco non aggiunse: «giovane» – che esiste il progresso, o, come si dice ora, l’avanzamento, almeno in nome della scienza e della verità economica…
– Un luogo comune!
– No, non è affatto un luogo comune! Se, per esempio, fino ad ora mi dicevano: «ama», e io amavo, che cosa ne veniva fuori? – continuò Pietro Petrovich, forse con eccessiva fretta – ne veniva fuori che mi strappavo il caftano a metà, lo dividevo con il prossimo, e entrambi rimanevamo mezzi nudi, secondo il proverbio russo: «Se insegui più lepri contemporaneamente, non ne prenderai nessuna». La scienza invece dice: ama, prima di tutto, te stesso, poiché tutto al mondo si basa sull’interesse personale. Se amerai te stesso, allora sbrigherai le tue faccende come si deve e il tuo caftano rimarrà integro. La verità economica aggiunge che quanto più nella società ci sono affari privati ben sistemati e, per così dire, caftani integri, tanto più solide sono le sue fondamenta e tanto meglio si sistemano in essa anche gli affari comuni. Quindi, acquisendo unicamente ed esclusivamente per me stesso, proprio così acquisisco, per così dire, anche per tutti e conduco a ciò che il prossimo riceva un caftano un po’ più strappato, e non più per generosità private e isolate, ma in conseguenza del successo generale. Il pensiero è semplice, ma, purtroppo, non è venuto in mente per troppo tempo, oscurato dall'entusiasmo e dalla fantasia, mentre, a dirla tutta, basterebbe un po' di arguzia per intuirlo...
– Mi scusi, anch’io non sono molto arguto – lo interruppe bruscamente Razumichin – quindi smettiamola. Ho iniziato a parlare proprio con questo intento, altrimenti tutto questo chiacchiericcio auto-celebrativo, tutti questi luoghi comuni incessanti e ripetitivi e sempre la stessa solfa mi hanno stufato a tal punto negli ultimi tre anni che, giuro su Dio, arrossisco quando gli altri, figuriamoci io, parlano in mia presenza. Lei, naturalmente, aveva fretta di mettersi in mostra con le sue conoscenze, il che è molto perdonabile, e io non la biasimo. Io volevo solo sapere ora chi siete, perché, vedete, ultimamente si sono attaccati alla questione generale tanti industriali diversi e hanno talmente stravolto tutto ciò a cui hanno messo le mani, nel loro interesse, che hanno decisamente rovinato l’intera faccenda. Bene, basta così!
– Gentilissimo signore, – esordì il signor Luzhin, irrigidendosi con estrema dignità, – non vorreste forse, con tanta sfrontatezza, spiegare che anch’io…
– Oh, vi prego, vi prego… Come potrei!.. Beh, basta così! – tagliò corto Razumichin e si voltò bruscamente verso Zosimov per riprendere la conversazione di poco prima.
Pëtr Petrovič si dimostrò abbastanza intelligente da credere immediatamente alla spiegazione. Decise comunque di andarsene dopo due minuti.
– Spero che la nostra conoscenza, ora iniziata – si rivolse a Raskolnikov – dopo la sua guarigione e in considerazione delle circostanze a lei note, si rafforzi ancora di più… Le auguro soprattutto buona salute…
Raskolnikov non voltò nemmeno la testa. Pietro Petrovich cominciò ad alzarsi dalla sedia.
– È stato sicuramente l'usuraio! – affermò Zosim.
– Sicuramente il prestatore! – gli fece eco Razumichin. – Porfirij non rivela i propri pensieri, ma interroga comunque i prestatori…
– Sta interrogando i corridori? – chiese Raskolnikov ad alta voce.
– Sì, e allora?
– Niente.
– Da dove li prende? – chiese Zosim.
– Alcuni li ha indicati Koch; altri avevano i nomi scritti sulle buste dei pacchi, mentre altri ancora sono venuti di loro spontanea volontà, dopo aver sentito dire...
– Beh, deve essere un furfante scaltro ed esperto! Che audacia! Che determinazione!
