Capitolo Uno

«Неужели это продолжение сна?» – подумалось еще раз Раскольникову. Осторожно и недоверчиво всматривался он в неожиданного гостя.
– Свидригайлов? Какой вздор! Быть не может! – проговорил он наконец вслух, в недоумении.
Казалось, гость совсем не удивился этому восклицанию.
– Вследствие двух причин к вам зашел, во-первых, лично познакомиться пожелал, так как давно уж наслышан с весьма любопытной и выгодной для вас точки; а во-вторых, мечтаю, что не уклонитесь, может быть, мне помочь в одном предприятии, прямо касающемся интереса сестрицы вашей, Авдотьи Романовны. Одного-то меня, без рекомендации, она, может, и на двор к себе теперь не пустит, вследствие предубеждения, ну, а с вашей помощью я, напротив, рассчитываю…
– Плохо рассчитываете, – перебил его Раскольников.
– Они ведь только вчера прибыли, позвольте спросить?
Раскольников не ответил.
– Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте же и мне заявить: что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны, то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Раскольников продолжал молча его рассматривать.
– То, что в своем доме преследовал беззащитную девицу и «оскорблял ее своими гнусными предложениями», – так ли-с? (Сам вперед забегаю!) Да ведь предположите только, что и я человек есмь et nihil humanum[46]… одним словом, что и я способен прельститься и полюбить (что уж, конечно, не по нашему велению творится), тогда все самым естественным образом объясняется. Тут весь вопрос: изверг ли я или сам жертва? Ну, а как жертва? Ведь предлагая моему предмету бежать со мною в Америку или Швейцарию, я, может, самые почтительнейшие чувства при сем питал, да еще думал обоюдное счастие устроить!.. Разум-то ведь страсти служит; я, пожалуй, себя еще больше губил, помилуйте!..
– Да совсем не в том дело, – с отвращением перебил Раскольников, – просто-запросто вы противны, правы ль вы или не правы, ну, вот с вами и не хотят знаться, и гонят вас, и ступайте!..
Свидригайлов вдруг расхохотался.
– Однако ж вы… однако ж вас не собьешь! – проговорил он, смеясь откровеннейшим образом, – я было думал схитрить, да нет, вы как раз на самую настоящую точку стали!
– Да вы и в эту минуту хитрить продолжаете.
– Так что ж? Так что ж? – повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, – ведь это bonne guerre,[47] что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы, если бы не случай в саду. Марфа Петровна…
– Марфу-то Петровну вы тоже, говорят, уходили? – грубо перебил Раскольников.
– А вы и об этом слышали? Как, впрочем, не слыхать… Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет. То есть не подумайте, чтоб я опасался чего-нибудь там этакого: все это произведено было в совершенном порядке и в полной точности: медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть не бутылкой вина, да и ничего другого и обнаружить оно не могло… Нет-с, я вот что про себя думал некоторое время, вот особенно в дороге, в вагоне сидя: не способствовал ли я всему этому… несчастию, как-нибудь там раздражением нравственно или чем-нибудь в этом роде? Но заключил, что и этого положительно быть не могло.
Раскольников засмеялся.
– Охота же так беспокоиться!
– Да вы чему смеетесь? Вы сообразите: я ударил всего только два раза хлыстиком, даже знаков не оказалось… Не считайте меня, пожалуйста, циником; я ведь в точности знаю, как это гнусно с моей стороны, ну и так далее; но ведь я тоже наверно знаю, что Марфа Петровна пожалуй что и рада была этому моему, так сказать, увлечению. История по поводу вашей сестрицы истощилась до ижицы.[48] Марфа Петровна уже третий день принуждена была дома сидеть; не с чем в городишко показаться, да и надоела она там всем с своим этим письмом (про чтение письма-то слышали?). И вдруг эти два хлыста как с неба падают! Первым делом карету велела закладывать!.. Я уж о том и не говорю, что у женщин случаи такие есть, когда очень и очень приятно быть оскорбленною, несмотря на все видимое негодование. Они у всех есть, эти случаи-то; человек вообще очень и очень даже любит быть оскорбленным, замечали вы это? Но у женщин это в особенности. Даже можно сказать, что тем только и пробавляются.
Одно время Раскольников думал было встать и уйти и тем покончить свидание. Но некоторое любопытство и даже как бы расчет удержали его на мгновение.
– Вы любите драться? – спросил он рассеянно.
– Нет, не весьма, – спокойно отвечал Свидригайлов. – А с Марфой Петровной почти никогда не дрались. Мы весьма согласно жили, и она мной всегда довольна оставалась. Хлыст я употребил, во все наши семь лет, всего только два раза (если не считать еще одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз – два месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай. А вы уж думали, я такой изверг, ретроград, крепостник? хе-хе… А кстати: не припомните ли вы, Родион Романович, как несколько лет тому назад, еще во времена благодетельной гласности, осрамили у нас всенародно и вселитературно одного дворянина – забыл фамилию! – вот еще немку-то отхлестал в вагоне, помните? Тогда еще, в тот же самый год, кажется, и «Безобразный поступок Века» случился (ну, «Египетские-то ночи», чтение-то публичное, помните? Черные-то глаза! О, где ты, золотое время нашей юности!). Ну-с, так вот мое мнение: господину, отхлеставшему немку, глубоко не сочувствую, потому что и в самом деле оно… что же сочувствовать! Но при сем не могу не заявить, что случаются иногда такие подстрекательные «немки», что, мне кажется, нет ни единого прогрессиста, который бы совершенно мог за себя поручиться. С этой точки никто не посмотрел тогда на предмет, а между тем эта точка-то и есть настоящая гуманная, право-с так!
Проговорив это, Свидригайлов вдруг опять рассмеялся. Раскольникову явно было, что это на что-то твердо решившийся человек и себе на уме.
– Вы, должно быть, несколько дней сряду ни с кем не говорили? – спросил он.
– Почти так. А что: верно, дивитесь, что я такой складной человек?
– Нет, я тому дивлюсь, что уж слишком вы складной человек.
– Оттого что грубостию ваших вопросов не обижался? Так, что ли? Да… чего ж обижаться? Как спрашивали, так и отвечал, – прибавил он с удивительным выражением простодушия. – Ведь я особенно-то ничем почти не интересуюсь, ей-богу, – продолжал он как-то вдумчиво. – Особенно теперь, ничем-таки не занят… Впрочем, вам позволительно думать, что я из видов заискиваю, тем более что имею дело до вашей сестрицы, сам объявил. Но я вам откровенно скажу: очень скучно! Особенно эти три дня, так что я вам даже обрадовался… Не рассердитесь, Родион Романович, но вы мне сами почему-то кажетесь ужасно как странным. Как хотите, а что-то в вас есть; и именно теперь, то есть не собственно в эту минуту, а вообще теперь… Ну, ну, не буду, не буду, не хмурьтесь! Я ведь не такой медведь, как вы думаете.
