Capitolo Due

Было уж почти восемь часов; оба спешили к Бакалееву, чтоб прийти раньше Лужина.
– Ну, кто ж это был? – спросил Разумихин, только что вышли на улицу.
– Это был Свидригайлов, тот самый помещик, в доме которого была обижена сестра, когда служила у них гувернанткой. Через его любовные преследования она от них вышла, выгнанная его женой, Марфой Петровной. Эта Марфа Петровна просила потом у Дуни прощения, а теперь вдруг умерла. Это про нее давеча говорили. Не знаю почему, я этого человека очень боюсь. Он приехал тотчас после похорон жены. Он очень странный и на что-то решился… Он как будто что-то знает… От него надо Дуню оберегать… вот это я и хотел сказать тебе, слышишь?
– Оберегать! Что ж он может против Авдотьи Романовны? Ну, спасибо тебе, Родя, что мне так говоришь… Будем, будем оберегать!.. Где живет?
– Не знаю.
– Зачем не спросил? Эх, жаль! Впрочем, узнаю!
– Ты его видел? – спросил Раскольников после некоторого молчания.
– Ну да, заметил; твердо заметил.
– Ты его точно видел? Ясно видел? – настаивал Раскольников.
– Ну да, ясно помню; из тысячи узнаю, я памятлив на лица.
Опять помолчали.
– Гм… то-то… – пробормотал Раскольников. – А то знаешь… мне подумалось… мне все кажется… что это может быть и фантазия.
– Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.
– Вот вы все говорите, – продолжал Раскольников, скривив рот в улыбку, – что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом деле помешанный и только призрак видел!
– Да что ты это?
– А ведь кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и все, что во все эти дни было, все, может быть, так только, в воображении…
– Эх, Родя! Расстроили тебя опять!.. Да что он говорил, с чем приходил?
Раскольников не отвечал, Разумихин подумал с минуту.
– Ну, слушай же мой отчет, – начал он. – Я к тебе заходил, ты спал. Потом обедали, а потом я пошел к Порфирию. Заметов все у него. Я было хотел начать, и ничего не вышло. Все не мог заговорить настоящим образом. Они точно не понимают и понять не могут, но вовсе не конфузятся. Отвел я Порфирия к окну и стал говорить, но опять отчего-то не так вышло: он смотрит в сторону, и я смотрю в сторону. Я, наконец, поднес к его роже кулак и сказал, что размозжу его, по-родственному. Он только посмотрел на меня. Я плюнул и ушел, вот и все. Очень глупо. С Заметовым я ни слова. Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы, мысль одна пришла, так и осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем? Ведь если б тебе опасность была или там что-нибудь, ну, конечно. А ведь тебе что! Ты тут ни при чем, так наплевать на них; мы же над ними насмеемся потом, а я бы на твоем месте их еще мистифировать стал. Ведь как им стыдно-то потом будет! Плюнь; потом и поколотить можно будет, а теперь посмеемся!
– Разумеется, так! – ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» – подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что все трое вошли вместе, но не глядя друг на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же вышла встретить его на пороге. Дуня здоровалась с братом.
Петр Петрович вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем, смотрел так, как будто немного сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом, на котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии Александровны, – Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле сестры.
Наступило мгновенное молчание. Петр Петрович не спеша вынул батистовый платок, от которого понесло духами, и высморкался с видом хоть и добродетельного, но все же несколько оскорбленного в своем достоинстве человека, и притом твердо решившегося потребовать объяснений. Ему еще в передней пришла было мысль: не снимать пальто и уехать и тем строго и внушительно наказать обеих дам, так чтобы разом дать все почувствовать. Но он не решился. Притом этот человек не любил неизвестности, а тут надо было разъяснить: если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда будет время, да и в его руках.
– Надеюсь, путешествие прошло благополучно? – официально обратился он к Пульхерии Александровне.
– Слава богу, Петр Петрович.
– Весьма приятно-с. И Авдотья Романовна тоже не устали?
– Я-то молода и сильна, не устану, а мамаше так очень тяжело было, – ответила Дунечка.
– Что делать-с; наши национальные дороги весьма длинны. Велика так называемая «матушка Россия»… Я же, при всем желании, никак не мог вчера поспешить к встрече. Надеюсь, однако, что все произошло без особых хлопот?
– Ах нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, – с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, – и если б сам бог, кажется, не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, – прибавила она, рекомендуя его Лужину.
– Как же, имел удовольствие… вчера, – пробормотал Лужин, неприязненно покосившись на Разумихина, затем нахмурился и примолк. Да и вообще Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому, чрезвычайно любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые, чуть что не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров. Все опять примолкли: Раскольников упорно молчал, Авдотья Романовна до времени не хотела прерывать молчания, Разумихину нечего было говорить, так что Пульхерия Александровна опять затревожилась.
– Марфа Петровна умерла, вы слышали, – начала она, прибегая к своему капитальному средству.
– Как же, слышал-с. По первому слуху был уведомлен и даже приехал вам теперь сообщить, что Аркадий Иванович Свидригайлов, немедленно после похорон супруги, отправился поспешно в Петербург. Так, по крайней мере, по точнейшим известиям, которые я получил.
– В Петербург? Сюда? – тревожно спросила Дунечка и переглянулась с матерью.
– Точно так-с, и уж, разумеется, не без целей, приняв во внимание поспешность выезда и вообще предшествовавшие обстоятельства.
– Господи! Да неужели он и тут не оставит Дунечку в покое? – вскрикнула Пульхерия Александровна.
– Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье Романовне, конечно, если сами не пожелаете входить в какие бы то ни было с ним отношения. Что до меня касается, я слежу и теперь разыскиваю, где он остановился…
– Ах, Петр Петрович, вы не поверите, до какой степени вы меня теперь испугали! – продолжала Пульхерия Александровна. – Я его всего только два раза видела, и он мне показался ужасен, ужасен! Я уверена, что он был причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
– Насчет этого нельзя заключить. Я имею известия точные. Не спорю, может быть, он способствовал ускоренному ходу вещей, так сказать, нравственным влиянием обиды; но что касается поведения и вообще нравственной характеристики лица, то я с вами согласен. Не знаю, богат ли он теперь и что именно оставила ему Марфа Петровна; об этом мне будет известно в самый непродолжительный срок; но уж, конечно, здесь, в Петербурге, имея хотя бы некоторые денежные средства, он примется тотчас за старое. Это самый развращенный и погибший в пороках человек из всех подобного рода людей! Я имею значительное основание предполагать, что Марфа Петровна, имевшая несчастие столь полюбить его и выкупить из долгов, восемь лет назад, послужила ему еще и в другом отношении: единственно ее старанием и жертвами затушено было, в самом начале, уголовное дело, с примесью зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма и весьма мог бы прогуляться в Сибирь. Вот каков этот человек, если хотите знать.
– Ах, господи! – вскричала Пульхерия Александровна. Раскольников внимательно слушал.
– Вы правду говорите, что имеете об этом точные сведения? – спросила Дуня строго и внушительно.
– Я говорю только то, что слышал сам, по секрету, от покойницы Марфы Петровны. Надо заметить, что, с юридической точки зрения, дело это весьма темное. Здесь жила, да и теперь, кажется, проживает некоторая Ресслих, иностранка и сверх того мелкая процентщица, занимающаяся и другими делами. С этою-то Ресслих господин Свидригайлов находился издавна в некоторых весьма близких и таинственных отношениях. У ней жила дальняя родственница, племянница кажется, глухонемая, девочка лет пятнадцати и даже четырнадцати, которую эта Ресслих беспредельно ненавидела и каждым куском попрекала; даже бесчеловечно била. Раз она найдена была на чердаке удавившеюся. Присуждено, что от самоубийства. После обыкновенных процедур тем дело и кончилось, но впоследствии явился, однако, донос, что ребенок был… жестоко оскорблен Свидригайловым. Правда, все это было темно, донос был от другой же немки, отъявленной женщины и не имевшей доверия; наконец, в сущности, и доноса не было благодаря стараниям и деньгам Марфы Петровны; все ограничилось слухом. Но, однако, этот слух был многознаменателен. Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний, лет шесть назад, еще во время крепостного права.
– Я слышала, напротив, что этот Филипп сам удавился.
– Точно так-с, но принудила или, лучше сказать, склонила его к насильственной смерти беспрерывная система гонений и взысканий господина Свидригайлова.
– Я не знаю этого, – сухо ответила Дуня, – я слышала только какую-то очень странную историю, что этот Филипп был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди говорили, «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действительно тоже винили его в смерти Филиппа.
– Я вижу, что вы, Авдотья Романовна, как-то стали вдруг наклонны к его оправданию, – заметил Лужин, скривя рот в двусмысленную улыбку. – Действительно, он человек хитрый и обольстительный насчет дам, чему плачевным примером служит Марфа Петровна, так странно умершая. Я только хотел послужить вам и вашей мамаше своим советом, ввиду его новых и несомненно предстоящих попыток. Что же до меня касается, то я твердо уверен, что этот человек несомненно исчезнет опять в долговом отделении. Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в виду детей, и если и оставила ему нечто, то разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное, чего и на год не хватит человеку с его привычками.
– Петр Петрович, прошу вас, – сказала Дуня, – перестанемте о господине Свидригайлове. На меня это наводит тоску.
– Он сейчас приходил ко мне, – сказал вдруг Раскольников, в первый раз прерывая молчание.
Со всех сторон раздались восклицания, все обратились к нему. Даже Петр Петрович взволновался.
– Часа полтора назад, когда я спал, он вошел, разбудил меня и отрекомендовался, – продолжал Раскольников. – Он был довольно развязен и весел и совершенно надеется, что я с ним сойдусь. Между прочим, он очень просит и ищет свидания с тобою, Дуня, а меня просил быть посредником при этом свидании. У него есть к тебе одно предложение; в чем оно, он мне сообщил. Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги эти ты можешь теперь получить в самом скором времени.
– Слава богу! – вскричала Пульхерия Александровна и перекрестилась. – Молись за нее, Дуня, молись!
– Это действительная правда, – сорвалось у Лужина.
– Ну-ну, что же дальше? – торопила Дунечка.
– Потом он сказал, что он сам не богат и все имение достается его детям, которые теперь у тетки. Потом, что остановился где-то недалеко от меня, а где? – не знаю, не спросил…
– Но что же, что же он хочет предложить Дунечке? – спросила перепуганная Пульхерия Александровна. – Сказал он тебе?
– Да, сказал.
– Что же?
– Потом скажу. – Раскольников замолчал и обратился к своему чаю.
Петр Петрович вынул часы и посмотрел.
– Необходимо отправиться по делу, и таким образом не помешаю, – прибавил он с несколько пикированным видом и стал вставать со стула.
– Останьтесь, Петр Петрович, – сказала Дуня, – ведь вы намерены были просидеть вечер. К тому же вы сами писали, что желаете об чем-то объясниться с маменькой.