– È proprio questo il punto! – lo interruppe Razumichin. – È questo che vi fa perdere la testa. E io dico: goffo, inesperto, e probabilmente questo è stato il primo passo! Supponiamo che sia un'astuta canaglia, e il risultato è incredibile. Supponiamo invece che sia inesperto, e ne viene fuori che solo il caso l'ha tirato fuori dai guai, e il caso cosa non fa? Per carità, forse non aveva nemmeno previsto gli ostacoli! E come va la faccenda? – prende oggetti da dieci-venti rubli, se ne riempie le tasche, fruga tra le cose delle donne, tra gli stracci, – e nel comò, nel cassetto superiore, in un portagioie, hanno trovato solo denaro contante per mille e cinquecento rubli, oltre ai biglietti! E non sapeva nemmeno rapinare, è riuscito solo a uccidere! Il primo passo, ti dico, il primo passo! Si è perso! E non per calcolo, ma per caso se l'è cavata!
– Sembra che si tratti del recente omicidio di una vecchia funzionaria – intervenne Petr Petrovich rivolgendosi a Zosimov, già in piedi con il cappello in mano e i guanti, ma desideroso di dire ancora qualche parola arguta prima di andarsene. A quanto pare, cercava di fare bella figura, e la vanità ebbe la meglio sulla prudenza.
– Sì. Ne avete sentito parlare?
– Ma certo, nel quartiere…
– Conosce i dettagli?
– Non saprei dire; ma mi interessa un altro aspetto, per così dire, una questione più ampia. Non parlo già del fatto che i crimini nella classe inferiore, negli ultimi cinque anni, sono aumentati; non parlo delle rapine e degli incendi diffusi e incessanti; la cosa più strana per me è che i crimini aumentano allo stesso modo anche nelle classi superiori, e, per così dire, parallelamente. Lì, a quanto si dice, un ex studente ha rapinato una diligenza sulla strada maestra; lì persone di spicco, per la loro posizione sociale, falsificano banconote; lì, a Mosca, arrestano un’intera banda di falsari di biglietti dell’ultimo prestito con lotteria, – e tra i principali responsabili c’è un docente di storia universale; là uccidono il nostro segretario all’estero, per motivi di denaro e misteriosi… E se ora questa vecchia usuraia è stata uccisa da qualcuno dell’alta società, poiché i contadini non impegnano oggetti d’oro, come spiegare allora questa dissolutezza, da un lato, della parte civilizzata della nostra società?
– Ci sono molti cambiamenti economici… – rispose Zosim.
– Come spiegarlo? – insistette Razumichin. – Ebbene, proprio con una radicata e eccessiva indolenza si potrebbe spiegare.
– Cioè, come sarebbe a dire?
– E cosa ha risposto a Mosca il vostro relatore alla domanda sul perché falsificasse i biglietti: «Ognuno si arricchisce in modi diversi, e anch’io volevo diventare ricco in fretta». Non ricordo le parole esatte, ma il senso era: «A pappa di burro, in fretta, senza fatica!» Si sono abituati a vivere di cose già pronte, a vivere sulle spalle degli altri, a mangiare ciò che è già stato masticato. Beh, ma è giunta l’ora fatidica, ed ecco che tutti si sono fatti vivi, a vedere come va…
– Ma, comunque, la moralità? E, per così dire, le regole...
– Ma di cosa vi preoccupate? – intervenne inaspettatamente Raskolnikov. – Secondo la vostra stessa teoria!
– Come sarebbe secondo la mia teoria?
– Se portate alle estreme conseguenze ciò che avete appena predicato, ne risulterà che si possono uccidere le persone...
– Per l'amor del cielo! – esclamò Luzhin.
– No, non è così! – rispose Zosim.
Raskolnikov giaceva pallido, con il labbro superiore tremante, e respirava a fatica.
– C'è una misura per tutto – continuò con arroganza Luzhin – un'idea economica non è ancora un invito all'omicidio, e se solo si supponesse...
– È vero che voi, – lo interruppe di nuovo Raskolnikov con voce tremante di rabbia, in cui si percepiva una sorta di gioia offesa, – è vero che avete detto alla vostra fidanzata… proprio nell’istante in cui avete ottenuto il suo consenso, che ciò che vi rende più felici… è che lei sia povera… perché è più vantaggioso prendere in moglie una povera, per poter poi dominare su di lei… e rimproverarle di essere stata da lei favorita?