Раскольников мрачно посмотрел на него.
– Вы даже, может быть, и совсем не медведь, – сказал он. – Мне даже кажется, что вы очень хорошего общества или, по крайней мере, умеете при случае быть и порядочным человеком.
– Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь, – сухо и как бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, – а потому отчего же и не побывать пошляком, когда это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно, если к тому и натуральную склонность имеешь, – прибавил он, опять засмеявшись.
– Я слышал, однако, что у вас здесь много знакомых. Вы ведь то, что называется «не без связей». Зачем же вам я-то в таком случае, как не для целей?
– Это вы правду сказали, что у меня есть знакомые, – подхватил Свидригайлов, не отвечая на главный пункт, – я уж встречал; третий ведь день слоняюсь; и сам узнаю, и меня, кажется, узнают. Оно конечно, одет прилично и числюсь человеком не бедным; нас ведь и крестьянская реформа обошла: леса да луга заливные, доход-то и не теряется; но… не пойду я туда; и прежде надоело: хожу третий день и не признаюсь никому… А тут еще город! То есть как это он сочинился у нас, скажите пожалуйста! Город канцеляристов и всевозможных семинаристов! Право, я многого здесь прежде не примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался… На одну только анатомию теперь и надеюсь, ей-богу!
– На какую анатомию?
– А насчет этих клубов, Дюссотов,[49] пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу – ну, это пусть будет без нас, – продолжал он, не заметив опять вопроса. – Да и охота шулером-то быть?
– А вы были – шулером?
– Как же без этого? Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет восемь назад; проводили время; и все, знаете, люди с манерами, поэты были, капиталисты были. Да и вообще у нас в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, – заметили вы это? Это ведь я в деревне теперь опустился. А все-таки посадили было меня тогда в тюрьму за долги, гречонка один нежинский. Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас же к себе в деревню, как какое сокровище. Она ведь старше меня пятью годами. Очень любила. Семь лет из деревни не выезжал. И заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, – тотчас же в капкан! И сделала бы! У женщин ведь это все вместе уживается.
– А если бы не документ, дали бы тягу?
– Не знаю, как вам сказать. Меня этот документ почти не стеснял. Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два приглашала, видя, что я скучал! Да что! За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно. Всего противнее, что ведь действительно о чем-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других винишь, а себя оправдываешь. Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал, потому j’ai le vin mauvais,[50] и пить мне противно, а кроме вина ничего больше не остается. Пробовал. А что, говорят, Берг в воскресенье в Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату приглашает, правда?
– Что ж, вы полетели бы?
– Я? нет… так… – пробормотал Свидригайлов, действительно как бы задумавшись.
«Да что он, в самом деле, что ли?» – подумал Раскольников.
– Нет, документ меня не стеснял, – продолжал Свидригайлов раздумчиво, – это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. «Видите, как я вам доверяю, Аркадий Иванович», – право, так и выразилась. Вы не верите, что так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а потом все боялась, что я заучусь.
– Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?
– Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?
– В какие привидения?
– В обыкновенные привидения, в какие!
– А вы верите?
– Да, пожалуй, и нет pour vous plaire….[51] To есть не то что нет…
– Являются, что ли?
Свидригайлов как-то странно посмотрел на него.
– Марфа Петровна посещать изволит, – проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку.
– Как это посещать изволит?
– Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.
– Наяву?
– Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.
– Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! – проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что это сказал. Он был в сильном волнении.
– Во-от? Вы это подумали? – с удивлением спросил Свидригайлов, – да неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
– Никогда вы этого не говорили! – резко и с азартом ответил Раскольников.
– Не говорил?
– Нет!
– Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, – тут же и сказал себе: «Это тот самый и есть!»
– Что это такое: тот самый? Про что вы это? – вскричал Раскольников.
– Про что? А право, не знаю про что… – чистосердечно, и как-то сам запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
С минуту помолчали. Оба поглядели друг на друга во все глаза.
– Все это вздор! – с досадой вскрикнул Раскольников. – Что ж она вам говорит, когда приходит?
– Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь человеку: меня ведь это-то и сердит. В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, – наконец-то в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести». А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду – так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, – за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, – взял кофею; смотрю – Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт: «Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?» А она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал! Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком – сижу, курю – вдруг опять Марфа Петровна, входит вся разодетая, в новом шелковом зеленом платье с длиннейшим хвостом: «Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое платье? Аниська так не сошьет». (Аниська – это мастерица у нас в деревне, из прежних крепостных, в ученье в Москве была – хорошенькая девчонка.) Стоит, вертится передо мной. Я осмотрел платье, потом внимательно ей в лицо посмотрел: «Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких пустяков ко мне ходить, беспокоиться». – «Ах, бог мой, батюшка, уж и потревожить тебя нельзя!» Я ей говорю, чтобы подразнить ее: «Я, Марфа Петровна, жениться хочу». – «От вас это станется, Аркадий Иванович; не много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, – ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите». Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто шумит. Экой ведь вздор, а?
– Да вы, впрочем, может быть, все лжете? – отозвался Раскольников.
– Я редко лгу, – отвечал Свидригайлов задумчиво и как бы совсем не заметив грубости вопроса.
– А прежде, до этого, вы никогда привидений не видывали?
– Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» – вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, – вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
– Сходите к доктору.
– Это-то я и без вас понимаю, что нездоров, хотя, право, не знаю чем; по-моему, я, наверно, здоровее вас впятеро. Я вас не про то спросил, – верите вы или нет, что привидения являются? Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения?
– Нет, ни за что не поверю! – с какою-то даже злобой вскричал Раскольников.
– Ведь обыкновенно как говорят? – бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. – Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным, а не то что их нет самих по себе.
– Конечно, нет! – раздражительно настаивал Раскольников.
– Нет? Вы так думаете? – продолжал Свидригайлов, медленно посмотрев на него. – Ну, а что, если так рассудить (вот помогите-ка): «Привидения – это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну, а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что, когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир». Я об этом давно рассуждал. Если в будущую жизнь верите, то и этому рассуждению можно поверить.
– Я не верю в будущую жизнь, – сказал Раскольников.