– Точно так-с, Авдотья Романовна, – внушительно проговорил Петр Петрович, присев опять на стул, но все еще сохраняя шляпу в руках, – я действительно желал объясниться и с вами, и с многоуважаемою вашею мамашей, и даже о весьма важных пунктах. Но как и брат ваш не может при мне объясниться насчет некоторых предложений господина Свидригайлова, так и я не желаю и не могу объясниться… при других… насчет некоторых весьма и весьма важных пунктов. К тому же капитальная и убедительнейшая просьба моя не была исполнена…
Лужин сделал горький вид и осанисто примолк.
– Просьба ваша, чтобы брата не было при нашем свидании, не исполнена единственно по моему настоянию, – сказала Дуня. – Вы писали, что были братом оскорблены; я думаю, что это надо немедленно разъяснить и вы должны помириться. И если Родя вас действительно оскорбил, то он должен и будет просить у вас извинения.
Петр Петрович тотчас же закуражился.
– Есть некоторые оскорбления, Авдотья Романовна, которые, при всей доброй воле, забыть нельзя-с. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
– Я вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, – немного с нетерпением перебила Дуня, – поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
– Удивляюсь, что вы ставите так вопрос, Авдотья Романовна, – раздражался все более и более Лужин. – Ценя и, так сказать, обожая вас, я в то же время весьма и весьма могу не любить кого-нибудь из ваших домашних. Претендуя на счастье вашей руки, не могу в то же время принять на себя обязательств несогласимых…
– Ах, оставьте всю эту обидчивость, Петр Петрович, – с чувством перебила Дуня, – и будьте тем умным и благородным человеком, каким я вас всегда считала и считать хочу. Я вам дала великое обещание, я ваша невеста; доверьтесь же мне в этом деле и поверьте, я в силах буду рассудить беспристрастно. То, что я беру на себя роль судьи, это такой же сюрприз моему брату, как и вам. Когда я пригласила его сегодня, после письма вашего, непременно прийти на наше свидание, я ничего ему не сообщила из моих намерений. Поймите, что если вы не помиритесь, то я должна же выбирать между вами: или вы, или он. Так стал вопрос и с его и с вашей стороны. Я не хочу и не должна ошибиться в выборе. Для вас я должна разорвать с братом; для брата я должна разорвать с вами. Я хочу и могу узнать теперь наверно: брат ли он мне? А про вас: дорога ли я вам, цените ли вы меня; муж ли вы мне?
– Авдотья Романовна, – закоробившись, произнес Лужин, – ваши слова слишком многозначительны для меня, скажу более, даже обидны, ввиду того положения, которое я имею честь занимать в отношении к вам. Не говоря уже ни слова об обидном и странном сопоставлении, на одну доску, между мной и… заносчивым юношей, словами вашими вы допускаете возможность нарушения данного мне обещания. Вы говорите: «или вы, или он?», стало быть, тем самым показываете мне, как немного я для вас значу… я не могу допустить этого при отношениях и… обязательствах, существующих между нами.
– Как! – вспыхнула Дуня, – я ставлю ваш интерес рядом со всем, что до сих пор было мне драгоценно в жизни, что до сих пор составляло всю мою жизнь, и вдруг вы обижаетесь за то, что я даю вам мало цены!
Раскольников молча и язвительно улыбнулся. Разумихина всего передернуло; но Петр Петрович не принял возражения; напротив, с каждым словом становился он все привязчивее и раздражительнее, точно во вкус входил.
– Любовь к будущему спутнику жизни, к мужу, должна превышать любовь к брату, – произнес он сентенциозно, – а во всяком случае, я не могу стоять на одной доске… Хоть я и настаивал давеча, что в присутствии вашего брата не желаю и не могу изъяснить всего, с чем пришел, тем не менее я теперь же намерен обратиться к многоуважаемой вашей мамаше для необходимого объяснения по одному весьма капитальному и для меня обидному пункту. Сын ваш, – обратился он к Пульхерии Александровне, – вчера, в присутствии господина Рассудкина (или… кажется, так? извините, запамятовал вашу фамилию, – любезно поклонился он Разумихину), обидел меня искажением мысли моей, которую я сообщил вам тогда в разговоре частном, за кофеем, именно что женитьба на бедной девице, уже испытавшей жизненное горе, по-моему, повыгоднее в супружеском отношении, чем на испытавшей довольство, ибо полезнее для нравственности. Ваш сын умышленно преувеличил значение слов до нелепого, обвинив меня в злостных намерениях и, по моему взгляду, основываясь на вашей собственной корреспонденции. Почту себя счастливым, если вам, Пульхерия Александровна, возможно будет разубедить меня в противном отношении и тем значительно успокоить. Сообщите же мне, в каких именно терминах передали вы слова мои в вашем письме к Родиону Романовичу?
– Я не помню, – сбилась Пульхерия Александровна, – а передала, как сама поняла. Не знаю, как передал вам Родя… Может, он что-нибудь и преувеличил.
– Без вашего внушения он преувеличить не мог.
– Петр Петрович, – с достоинством произнесла Пульхерия Александровна, – доказательство тому, что мы с Дуней не приняли ваших слов в очень дурную сторону, это то, что мы здесь.
– Хорошо, маменька! – одобрительно сказала Дуня.
– Стало быть, я и тут виноват! – обиделся Лужин.
– Вот, Петр Петрович, вы все Родиона вините, а вы и сами об нем давеча неправду написали в письме, – прибавила, ободрившись, Пульхерия Александровна.
– Я не помню, чтобы написал какую-нибудь неправду-с.
– Вы написали, – резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к Лужину, – что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и для того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете. Все это сплетня и низость.