– Maestà! – esclamò Luzhin con tono rabbioso e irritato, tutto in preda all’ira e allo sconcerto – Maestà… come si può travisare così un pensiero! Mi scusi, ma devo dirle che le voci giunte alle sue orecchie, o meglio, che le sono state riferite, non hanno ombra di fondamento, e io… sospetto chi… in una parola… questa freccia… in una parola, sua madre… Mi era già sembrata, nonostante tutte le sue eccellenti qualità, un po’ incline a pensieri entusiastici e romantici… Ma ero comunque lontano mille miglia dal supporre che potesse comprendere e immaginare la faccenda in una forma così perversa e fantasiosa… E, infine… infine…
– E sa una cosa? – esclamò Raskolnikov, sollevandosi sul cuscino e fissandolo con uno sguardo penetrante e scintillante – sa una cosa?
– E cosa? – Luzhin si fermò e attese con aria offesa e provocatoria. Il silenzio durò alcuni secondi.
– Che se osi ancora una volta… osi pronunciare anche una sola parola… su mia madre… ti faccio rotolare giù dalle scale!
– Ma che ti prende! – gridò Razumichin.
– Ah, ecco di che si tratta! – Luzhin impallidì e si morse il labbro. – Mi ascolti, signore, – iniziò con calma e trattenendosi con tutte le sue forze, ma comunque senza fiato, – ho capito la sua ostilità già da poco, fin dal primo passo, ma sono rimasto qui apposta per saperne di più. Avrei potuto perdonare molte cose a un malato e a un parente, ma ora… a lei… mai…
– Non sono malato! – esclamò Raskolnikov.
– A maggior ragione...
– Andate al diavolo!
Ma Luzhin se ne stava già andando, senza aver finito di parlare, infilandosi di nuovo tra il tavolo e la sedia; Razumikhin questa volta si alzò per lasciarlo passare. Senza guardare nessuno e senza nemmeno fare un cenno con la testa a Zosim, che già da tempo gli faceva cenno di lasciare in pace il malato, Luzhin uscì, sollevando per precauzione il cappello all'altezza della spalla mentre, chinandosi, varcava la soglia. E persino nella curva della sua schiena sembrava in quel momento che portasse con sé un terribile insulto.
– È possibile, è possibile una cosa del genere? – diceva Razumichin perplesso, scuotendo la testa.
«Lasciatemi, lasciatemi in pace!» gridò Raskolnikov in preda alla frenesia. «Mi lascerete in pace, finalmente, aguzzini! Non ho paura di voi! Non ho paura di nessuno, di nessuno ormai! Via da me! Voglio stare da solo, solo, solo, solo!»
– Andiamo – disse Zosim, facendo un cenno a Razumichin.
– Per carità, come si può lasciarlo così?
– Andiamo! – ripeté con insistenza Zosim e uscì. Razumichin ci pensò su e corse a raggiungerlo.
– Sarebbe potuta andare peggio se non gli avessimo dato retta – disse Zosim già sulle scale. – È impossibile non irritarsi…
– Che cosa gli è successo?
– Se solo avesse ricevuto una spinta positiva, ecco cosa ci vorrebbe! Poco fa era in forze… Sai, ha qualcosa per la testa! Qualcosa di immobile, opprimente… Questo mi spaventa molto; senza dubbio!
– Ma questo signore, forse è proprio Petr Petrovich! Dalla conversazione si capisce che sta per sposare sua sorella e che Rodja, proprio prima di ammalarsi, ha ricevuto una lettera al riguardo…
– Sì; che diavolo ci sia venuto a fare adesso; forse ha mandato all’aria tutta la faccenda. E hai notato che è indifferente a tutto, tace su tutto, tranne che su un punto, sul quale va su tutte le furie: quell’omicidio…
– Sì, sì! – intervenne Razumichin, – l’ho notato eccome! È interessato, è spaventato. È stato spaventato proprio il giorno in cui si è ammalato, nell’ufficio del sorvegliante; è svenuto.
– Raccontamelo più dettagliatamente stasera, e poi ti dirò qualcosa. Mi interessa molto! Tra mezz'ora passerò a trovarlo… Non ci sarà infiammazione, comunque…
– Grazie mille! Nel frattempo aspetterò da Pashenka e terrò d’occhio la situazione tramite Nastasia…
Raskolnikov, rimasto solo, guardò Nastasya con impazienza e malinconia; ma lei indugiava ancora ad andarsene.
– Vuoi bere un po’ di tè adesso? – gli chiese.
– Dopo! Voglio dormire! Lasciami...
Si voltò convulsamente verso il muro; Nastasia uscì.