Свидригайлов сидел в задумчивости.
– А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде, – сказал он вдруг.
«Это помешанный», – подумал Раскольников.
– Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
– И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого! – с болезненным чувством вскрикнул Раскольников.
– Справедливее? А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы так непременно нарочно сделал! – ответил Свидригайлов, неопределенно улыбаясь.
Каким-то холодом охватило вдруг Раскольникова при этом безобразном ответе. Свидригайлов поднял голову, пристально посмотрел на него и вдруг расхохотался.
– Нет, вы вот что сообразите, – закричал он, – назад тому полчаса мы друг друга еще и не видывали, считаемся врагами, между нами нерешенное дело есть; мы дело-то бросили и эвона в какую литературу заехали! Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды?
– Сделайте же одолжение, – раздражительно продолжал Раскольников, – позвольте вас просить поскорее объясниться и сообщить мне, почему вы удостоили меня чести вашего посещения… и… и… я тороплюсь, мне некогда, я хочу со двора идти…
– Извольте, извольте. Ваша сестрица, Авдотья Романовна, за господина Лужина выходит, Петра Петровича?
– Нельзя ли как-нибудь обойти всякий вопрос о моей сестре и не упоминать ее имени. Я даже не понимаю, как вы смеете при мне выговаривать ее имя, если только вы действительно Свидригайлов?
– Да ведь я же об ней и пришел говорить, как же не упоминать-то?
– Хорошо; говорите, но скорее!
– Я уверен, что вы об этом господине Лужине, моем по жене родственнике, уже составили ваше мнение, если его хоть полчаса видели или хоть что-нибудь об нем верно и точно слышали. Авдотье Романовне он не пара. По-моему, Авдотья Романовна в этом деле жертвует собою весьма великодушно и нерасчетливо, для… для своего семейства. Мне показалось, вследствие всего, что я об вас слышал, что вы, с своей стороны, очень бы довольны были, если б этот брак мог расстроиться без нарушения интересов. Теперь же, узнав вас лично, я даже в этом уверен.
– С вашей стороны все это очень наивно; извините меня, я хотел сказать: нахально, – сказал Раскольников.
– То есть вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
– От праздности и разврата, – перебил Раскольников.
– Действительно, я человек развратный и праздный. А впрочем, ваша сестрица имеет столько преимуществ, что не мог же и я не поддаться некоторому впечатлению. Но все это вздор, как теперь и сам вижу.
– Давно ли увидели?
– Замечать стал еще прежде, окончательно же убедился третьего дня, почти в самую минуту приезда в Петербург. Впрочем, еще в Москве воображал, что еду добиваться руки Авдотьи Романовны и соперничать с господином Лужиным.
– Извините, что вас перерву, сделайте одолжение: нельзя ли сократить и перейти прямо к цели вашего посещения. Я тороплюсь, мне надо идти со двора…
– С величайшим удовольствием. Прибыв сюда и решившись теперь предпринять некоторый… вояж, я пожелал сделать необходимые предварительные распоряжения. Дети мои остались у тетки; они богаты; а я им лично не надобен. Да и какой я отец! Себе я взял только то, что подарила мне год назад Марфа Петровна. С меня достаточно. Извините, сейчас перехожу к самому делу. Перед вояжем, который, может быть, и сбудется, я хочу и с господином Лужиным покончить. Не то чтоб уж я его очень терпеть не мог, но через него, однако, и вышла эта ссора моя с Марфой Петровной, когда я узнал, что она эту свадьбу состряпала. Я желаю теперь повидаться с Авдотьей Романовной, через ваше посредство и, пожалуй, в вашем же присутствии, объяснить ей, во-первых, что от господина Лужина не только не будет ей ни малейшей выгоды, но даже наверно будет явный ущерб. Затем, испросив у ней извинения в недавних этих всех неприятностях, я попросил бы позволения предложить ей десять тысяч рублей и таким образом облегчить разрыв с господином Лужиным, разрыв, от которого, я уверен, она и сама была бы не прочь, явилась бы только возможность.
– Но вы действительно, действительно сумасшедший! – вскричал Раскольников, не столько даже рассерженный, сколько удивленный. – Как смеете вы так говорить!
– Я так и знал, что вы закричите; но, во-первых, я хоть и небогат, но эти десять тысяч рублей у меня свободны, то есть совершенно, совершенно мне не надобны. Не примет Авдотья Романовна, так я, пожалуй, еще глупее их употреблю. Это раз. Второе: совесть моя совершенно покойна; я без всяких расчетов предлагаю. Верьте не верьте, а впоследствии узнаете и вы и Авдотья Романовна. Все в том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, – не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что не привилегию же в самом деле взял я делать одно только злое. Если бы в моем предложении была хотя миллионная доля расчета, то не стал бы я предлагать всего только десять тысяч, тогда как всего пять недель назад предлагал ей больше. Кроме того, я, может быть, весьма и весьма скоро женюсь на одной девице, а следственно, все подозрения в каких-нибудь покушениях против Авдотьи Романовны тем самым должны уничтожиться. В заключение скажу, что, выходя за господина Лужина, Авдотья Романовна те же самые деньги берет, только с другой стороны… Да вы не сердитесь, Родион Романович, рассудите спокойно и хладнокровно.
Говоря это, Свидригайлов был сам чрезвычайно хладнокровен и спокоен.
– Прошу вас кончить, – сказал Раскольников. – Во всяком случае, это непростительно дерзко.
– Нимало. После этого человек человеку на сем свете может делать одно только зло и, напротив, не имеет права сделать ни крошки добра, из-за пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б я, например, помер и оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она и тогда принять отказалась?
– Весьма может быть.
– Ну уж это нет-с. А впрочем, нет, так и нет, так пусть и будет. А только десять тысяч – прекрасная штука, при случае. Во всяком случае, попрошу передать сказанное Авдотье Романовне.
– Нет, не передам.
– В таком случае, Родион Романович, я сам принужден буду добиваться свидания личного, а стало быть, беспокоить.
– А если я передам, вы не будете добиваться свидания личного?
– Не знаю, право, как вам сказать. Видеться один раз я бы очень желал.
– Не надейтесь.
– Жаль. Впрочем, вы меня не знаете. Вот, может, сойдемся поближе.
– Вы думаете, что мы сойдемся поближе?
– А почему ж бы и нет? – улыбнувшись, сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, – я ведь не то чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда, даже не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила…
– Где вы меня давеча утром видели? – с беспокойством спросил Раскольников.