– Извините, сударь, – дрожа со злости, ответил Лужин, – в письме моем я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнении тем самым просьбы вашей сестрицы и мамаши описать им: как я вас нашел и какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного в письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы не истратили денег и что в семействе том, хотя бы и несчастном, не находилось недостойных лиц?
– А по-моему, так вы, со всеми вашими достоинствами, не стоите мизинца этой несчастной девушки, в которую вы камень бросаете.
– Стало быть, вы решились бы и ввести ее в общество вашей матери и сестры?
– Я это уж и сделал, если вам хочется знать. Я посадил ее сегодня рядом с маменькой и с Дуней.
– Родя! – вскричала Пульхерия Александровна.
Дунечка покраснела; Разумихин сдвинул брови. Лужин язвительно и высокомерно улыбнулся.
– Сами изволите видеть, Авдотья Романовна, – сказал он, – возможно ли тут соглашение? Надеюсь теперь, что дело это кончено и разъяснено, раз навсегда. Я же удалюсь, чтобы не мешать дальнейшей приятности родственного свидания и сообщению секретов (он встал со стула и взял шляпу). Но, уходя, осмелюсь заметить, что впредь надеюсь быть избавлен от подобных встреч и, так сказать, компромиссов. Вас же особенно буду просить, многоуважаемая Пульхерия Александровна, на эту же тему, тем паче, что и письмо мое было адресовано вам, а не кому иначе.
Пульхерия Александровна немного обиделась.
– Чтой-то вы уж совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела. Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так вам напротив скажу, что вам следует теперь к нам быть особенно деликатным и снисходительным, потому что мы все бросили и, вам доверясь, сюда приехали, а стало быть, и без того уж почти в вашей власти состоим.
– Это не совсем справедливо, Пульхерия Александровна, и особенно в настоящий момент, когда возвещено о завещанных Марфой Петровной трех тысячах, что, кажется, очень кстати, судя по новому тону, которым заговорили со мной, – прибавил он язвительно.
– Судя по этому замечанию, можно действительно предположить, что вы рассчитывали на нашу беспомощность, – раздражительно заметила Дуня.
– Но теперь, по крайней мере, не могу так рассчитывать и особенно не желаю помешать сообщению секретных предложений Аркадия Ивановича Свидригайлова, которыми он уполномочил вашего братца и которые, как я вижу, имеют для вас капитальное, а может быть, и весьма приятное значение.
– Ах, боже мой! – вскрикнула Пульхерия Александровна.
Разумихину не сиделось на стуле.
– И тебе не стыдно теперь, сестра? – спросил Раскольников.
– Стыдно, Родя, – сказала Дуня. – Петр Петрович, подите вон! – обратилась она к нему, побледнев от гнева.
Петр Петрович, кажется, совсем не ожидал такого конца. Он слишком надеялся на себя, на власть свою и на беспомощность своих жертв. Не поверил и теперь. Он побледнел, и губы его затряслись.
– Авдотья Романовна, если я выйду теперь в эту дверь, при таком напутствии, то – рассчитайте это – я уж не ворочусь никогда. Обдумайте хорошенько! Мое слово твердо.
– Что за наглость! – вскричала Дуня, быстро подымаясь с места, – да я и не хочу, чтобы вы возвращались назад!
– Как? Так вот ка-а-к-с! – вскричал Лужин, совершенно не веровавший, до последнего мгновения, такой развязке, а потому совсем потерявший теперь нитку, – так так-то-с! Но знаете ли, Авдотья Романовна, что я мог бы и протестовать-с.
– Какое право вы имеете так говорить с ней! – горячо вступилась Пульхерия Александровна, – чем вы можете протестовать? И какие это ваши права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…
– Однако ж, Пульхерия Александровна, – горячился в бешенстве Лужин, – вы связали меня данным словом, от которого теперь отрекаетесь… и, наконец… наконец, я вовлечен был, так сказать, через то в издержки…
Эта последняя претензия до того была в характере Петра Петровича, что Раскольников, бледневший от гнева и от усилий сдержать его, вдруг не выдержал и – расхохотался. Но Пульхерия Александровна вышла из себя:
– В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш вы говорите? Да ведь вам его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас и связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по рукам и по ногам связали, а не мы вас!
– Довольно, маменька, пожалуйста, довольно! – упрашивала Авдотья Романовна. – Петр Петрович, сделайте милость, уйдите!
– Уйду-с, но одно только последнее слово! – проговорил он, уже почти совсем не владея собою, – ваша мамаша, кажется, совершенно забыла, что я решился вас взять, так сказать, после городской молвы, разнесшейся по всему околотку насчет репутации вашей. Пренебрегая для вас общественным мнением и восстановляя репутацию вашу, уж, конечно, мог бы я, весьма и весьма, понадеяться на возмездие и даже потребовать благодарности вашей… И только теперь открылись глаза мои! Вижу сам, что, может быть, весьма и весьма поступил опрометчиво, пренебрегая общественным голосом…
– Да он о двух головах, что ли! – крикнул Разумихин, вскакивая со стула и уже готовясь расправиться.
– Низкий вы и злой человек! – сказала Дуня.
– Ни слова! Ни жеста! – вскрикнул Раскольников, удерживая Разумихина; затем, подойдя чуть не в упор к Лужину:
– Извольте выйти вон! – сказал он тихо и раздельно, – и ни слова более, иначе…
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.

Erano già quasi le otto; entrambi si affrettavano verso casa di Bakaleev per arrivare prima di Luzhin.
– Beh, chi era? – chiese Razumichin, appena usciti in strada.
«Era Svidrigailov, proprio quel proprietario terriero in cui mia sorella era stata maltrattata quando lavorava da loro come governante. A causa delle sue avance amorose se ne andò, cacciata da sua moglie, Marfa Petrovna. Questa Marfa Petrovna in seguito chiese perdono a Dunya, e ora è morta all’improvviso. È di lei che parlavano poco fa. Non so perché, ma ho molta paura di quell’uomo. È arrivato subito dopo il funerale della moglie. È molto strano e ha deciso di fare qualcosa… È come se sapesse qualcosa… Bisogna proteggere Dunya da lui… ecco, questo è quello che volevo dirti, capisci?
– Proteggere! Ma cosa può mai volere da Avdotja Romanovna? Beh, grazie, Rodja, per avermelo detto... La proteggeremo, la proteggeremo! Dove abita?
– Non lo so.
– Perché non glielo hai chiesto? Eh, peccato! Comunque, lo scoprirò!
– L'hai visto? – chiese Raskolnikov dopo un po' di silenzio.
– Beh, sì, l’ho notato; l’ho notato bene.
– L'hai visto bene? L'hai visto chiaramente? – insistette Raskolnikov.
– Beh, sì, lo ricordo chiaramente; lo riconoscerei tra mille, ho buona memoria per i volti.
Ci fu di nuovo un momento di silenzio.
– Ehm… ecco… – mormorò Raskolnikov. – Sai… mi è venuto in mente… mi sembra… che possa essere solo una fantasia.
– Ma di cosa stai parlando? Non ti capisco bene.
– Voi tutti dite – continuò Raskolnikov, storcendo la bocca in un sorriso – che sono pazzo; e ora mi è venuto in mente che forse sono davvero pazzo e ho visto solo un fantasma!
– Ma che dici?
– Ma chi lo sa! Forse sono davvero fuori di testa, e tutto quello che è successo in questi giorni, forse è solo frutto della mia immaginazione…
– Eh, Rodja! Ti hanno di nuovo sconvolto!… Ma cosa diceva, con cosa è venuto?
Raskolnikov non rispose, Razumikhin rifletté per un minuto.
– Beh, ascolta il mio resoconto, – iniziò. – Sono passato da te, dormivi. Poi abbiamo pranzato, e dopo sono andato da Porfirij. Da lui c’è tutto in disordine. Volevo iniziare, ma non ne è venuto fuori nulla. Non riuscivo proprio a parlare come si deve. Loro sicuramente non capiscono e non possono capire, ma non si sentono affatto in imbarazzo. Ho portato Porfirij alla finestra e ho iniziato a parlare, ma di nuovo, per qualche motivo, non è andata bene: lui guarda da un’altra parte e io guardo da un’altra parte. Alla fine gli ho portato il pugno in faccia e gli ho detto che gliela avrei spaccata, da parente a parente. Lui mi ha solo guardato. Ho sputato e me ne sono andato, tutto qui. Molto stupido. Con Zametov non ho scambiato una parola. Ma vedi: pensavo di aver fatto un casino, e mentre scendevo le scale mi è venuta in mente un'unica idea, che mi ha illuminato: perché ci stiamo agitando? Dopotutto, se tu fossi in pericolo o qualcosa del genere, beh, certo. Ma a te che importa! Tu non c'entri niente, quindi chi se ne frega di loro; poi ci faremo una risata su di loro, e se fossi al tuo posto li prenderei anche in giro. Pensate a quanto si vergogneranno dopo! Lascia perdere; poi si potrà anche picchiarli, ma ora ridiamoci sopra!
– Ma certo! – rispose Raskolnikov. «E domani cosa gli dirai?» – pensò tra sé e sé. Strano, fino a quel momento non gli era mai venuto in mente: «Cosa penserà Razumichin quando lo verrà a sapere?» Pensando questo, Raskolnikov lo guardò attentamente. Il resoconto che Razumichin stava facendo della visita a Porfirij lo interessava ben poco: da allora erano successe e cambiate così tante cose!
Nel corridoio si imbatterono in Luzhin: era arrivato puntuale alle otto e stava cercando la stanza, così tutti e tre entrarono insieme, ma senza guardarsi né salutarsi. I giovani entrarono per primi, mentre Pietro Petrovich, per convenienza, si attardò un po’ nell’anticamera a togliersi il cappotto. Pulcheria Alexandrovna uscì subito ad accoglierlo sulla soglia. Dunya salutò il fratello.
Petr Petrovich entrò e, con una certa cortesia, sebbene con doppia solennità, si inchinò alle signore. Tuttavia, sembrava un po’ smarrito e non ancora a suo agio. Pulcheria Alexandrovna, anch’essa come se fosse un po’ imbarazzata, si affrettò subito a far accomodare tutti al tavolo rotondo, sul quale ribolliva il samovar. Dunya e Luzhin si sedettero uno di fronte all’altra alle due estremità del tavolo. Razumichin e Raskolnikov si trovarono di fronte a Pulcheria Alexandrovna: Razumichin più vicino a Luzhin, e Raskolnikov accanto alla sorella.
Calò un silenzio improvviso. Pietro Petrovich tirò fuori con calma un fazzoletto di batista, da cui si sprigionò un profumo intenso, e si soffiò il naso con l'aria di un uomo, pur virtuoso, ma comunque un po' offeso nella sua dignità, e per di più fermamente deciso a esigere spiegazioni. Già nell'anticamera gli era venuto in mente di non togliersi il cappotto e di andarsene, punendo così in modo severo e imponente entrambe le signore, in modo da far sentire a tutti e due il peso della punizione. Ma non se ne decise. Inoltre, quell'uomo non amava l'incertezza, e lì bisognava chiarire: se il suo ordine era stato così palesemente violato, significava che c'era qualcosa sotto, e quindi era meglio scoprirlo in anticipo; per punire ci sarebbe sempre stato tempo, e comunque era nelle sue mani.