– Случайно-с… Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее… Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой Петровной семь лет безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу.
– Ну, хорошо-с. Позвольте спросить, вы скоро в путешествие отправитесь?
– В какое путешествие?
– Ну да в «вояж»-то этот… Вы ведь сами сказали.
– В вояж? Ах да!.. в самом деле, я вам говорил про вояж… Ну, это вопрос обширный… А если б знали вы, однако ж, об чем спрашиваете! – прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. – Я, может быть, вместо вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.
– Здесь?
– Да.
– Когда это вы успели?
– Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах да! Ведь вот что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
– Вы правду говорите?
– Правду. Передайте. Ну-с, ваш слуга. Я ведь от вас очень недалеко стою.
Выходя, Свидригайлов столкнулся в дверях с Разумихиным.

«È forse il proseguimento di un sogno?» – pensò ancora una volta Raskolnikov. Guardava con cautela e diffidenza l’ospite inaspettato.
– Svidrigailov? Che sciocchezza! Non può essere! – disse infine ad alta voce, perplesso.
Sembrava che l'ospite non fosse affatto sorpreso da quell'esclamazione.
– Sono venuto da voi per due motivi: in primo luogo, desideravo conoscervi di persona, poiché da tempo ho sentito parlare di voi in termini molto curiosi e vantaggiosi; in secondo luogo, spero che non vi rifiutiate di aiutarmi in un'impresa che riguarda direttamente gli interessi di vostra sorella, Avdotja Romanovna. Da solo, senza raccomandazioni, forse lei non mi farebbe nemmeno entrare a casa sua, a causa dei pregiudizi, ma con il vostro aiuto, al contrario, conto di...
– Fa male a sperare – lo interruppe Raskolnikov.
– Sono arrivati solo ieri, se posso chiedere?
Raskolnikov non rispose.
– Ieri, lo so. Io stesso sono arrivato solo tre giorni fa. Ebbene, ecco cosa le dirò al riguardo, Rodion Romanovich; ritengo superfluo giustificarmi, ma mi permetta di dire: cosa c'è di particolarmente criminale da parte mia in tutto questo, cioè senza pregiudizi, ma giudicando con buon senso?
Raskolnikov continuava a guardarlo in silenzio.
– Il fatto che nella sua casa abbia perseguitato una ragazza indifesa e «l'abbia offesa con le sue proposte ripugnanti», è così? (Mi sto anticipando!) Ma provate solo a supporre che anch’io sia un essere umano et nihil humanum[46] … in una parola, che anch’io sia capace di lasciarmi sedurre e di innamorarmi (cosa che, ovviamente, non avviene per nostra volontà), allora tutto si spiega nel modo più naturale. Ecco tutta la questione: sono un mostro o sono io stesso una vittima? Ebbene, e se fossi una vittima? Dopotutto, proponendo alla mia amata di fuggire con me in America o in Svizzera, forse nutrivo i sentimenti più rispettosi, e pensavo persino di organizzare una felicità reciproca! La ragione, infatti, è al servizio della passione; io, forse, mi stavo rovinando ancora di più, perdonatemi!
– Ma non è affatto questo il punto – lo interruppe con disgusto Raskolnikov – semplicemente lei è ripugnante, che abbia ragione o meno, ecco, nessuno vuole avere a che fare con lei, la cacciano via, se ne vada!
Svidrigailov scoppiò improvvisamente a ridere.
– Tuttavia voi… tuttavia non vi si può smentire! – disse, ridendo in modo sincero, – pensavo di poterla spuntare con l’astuzia, ma no, voi avete proprio centrato il punto!
– Ma lei continua a fare il furbo anche in questo momento.
– E allora? E allora? – ripeteva Svidrigailov, ridendo a crepapelle – dopotutto è bonne guerre, un[47] , come si dice, e la più lecita delle astuzie!… Ma comunque mi avete interrotto; in un modo o nell’altro, lo ribadisco: non ci sarebbero stati guai se non fosse stato per l’incidente in giardino. Marfa Petrovna…
– Dicono che anche lei abbia lasciato Marfa Petrovna? – lo interruppe bruscamente Raskolnikov.
– Ne avete sentito parlare? Come non averne sentito parlare… Beh, riguardo alla vostra domanda, sinceramente non so come dirvelo, anche se la mia coscienza è assolutamente a posto al riguardo. Cioè, non pensi che io abbia paura di qualcosa del genere: tutto è stato fatto in modo perfetto e con la massima precisione: l’autopsia ha rilevato un ictus causato dal bagno subito dopo un pasto abbondante, con quasi una bottiglia di vino bevuta, e non poteva scoprire nient’altro… No, ecco cosa ho pensato tra me e me per un po', soprattutto durante il viaggio, seduto in carrozza: non avrò forse contribuito a tutta questa... sventura, magari con qualche irritazione morale o qualcosa del genere? Ma sono giunto alla conclusione che nemmeno questo potesse essere vero.
Raskolnikov rise.
– Che voglia di preoccuparsi!
– Ma perché ridete? Pensateci: ho colpito solo due volte con la frusta, non sono nemmeno rimasti segni… Non consideratemi, per favore, un cinico; so bene quanto sia riprovevole da parte mia, e così via; ma so anche per certo che Marfa Petrovna era forse persino contenta di questo mio, per così dire, entusiasmo. La storia di vostra sorella si è esaurita completamente.[48] Marfa Petrovna era costretta a stare a casa già da tre giorni; non aveva motivo di farsi vedere in città, e poi aveva stufato tutti lì con quella sua lettera (avete sentito della lettura della lettera?). E all’improvviso questi due colpi di frusta cadono dal cielo! Per prima cosa ha ordinato di preparare la carrozza! Non parlo nemmeno del fatto che per le donne ci sono occasioni in cui è molto, molto piacevole essere offese, nonostante tutto l'apparente sdegno. Questi casi ci sono per tutti; in generale, l'uomo ama moltissimo essere offeso, l'avete notato? Ma nelle donne è particolarmente vero. Si può persino dire che si nutrano solo di questo.
Per un attimo Raskolnikov pensò di alzarsi e andarsene, ponendo così fine all'incontro. Ma una certa curiosità e persino una sorta di calcolo lo trattennero per un istante.
– Le piace fare a pugni? – chiese distrattamente.