– Spero che il viaggio sia andato bene? – si rivolse formalmente a Pulcheria Alexandrovna.
– Grazie a Dio, Petr Petrovich.
– È davvero un piacere. E anche Avdotja Romanovna non è stanca?
– Io sono giovane e forte, non mi stanco, ma per la mamma è stato molto faticoso – rispose Dunetchka.
– Che ci si può fare; le nostre strade nazionali sono molto lunghe. Grande è la cosiddetta «madre Russia»… Io, per quanto volessi, ieri non sono riuscito in alcun modo ad affrettarmi per l’incontro. Spero, tuttavia, che tutto sia andato liscio?
– Ah no, Pietro Petrovich, eravamo molto scoraggiati – si affrettò a dichiarare Pulcheria Alexandrovna con particolare enfasi – e se Dio stesso, a quanto pare, non ci avesse mandato ieri Dmitrij Prokof’ič, saremmo semplicemente andati perduti. Eccoli, Dmitrij Prokof'ič Razumichin, – aggiunse lei, presentandolo a Luzhin.
– Ma certo, ho avuto il piacere… ieri – borbottò Luzhin, lanciando un'occhiata ostile a Razumichin, poi si accigliò e tacque. E in generale Pietro Petrovich apparteneva a quella categoria di persone che, a quanto pare, sono estremamente affabili in società e che in particolare pretendono di esserlo, ma che, non appena qualcosa non va a loro piacimento, perdono immediatamente tutte le loro risorse e diventano più simili a sacchi di farina che a cavalieri disinvolti e vivaci. Tutti tacquero di nuovo: Raskolnikov taceva ostinatamente, Avdotja Romanovna non voleva interrompere il silenzio per il momento, Razumichina non aveva nulla da dire, così che Pulcheria Aleksandrovna si allarmò di nuovo.
– Marfa Petrovna è morta, avete sentito? – esordì lei, ricorrendo al suo asso nella manica.
– Ma certo, l’ho saputo. Sono stato informato per primo e sono persino venuto qui per comunicarvi che Arkadij Ivanovič Svidrigajlov, subito dopo il funerale della moglie, è partito in fretta e furia per San Pietroburgo. Almeno, questo è quanto mi è stato riferito da fonti attendibili.
– A San Pietroburgo? Qui? – chiese Dunetchka con tono preoccupato, scambiando uno sguardo con la madre.
– Proprio così, e, naturalmente, non senza uno scopo preciso, considerando la fretta della partenza e le circostanze che l’hanno preceduta.
– Dio mio! Ma non lascerà in pace Dunechka nemmeno qui? – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
– Mi sembra che non ci sia motivo di preoccuparsi particolarmente, né per voi né per Avdotja Romanovna, naturalmente, a meno che non desideriate entrare in qualche tipo di relazione con lui. Per quanto mi riguarda, lo sto tenendo d’occhio e sto cercando di scoprire dove si sia fermato…
– Ah, Pietro Petrovich, non potete immaginare quanto mi abbiate spaventata! – continuò Pulcheria Alexandrovna. – L’ho visto solo due volte, e mi è sembrato orribile, orribile! Sono sicura che sia stato lui la causa della morte della defunta Marfa Petrovna.
– Su questo non si può trarre alcuna conclusione. Ho notizie precise. Non nego che forse abbia contribuito ad accelerare il corso degli eventi, per così dire, con l’influenza morale del risentimento; ma per quanto riguarda il comportamento e, in generale, la caratterizzazione morale della persona, sono d’accordo con lei. Non so se ora sia ricco e cosa esattamente gli abbia lasciato Marfa Petrovna; lo verrò a sapere a brevissimo termine; ma, naturalmente, qui a San Pietroburgo, avendo anche solo qualche risorsa finanziaria, riprenderà immediatamente le sue vecchie abitudini. È l’uomo più depravato e rovinato dai vizi tra tutti quelli del suo genere! Ho fondati motivi per supporre che Marfa Petrovna, che ebbe la sfortuna di amarlo così tanto e di riscattarlo dai debiti otto anni fa, gli abbia reso un altro servizio: solo grazie ai suoi sforzi e ai suoi sacrifici fu insabbiato, fin dall'inizio, un procedimento penale, con l'aggiunta di un omicidio brutale e, per così dire, fantastico, per il quale avrebbe potuto benissimo finire in Siberia. Ecco com'è quest'uomo, se volete saperlo.
– Oh, mio Dio! – esclamò Pulcheria Aleksandrovna. Raskolnikov ascoltava attentamente.
– Dite la verità, avete informazioni precise al riguardo? – chiese Dunya con tono severo e autorevole.
– Dico solo ciò che ho sentito io stesso, in segreto, dalla defunta Marfa Petrovna. Va notato che, dal punto di vista giuridico, la questione è molto oscura. Qui viveva, e sembra che ci viva ancora, una certa Resslich, straniera e per di più una piccola usuraia, che si occupa anche di altre faccende. Proprio con questa Reslich il signor Svidrigailov intratteneva da tempo rapporti molto stretti e misteriosi. Da lei viveva una parente lontana, una nipote, mi pare, sordomuta, una ragazza di quindici o forse quattordici anni, che questa Reslich odiava smisuratamente e rimproverava per ogni minima cosa; e picchiava persino in modo disumano. Una volta fu trovata in soffitta impiccata. Fu stabilito che si trattava di suicidio. Dopo le consuete procedure il caso si chiuse, ma in seguito giunse tuttavia una denuncia secondo cui la bambina era stata… brutalmente maltrattata da Svidrigailov. È vero, tutto questo era oscuro, la denuncia proveniva da un'altra donna tedesca, una donna di dubbia reputazione e poco attendibile; infine, in sostanza, non ci fu nemmeno la denuncia grazie agli sforzi e al denaro di Marfa Petrovna; tutto si limitò a una voce. Ma, tuttavia, questa voce era significativa. Voi, naturalmente, Avdotja Romanovna, avete sentito anche voi da loro della storia di quell’uomo, Filippo, morto per le torture, sei anni fa, ancora ai tempi della servitù della gleba.
– Ho sentito, al contrario, che questo Filippo si è impiccato da solo.
– Esatto, ma a spingerlo, o meglio, a indurlo a una morte violenta fu il sistema incessante di persecuzioni e punizioni del signor Svidrigailov.
– Non ne so nulla – rispose seccamente Dunya – ho solo sentito una storia molto strana, secondo cui questo Filippo era una specie di ipocondriaco, una sorta di filosofo da salotto; la gente diceva che si fosse «impantanato nei libri» e che si fosse impiccato più per le beffe che per le percosse del signor Svidrigailov. Eppure, in mia presenza, si comportava bene con le persone, e la gente lo amava persino, sebbene lo incolpassero anch’essi della morte di Filippo.
– Vedo che lei, Avdotja Romanovna, si è improvvisamente inclinata a difenderlo – osservò Luzhin, storcendo la bocca in un sorriso ambiguo. – In effetti, è un uomo astuto e seducente con le donne, come dimostra il triste esempio di Marfa Petrovna, morta in circostanze così strane. Volevo solo essere d’aiuto a voi e a vostra madre con il mio consiglio, in vista dei suoi nuovi e indubbi tentativi futuri. Per quanto mi riguarda, sono fermamente convinto che quest’uomo scomparirà di nuovo nell’ufficio dei debiti. Marfa Petrovna non aveva affatto intenzione di lasciargli nulla, pensando ai bambini, e se gli ha lasciato qualcosa, si trattava solo di cose indispensabili, di scarso valore, effimere, che non basterebbero nemmeno per un anno a un uomo con le sue abitudini.
– Pietro Petrovich, la prego – disse Dunya – smettiamo di parlare del signor Svidrigailov. Mi mette tristezza.
– È appena venuto da me – disse all’improvviso Raskolnikov, interrompendo per la prima volta il silenzio.
Da tutte le parti si levarono esclamazioni, tutti si voltarono verso di lui. Anche Pietro Petrovich si agitò.
– Un'ora e mezza fa, mentre dormivo, è entrato, mi ha svegliato e si è presentato – continuò Raskolnikov. – Era piuttosto disinvolto e allegro e spera vivamente che io accetti la sua proposta. A proposito, ti sta pregando e cercando di vederti, Dunya, e mi ha chiesto di fare da mediatore in questo incontro. Ha una proposta da farti; mi ha detto di cosa si tratta. Inoltre, mi ha informato con certezza che Marfa Petrovna, una settimana prima di morire, è riuscita a lasciarti, Dunya, per testamento, tremila rubli, e che potrai ricevere questi soldi molto presto.
– Grazie a Dio! – esclamò Pulcheria Alexandrovna e si fece il segno della croce. – Prega per lei, Dunya, prega!
– È proprio vero – sbottò Luzhin.
– Allora, e poi? – lo sollecitò Dunechka.
– Poi ha detto che lui non è ricco e che tutto il patrimonio andrà ai suoi figli, che ora sono dalla zia. Poi, che si è fermato da qualche parte non lontano da me, ma dove? – non lo so, non gliel’ho chiesto…
– Ma cosa, cosa vuole proporre a Dunechka? – chiese spaventata Pulcheria Alexandrovna. – Te l’ha detto?
– Sì, me l'ha detto.
– E cosa?
– Te lo dirò più tardi. – Raskolnikov tacque e si dedicò al suo tè.
Petr Petrovich tirò fuori l'orologio e guardò l'ora.
– Devo andare a sbrigare una faccenda, così non vi darò fastidio – aggiunse con aria un po’ offesa e si alzò dalla sedia.
– Resti, Pietro Petrovich, – disse Dunya, – dopotutto aveva intenzione di passare qui la serata. Inoltre, lei stesso ha scritto che desiderava chiarire alcune cose con la mamma.
– Proprio così, Avdotja Romanovna, – disse Pietro Petrovich con tono solenne, sedendosi di nuovo sulla sedia ma tenendo ancora il cappello tra le mani, – desideravo davvero chiarire la questione sia con lei che con la sua stimata madre, e per di più su punti di estrema importanza. Ma così come suo fratello non può chiarirsi in mia presenza riguardo ad alcune proposte del signor Svidrigailov, allo stesso modo io non desidero e non posso chiarirmi… in presenza di altri… riguardo ad alcuni punti molto, molto importanti. Inoltre, la mia richiesta fondamentale e più che convincente non è stata esaudita…
Luzhin assunse un'aria amareggiata e tacque con aria solenne.
– La sua richiesta che mio fratello non fosse presente al nostro incontro non è stata esaudita solo per mia insistenza – disse Dunya. – Lei ha scritto di essere stato offeso da mio fratello; penso che sia necessario chiarire immediatamente la questione e che voi dobbiate riconciliarvi. E se Rodja l’ha davvero offesa, allora deve e le chiederà scusa.
Petr Petrovich si animò immediatamente.
– Ci sono alcune offese, Avdotja Romanovna, che, con tutta la buona volontà, non si possono dimenticare. In ogni cosa c’è un limite che è pericoloso oltrepassare; perché, una volta superato, è impossibile tornare indietro.