– No, non proprio, – rispose con calma Svidrigailov. – E con Marfa Petrovna non abbiamo quasi mai litigato. Andavamo molto d'accordo, e lei era sempre soddisfatta di me. In tutti i nostri sette anni di matrimonio, ho usato la frusta solo due volte (se non si conta un terzo caso, peraltro molto ambiguo): la prima volta – due mesi dopo il nostro matrimonio, subito dopo il nostro arrivo in campagna, e poi l'ultimo caso, quello attuale. E voi pensavate che fossi un tale mostro, un retrogrado, un servile? Eh eh… A proposito: non vi ricordate, Rodion Romanovich, come alcuni anni fa, ai tempi della benefica glasnost, abbiamo svergognato pubblicamente e letterariamente un nobile – ho dimenticato il cognome! – che aveva picchiato una tedesca in un vagone, se ricordate? Allora, nello stesso anno, mi sembra, avvenne anche «L’atto più riprovevole del secolo» (beh, «Le notti egiziane», la lettura pubblica, ricordate? Quegli occhi neri! Oh, dove sei, tempo d’oro della nostra gioventù!). Beh, ecco la mia opinione: non provo alcuna compassione per il signore che ha picchiato la tedesca, perché in realtà... che compassione! Ma con questo non posso non affermare che a volte capitano delle «tedesche» così provocanti che, mi sembra, non ci sia un solo progressista che possa garantire completamente per sé stesso. Da questo punto di vista nessuno ha guardato allora la questione, eppure proprio questo punto di vista è quello veramente umano, davvero!
Dopo aver detto questo, Svidrigailov scoppiò di nuovo a ridere. A Raskolnikov era chiaro che si trattava di un uomo determinato e ben consapevole di ciò che faceva.
– Lei non deve aver parlato con nessuno per diversi giorni di fila? – chiese.
– Quasi. E allora? È vero, si stupisce che io sia un uomo così versatile?
– No, mi stupisce che lei sia una persona fin troppo accomodante.
– È perché non mi sono offeso per la rudezza delle sue domande? È così? Ma… perché dovrei offendermi? Ho risposto come mi è stato chiesto – aggiunse con un’espressione di sorprendente ingenuità. – In fondo non mi interessa quasi nulla, giuro – continuò in tono pensieroso. – Soprattutto adesso, non ho proprio nulla da fare… Del resto, potete pensare che io stia cercando di ingraziarmi qualcuno, tanto più che ho a che fare con vostra sorella, come ho detto io stesso. Ma vi dirò francamente: è molto noioso! Soprattutto questi tre giorni, per cui mi sono persino rallegrato di vedervi… Non si arrabbi, Rodion Romanovich, ma per qualche motivo lei mi sembra terribilmente strano. La pensi come vuole, ma c'è qualcosa in lei; e proprio ora, cioè non proprio in questo momento, ma in generale adesso... Su, su, non lo farò, non lo farò, non si accigli! Non sono poi così burbero come pensa.
Raskolnikov lo guardò cupamente.
– Forse non è affatto un orso – disse. – Mi sembra addirittura che lei sia di ottima compagnia o, per lo meno, che sappia essere, all’occorrenza, una persona perbene.
– Ma a me non interessa particolarmente l’opinione di nessuno – rispose Svidrigailov con tono secco e quasi un po’ sprezzante – e quindi perché non comportarsi da maleducato, visto che in questo clima è così comodo indossare questo abito e… e soprattutto se si ha una naturale inclinazione in tal senso, – aggiunse, ridendo di nuovo.
– Ho sentito, però, che qui avete molti conoscenti. Voi siete, come si dice, «non senza conoscenze». A che mi serve allora, se non per i vostri scopi?
– È vero quello che ha detto, che ho dei conoscenti – riprese Svidrigailov, senza rispondere alla domanda principale – ne ho già incontrati; è il terzo giorno che mi agito in giro; io riconosco e, mi sembra, mi riconoscono. Certo, sono vestito in modo decoroso e sono considerato una persona non povera; dopotutto, la riforma agraria ci ha risparmiati: boschi e prati alluvionali, il reddito non va perso; ma… non ci andrò; e prima di tutto mi sono stufato: vago da tre giorni e non mi riconosco a nessuno… E poi c’è la città! Cioè, come si è formata da noi, mi dica, per favore! Una città di impiegati e seminaristi di ogni genere! In verità, non avevo notato molte cose qui prima, circa otto anni fa, quando mi aggiravo da queste parti... Ora spero solo nell'anatomia, giuro su Dio!
– Quale anatomia?
– E per quanto riguarda questi club, i Dussot, l'[49] i vostri point o, forse, anche il progresso – beh, che se ne vada senza di noi, – continuò lui, senza notare di nuovo la domanda. – E poi, che voglia c'è di fare il baro?
– E lei lo è stato, un baro?
– E come sarebbe potuta mancare? Eravamo un bel gruppo, davvero raffinato, circa otto anni fa; passavamo il tempo insieme; e, sapete, erano tutti persone di buone maniere, c’erano poeti e c’erano capitalisti. E in generale, nella nostra società russa, le migliori maniere le hanno quelli che hanno subito delle percosse – l’avete notato? È che ora mi sono ridotto in miseria in campagna. Eppure, mi avevano messo in prigione per debiti, un povero di Nezhin. Qui è capitata Marfa Petrovna, ha contrattato e mi ha riscattato per trenta mila argenti. (In tutto dovevo settanta mila.) Ci siamo uniti in matrimonio legittimo, e lei mi ha portato subito da lei in campagna, come un tesoro. Dopotutto, ha cinque anni più di me. Mi amava moltissimo. Per sette anni non sono uscito dal villaggio. E notate bene, per tutta la vita ha tenuto quel documento contro di me, a nome di un altro, in quelle trentamila, così che se avessi pensato di ribellarmi in qualche modo, sarei finito subito in trappola! E l’avrebbe fatto! Nelle donne, dopotutto, tutto questo va d’accordo.
– E se non ci fosse stato il documento, mi avrebbero dato la pena?
– Non so come dirvelo. Quel documento non mi ha quasi mai dato fastidio. Non avevo voglia di andare da nessuna parte, e Marfa Petrovna stessa mi ha invitato all’estero un paio di volte, vedendo che mi annoiavo! Ma figuriamoci! Sono già stato all’estero, e mi è sempre venuta la nausea. Non è che... ma quando spunta l’alba, il Golfo di Napoli, il mare, lo guardi e ti senti un po’ triste. La cosa più sgradevole è che in realtà sei davvero triste per qualcosa! No, in patria è meglio: qui, almeno, dai la colpa a tutti gli altri e giustifichi te stesso. Forse ora andrei in spedizione al Polo Nord, perché j’ai le vin mauvais,[50] e mi fa schifo bere, e oltre al vino non mi resta nient’altro. Ci ho provato. E poi, dicono che domenica Berg volerà su un’enorme mongolfiera nel giardino di Yusupov, invitando compagni di viaggio a un prezzo noto, vero?
– Ebbene, ci andrebbe?
– Io? No… beh… – mormorò Svidrigailov, come se fosse davvero immerso nei suoi pensieri.
«Ma che gli prende, sul serio?» – pensò Raskolnikov.
– No, il documento non mi era d’intralcio – proseguì Svidrigailov pensieroso – ero io che non uscivo dal villaggio. E ormai è quasi un anno che Marfa Petrovna, in occasione del mio onomastico, mi ha restituito quel documento e mi ha anche regalato una somma considerevole. Dopotutto, lei aveva un bel patrimonio. «Vede quanto mi fido di lei, Arkady Ivanovich», – sì, si è espressa proprio così. Non crede che si sia espressa così? E sa: sono diventato un padrone rispettabile nel villaggio; mi conoscono in zona. Ho anche sottoscritto dei libri. Marfa Petrovna all’inizio approvava, ma poi aveva sempre paura che mi mettessi a studiare.
– Sembra che le manchi molto Marfa Petrovna?
– Io? Forse. Davvero, forse. A proposito, crede nei fantasmi?
– In quali fantasmi?
– Ai fantasmi normali, a quali altri!
– E lei ci crede?
– Sì, forse, e no, pour vous plaire…[51] Cioè, non è che no…
– Esistono, forse?
Svidrigailov lo guardò in modo strano.
– Marfa Petrovna si degna di farci visita, – disse, storcendo la bocca in una sorta di strano sorriso.
– In che senso «si degna di venire»?
– È già venuta tre volte. La prima volta l’ho vista il giorno stesso del funerale, un’ora dopo il cimitero. Era la vigilia della mia partenza per venire qui. La seconda volta il terzo giorno, in viaggio, all’alba, alla stazione di Malaya Vishera; e la terza volta, due ore fa, nell’appartamento dove alloggio, nella mia stanza; ero solo.
– Davvero?
– Esatto. Tutte e tre le volte nella realtà. Arriva, parla per un minuto e se ne va dalla porta; sempre dalla porta. Sembra quasi di sentirlo.
– Ecco perché pensavo che a lei fosse sicuramente successo qualcosa del genere! – disse improvvisamente Raskolnikov e nello stesso istante si stupì di averlo detto. Era molto agitato.
– Davvero? L’ha pensato? – chiese Svidrigailov con stupore – Ma davvero? Beh, non le avevo detto che c’era un punto in comune tra noi, eh?
– Non l’ha mai detto! – rispose bruscamente e con veemenza Raskolnikov.
– Non l’ho detto?
– No!
– Mi è sembrato che l’avesse detto. Poco fa, quando sono entrato e ho visto che giaceva con gli occhi chiusi, fingendo di dormire, mi sono subito detto: «È proprio lui!»
– Che cosa significa: proprio lui? Di che cosa sta parlando? – esclamò Raskolnikov.
– Di cosa? A dire il vero, non so di cosa... – mormorò Svidrigailov con sincerità, e in qualche modo confuso.
Rimasero in silenzio per un minuto. Si guardarono entrambi negli occhi.
– Sono tutte sciocchezze! – esclamò Raskolnikov con fastidio. – Che cosa le dice quando viene da lei?
– Lei? Immaginatevi un po', per le cose più insignificanti, e stupitevi di questa persona: è proprio questo che mi fa arrabbiare. La prima volta che è entrata (io, sapete, ero stanco: il funerale, con i «riposa in pace», poi la liturgia, il rinfresco – finalmente sono rimasto solo nello studio, mi sono acceso un sigaro, mi sono immerso nei miei pensieri), è entrata dalla porta: «E lei, dice, Arkady Ivanovich, oggi con tutte le faccende da sbrigare si è dimenticato di caricare l’orologio in sala da pranzo». E quell’orologio, in effetti, per tutti e sette gli anni, ogni settimana, l’avevo caricato io stesso, e se me ne dimenticavo – beh, mi veniva sempre ricordato. Il giorno dopo sono già in viaggio verso qui. Sono entrato, all’alba, alla stazione – avevo sonnecchiato durante la notte, ero a pezzi, con gli occhi assonnati – ho preso un caffè; guardo – e Marfa Petrovna all’improvviso si siede accanto a me, con un mazzo di carte in mano: «Non vuole farsi predire il futuro, Arkadij Ivanovič, per il viaggio?» Ed era brava a predire il futuro. Beh, non me lo perdonerei mai se non me lo fossi fatto predire! Sono scappato, spaventato, e proprio in quel momento, in effetti, è suonato il campanello. Oggi sono seduto qui dopo un pranzo pessimo dalla cucina, con lo stomaco pesante – sono seduto, fumo – e all’improvviso ecco di nuovo Marfa Petrovna, che entra tutta in ghingheri, con un vestito nuovo di seta verde con uno strascico lunghissimo: «Buongiorno, Arkady Ivanovich! Le piace il mio vestito? Aniska non lo cucirebbe così». (Aniska è una sarta del nostro villaggio, ex serva della gleba, che ha studiato a Mosca – una ragazza carina.) Se ne sta lì, girandosi davanti a me. Ho osservato il vestito, poi l’ho guardata attentamente in viso: «Mi dispiace, le dico, Marfa Petrovna, che venga da me per queste sciocchezze, disturbandomi». – «Ah, mio Dio, padre, non si può proprio disturbarti!» Le dico, per stuzzicarla: «Io, Marfa Petrovna, voglio sposarmi». – «Da te succederà, Arkady Ivanovich; non è un gran onore per te che, senza aver nemmeno seppellito tua moglie, sei subito partito per sposarti. E se almeno avessi scelto bene, invece, lo so, né a lei né a te, farai solo ridere la gente perbene». Prese e se ne andò, e sembrava quasi che la coda frusciasse. Che sciocchezze, eh?
– Ma forse, in fondo, state tutti mentendo? – replicò Raskolnikov.
– Mento raramente – rispose Svidrigailov pensieroso, come se non avesse affatto notato la scortesia della domanda.
– E prima, prima di questo, non aveva mai visto fantasmi?
– N… no, ne ho visto uno solo in vita mia, sei anni fa. Filka, un mio servitore; l’avevano appena seppellito, e io, dimenticandomi di tutto, gridai: «Filka, la pipa!» – ed entrai, dirigendomi dritto verso la collinetta dove tengo le pipe. Me ne sto lì seduto e penso: «È lui che vuole vendicarsi di me», perché prima della sua morte avevamo litigato pesantemente. «Come osi, gli dissi, entrare da me con il gomito strappato, – vattene, mascalzone!» Si voltò, uscì e non tornò più. Allora non lo dissi a Marfa Petrovna. Volevo far celebrare una funzione funebre per lui, ma poi ci ripensai.
– Vada dal medico.
– Questo lo capisco anche senza di lei, che non sto bene, anche se, in verità, non so di cosa; secondo me, sono probabilmente cinque volte più sano di lei. Non le ho chiesto questo: crede o no che esistano i fantasmi? Le ho chiesto: crede che esistano i fantasmi?
– No, non ci crederei per nulla al mondo! – esclamò Raskolnikov con una sorta di rabbia.
– Ma come si dice di solito? – mormorò Svidrigailov, quasi tra sé e sé, guardando di lato e inclinando leggermente il capo. – Dicono: «Sei malato, quindi ciò che ti sembra di vedere non è altro che un delirio senza fondamento». Ma qui non c’è una logica rigorosa. Sono d'accordo che i fantasmi appaiono solo ai malati; ma questo dimostra solo che i fantasmi possono apparire solo ai malati, e non che non esistono di per sé.
– Certo che no! – insistette con irritazione Raskolnikov.
– No? La pensa così? – continuò Svidrigailov, guardandolo lentamente. – Ebbene, e se ragionassimo così (mi aiuti un po’): «I fantasmi sono, per così dire, brandelli e frammenti di altri mondi, il loro inizio. Una persona sana, ovviamente, non ha motivo di vederli, perché una persona sana è la persona più terrena, e quindi deve vivere solo la vita di questo mondo, per completezza e per ordine. Beh, ma appena si ammala, appena si altera il normale ordine terreno nell’organismo, subito comincia a farsi sentire la possibilità di un altro mondo, e più è malato, più sono i contatti con l’altro mondo, così che, quando l’uomo morirà del tutto, passerà direttamente nell’altro mondo». Ci riflettevo da tempo. Se credi nella vita futura, allora si può credere anche a questo ragionamento.
– Io non credo nella vita futura – disse Raskolnikov.
Svidrigailov sedeva pensieroso.
– E se lì ci fossero solo ragni o qualcosa del genere? – disse all’improvviso.
«È pazzo», pensò Raskolnikov.
– A noi l’eternità sembra un concetto incomprensibile, qualcosa di immenso, immenso! Ma perché deve essere per forza immensa? E se invece, al posto di tutto questo, immaginatevi che ci fosse solo una stanzetta, una specie di bagno di campagna, annerita dal fumo, con ragni in ogni angolo, e questa sarebbe tutta l’eternità. Sapete, a volte mi capita di fantasticare su cose del genere.
– E davvero, davvero non vi viene in mente nulla di più consolatorio e giusto di questo! – esclamò Raskolnikov con un senso di angoscia.
– Più giusto? E chi lo sa, forse è proprio questo che è giusto, e sa, io lo farei sicuramente apposta! – rispose Svidrigailov, sorridendo in modo indefinito.
Un brivido gelido attraversò improvvisamente Raskolnikov a quella risposta orribile. Svidrigailov alzò la testa, lo guardò fisso e improvvisamente scoppiò a ridere.
– No, sentite un po’ – gridò – mezz’ora fa non ci conoscevamo nemmeno, ci consideriamo nemici, c’è una questione irrisolta tra noi; abbiamo lasciato perdere la questione ed eccoci qui a parlare di letteratura! Beh, non ho forse detto il vero, che siamo della stessa pasta?
– Mi faccia il favore, – continuò Raskolnikov con tono irritato, – mi permetta di chiederle di spiegarmi al più presto e di dirmi perché mi ha onorato della sua visita… e… e… ho fretta, non ho tempo, voglio andarmene dal cortile…
– Prego, prego. Sua sorella, Avdotja Romanovna, sta per sposare il signor Luzhin, Pietro Petrovich?
– Non si potrebbe in qualche modo evitare qualsiasi domanda su mia sorella e non menzionare il suo nome? Non capisco nemmeno come osi pronunciare il suo nome in mia presenza, a meno che tu non sia davvero Svidrigailov?
– Ma sono venuto proprio per parlare di lei, come potrei non nominarla?
– Va bene; parli, ma sbrigatevi!
– Sono certo che vi siate già fatto un'opinione su questo signor Luzhin, mio parente acquisito, se lo avete visto anche solo per mezz'ora o se avete sentito qualcosa di vero e preciso su di lui. Non è all'altezza di Avdotja Romanovna. A mio avviso, Avdotja Romanovna in questa faccenda si sacrifica con grande generosità e senza calcolo, per… per la sua famiglia. Mi è sembrato, in base a tutto ciò che ho sentito su di voi, che voi, da parte vostra, sareste stato molto contento se questo matrimonio potesse fallire senza ledere i vostri interessi. Ora, dopo avervi conosciuto di persona, ne sono addirittura certo.
– Da parte sua tutto questo è molto ingenuo; mi scusi, volevo dire: sfacciato, – disse Raskolnikov.
– Cioè, con questo lei intende dire che io mi sto dando da fare per il mio tornaconto. Non si preoccupi, Rodion Romanovich, se mi fossi dato da fare per il mio tornaconto, non mi sarei espresso in modo così diretto, non sono mica uno stupido. A questo proposito le svelerò una stranezza psicologica. Poco fa, giustificando il mio amore per Avdotja Romanovna, ho detto di essere stato io stesso una vittima. Ebbene, sappia che ora non provo alcun amore, n-nessuno, tanto che mi sembra strano persino a me stesso, perché in realtà provavo qualcosa…
– Per ozio e dissolutezza, – lo interruppe Raskolnikov.
– In effetti, sono un uomo dissoluto e ozioso. D'altronde, vostra sorella ha così tanti pregi che non potevo non lasciarmi impressionare in qualche modo. Ma sono tutte sciocchezze, come ora mi rendo conto.
– Da quanto tempo l’ha notata?
– Ho cominciato a rendermene conto ancora prima, ma ne ho avuto la definitiva conferma l’altro ieri, quasi nel momento stesso del mio arrivo a Pietroburgo. Del resto, già a Mosca immaginavo di andare a chiedere la mano di Avdotja Romanovna e di rivaleggiare con il signor Luzhin.
– Mi scusi se la interrompo, ma le chiedo un favore: potremmo andare al sodo e passare direttamente allo scopo della sua visita? Sono di fretta, devo uscire di casa…
– Con il massimo piacere. Essendo giunto qui e avendo deciso ora di intraprendere un certo… viaggio, ho voluto prendere le necessarie disposizioni preliminari. I miei figli sono rimasti dalla zia; sono ricchi; e io non sono loro necessario. E poi, che razza di padre sono! Per me ho preso solo ciò che mi ha regalato un anno fa Marfa Petrovna. Per me è sufficiente. Mi scusi, ora passo al sodo. Prima del viaggio, che forse si realizzerà, voglio chiudere anche con il signor Luzhin. Non è che proprio non lo sopporti, ma è a causa sua, tuttavia, che è scoppiata la mia lite con Marfa Petrovna, quando ho saputo che lei aveva architettato questo matrimonio. Desidero ora incontrare Avdotja Romanovna, tramite la sua mediazione e, se possibile, in sua presenza, per spiegarle, in primo luogo, che dal signor Luzhin non solo non trarrà il minimo vantaggio, ma ne deriverà sicuramente un danno evidente. Poi, dopo averle chiesto scusa per tutte queste recenti seccature, le chiederei il permesso di offrirle diecimila rubli e di alleggerire così la rottura con il signor Luzhin, rottura dalla quale, ne sono certo, lei stessa non sarebbe contraria, se solo se ne presentasse l’occasione.
– Ma lei è davvero, davvero pazzo! – esclamò Raskolnikov, non tanto arrabbiato quanto sorpreso. – Come osa dire una cosa del genere!
– Lo sapevo che avrebbe gridato; ma, innanzitutto, anche se non sono ricco, questi diecimila rubli sono a mia disposizione, cioè non mi servono assolutamente, per niente. Se Avdotja Romanovna non li accetterà, forse li spenderò in modo ancora più sciocco. Questo è il primo punto. Secondo: la mia coscienza è completamente a posto; la mia offerta è del tutto disinteressata. Che ci crediate o no, in seguito lo scoprirete sia voi che Avdotya Romanovna. Il fatto è che ho davvero causato qualche seccatura e molti dispiaceri alla vostra stimata sorellina; quindi, provando sincero pentimento, desidero di cuore – non riscattarmi, non pagare per i disagi, ma semplicemente fare per lei qualcosa di vantaggioso, sulla base del fatto che non ho certo il privilegio di fare solo del male. Se nella mia proposta ci fosse stata anche solo una milionesima parte di calcolo, non avrei offerto solo diecimila rubli, mentre appena cinque settimane fa le avevo offerto di più. Inoltre, forse mi sposerò molto, molto presto con una ragazza, e di conseguenza tutti i sospetti di qualche complotto contro Avdotja Romanovna dovrebbero così svanire. In conclusione dirò che, sposando il signor Luzhin, Avdotja Romanovna prende gli stessi soldi, solo da un'altra parte... Ma non si arrabbi, Rodion Romanovich, rifletta con calma e sangue freddo.
Mentre diceva questo, Svidrigailov era lui stesso estremamente freddo e calmo.
– La prego di smetterla – disse Raskolnikov. – In ogni caso, è imperdonabilmente sfacciato.
– Niente affatto. In questo caso, una persona non può fare altro che del male a un’altra persona e, al contrario, non ha il diritto di fare nemmeno un briciolo di bene, a causa di vuote formalità. È assurdo. Infatti, se io, per esempio, morissi e lasciassi questa somma a vostra sorella tramite testamento spirituale, lei rifiuterebbe davvero anche in quel caso?
– È molto probabile.
– Beh, questo proprio no. Ma comunque, no, se è così, che sia così. E poi diecimila rubli sono una bella somma, se serve. In ogni caso, le chiedo di riferire quanto ho detto ad Avdotja Romanovna.
– No, non lo riferirò.
– In tal caso, Rodion Romanovich, sarò costretto a chiedere un incontro personale, e quindi a disturbarla.
– E se glielo riferissi, non cercherebbe di ottenere un incontro personale?
– Non so, davvero, come dirglielo. Vorrei molto vederla una volta.
– Non ci sperare.
– Peccato. Del resto, lei non mi conosce. Forse potremo avvicinarci un po'.
– Pensa che potremo conoscerci meglio?
– E perché no? – disse Svidrigailov sorridendo, alzandosi e prendendo il cappello – non è che desiderassi particolarmente disturbarla e, venendo qui, non ci contavo nemmeno molto, anche se, del resto, la sua fisionomia mi ha colpito proprio stamattina...
– Dove mi ha visto stamattina? – chiese Raskolnikov con apprensione.
– Per caso… Mi sembra proprio che ci sia in lei qualcosa che mi si addice… Ma non si preoccupi, non sono invadente; sono andato d’accordo con i bari, e non ho dato fastidio al principe Svirbej, mio lontano parente e nobile, e sono riuscito a scrivere nell’album della signora Prilukova sulla Madonna di Raffaello, e ho vissuto con Marfa Petrovna per sette anni senza mai andarmene, e un tempo pernottavo a casa di Vjazemskij in via Sennaja, e forse volerò in mongolfiera con Berg.
– Beh, va bene. Mi permetta di chiederle, partirà presto per un viaggio?
– Quale viaggio?
– Beh, in quel «viaggio»... L'ha detto lei stesso.
– In viaggio? Ah sì!... in effetti, le ho parlato di un viaggio… Beh, è una questione complessa… Se solo sapesse, però, di cosa sta chiedendo! – aggiunse e improvvisamente scoppiò in una risata forte e breve. – Forse, invece di partire, mi sposerò; mi stanno combinando un matrimonio.
– Qui?
– Sì.
– Quando ha avuto il tempo?
– Ma vorrei tanto vedere Avdotja Romanovna una volta. Te lo chiedo sul serio. Beh, arrivederci... ah sì! Ecco cosa ho dimenticato! Riferisca, Rodion Romanovich, a sua sorella che nel testamento di Marfa Petrovna lei è menzionata con tremila rubli. È assolutamente vero. Marfa Petrovna ha disposto tutto una settimana prima di morire, e io ero presente. Tra due o tre settimane Avdotya Romanovna potrebbe ricevere i soldi.
– Dite la verità?
– È vero. Glielo riferisca. Bene, sono a sua disposizione. Abito molto vicino a lei.
Uscendo, Svidrigailov si imbatté in Razumichin sulla soglia.