– Non è di questo che le stavo parlando, in realtà, Petr Petrovich, – lo interruppe Dunya con una certa impazienza, – capisca bene che tutto il nostro futuro dipende ora dal fatto che tutto questo si chiarisca e si risolva il più presto possibile, oppure no? Le dico chiaramente, fin dall’inizio, che non posso vedere le cose diversamente, e se lei mi tiene minimamente in considerazione, per quanto difficile possa essere, tutta questa storia deve finire oggi stesso. Le ripeto, se mio fratello è in torto, chiederà perdono.
– Mi stupisce che lei ponga la questione in questi termini, Avdotja Romanovna – disse Luzhin, sempre più irritato. – Pur stimandola e, per così dire, adorandola, posso allo stesso tempo non gradire affatto qualcuno dei suoi familiari. Nel pretendere la sua mano, non posso assumermi impegni incompatibili…
– Ah, lasci perdere tutta questa suscettibilità, Petr Petrovich, – lo interruppe con sentimento Dunya, – e sia quell’uomo intelligente e nobile che ho sempre considerato e che voglio continuare a considerare. Le ho fatto una grande promessa, sono la sua fidanzata; si fidi di me in questa faccenda e creda che sarò in grado di giudicare con imparzialità. Il fatto che io assuma il ruolo di giudice è una sorpresa per mio fratello tanto quanto lo è per lei. Quando oggi, dopo la sua lettera, l’ho invitato a venire al nostro appuntamento, non gli ho rivelato nulla delle mie intenzioni. Capisca che se voi non vi riconciliate, dovrò scegliere tra voi: o lei, o lui. Così si pone la questione sia da parte sua che da parte sua. Non voglio e non devo sbagliare nella scelta. Per voi devo rompere con mio fratello; per mio fratello devo rompere con voi. Voglio e posso sapere ora con certezza: è lui mio fratello? E per quanto riguarda voi: vi sono cara, mi apprezzate; siete voi il mio marito?
– Avdotja Romanovna, – disse Luzhin, innervosito, – le sue parole sono troppo significative per me, anzi, direi addirittura offensive, vista la posizione che ho l’onore di occupare nei suoi confronti. Senza dire nulla del confronto offensivo e strano, che mette sullo stesso piano me e… un giovane presuntuoso, con le sue parole lei ammette la possibilità di violare la promessa che mi è stata fatta. Lei dice: «o lei o lui?», dimostrandomi così quanto poco io conti per lei… non posso ammetterlo, dati i rapporti e… gli obblighi che esistono tra noi.
– Come! – sbottò Dunya – Metto il vostro interesse alla pari di tutto ciò che finora mi è stato caro nella vita, di tutto ciò che finora ha costituito la mia intera esistenza, e all’improvviso vi offendete perché non vi do abbastanza valore!
Raskolnikov sorrise in silenzio e con sarcasmo. Razumichina ebbe un sussulto; ma Pietro Petrovich non accettò obiezioni; al contrario, con ogni parola diventava sempre più affettuoso e irritabile, come se ci prendesse gusto.
– L’amore per il futuro compagno di vita, per il marito, deve superare l’amore per il fratello – disse sentenziosamente – e in ogni caso, non posso stare sullo stesso piano… Sebbene poco fa avessi insistito sul fatto che in presenza di vostro fratello non desiderassi né potessi esporre tutto ciò per cui ero venuto, intendo comunque rivolgermi ora alla vostra stimata mammina per la necessaria spiegazione su un punto molto importante e per me offensivo. «Vostro figlio», si rivolse a Pulcheria Alexandrovna, «ieri, in presenza del signor Rassudkin (o... mi sembra così? Mi scusi, ho dimenticato il suo cognome», si inchinò gentilmente a Razumikhin), mi ha offeso travisando un mio pensiero, che vi avevo comunicato allora in una conversazione privata, davanti a un caffè, ovvero che il matrimonio con una ragazza povera, che ha già provato il dolore della vita, a mio avviso, è più vantaggioso dal punto di vista coniugale rispetto a quello con una che ha conosciuto la contentezza, poiché è più utile per la moralità. Vostro figlio ha volutamente esagerato il significato delle mie parole fino all’assurdo, accusandomi di intenzioni malvagie e, a mio avviso, basandosi sulla vostra stessa corrispondenza. Mi riterrò fortunato se voi, Pulcheria Alexandrovna, riuscirete a dissuadermi dal contrario e a tranquillizzarmi in modo significativo. Mi dica dunque, in quali termini esatti avete riportato le mie parole nella vostra lettera a Rodion Romanovich?
– Non ricordo, – si confuse Pulcheria Alexandrovna, – ma le ho riportate come le avevo capite io. Non so come ve le abbia riferite Rodja… Forse ha esagerato un po'.
– Senza il suo suggerimento non avrebbe potuto esagerare.
– Pietro Petrovich, – disse con dignità Pulcheria Aleksandrovna, – la prova che io e Dunya non abbiamo interpretato male le sue parole è proprio il fatto che siamo qui.
– Va bene, mammina! – disse Dunya con tono di approvazione.
– Quindi, la colpa è anche mia! – si offese Luzhin.
– Ecco, Pietro Petrovich, lei incolpa Rodion di tutto, ma anche lei stesso ha scritto delle cose non vere su di lui nella lettera di poco fa – aggiunse Pulcheria Alexandrovna, rianimandosi.
– Non ricordo di aver scritto alcuna menzogna.
– Lei ha scritto – disse bruscamente Raskolnikov, senza voltarsi verso Luzhin – che ieri ho dato i soldi non alla vedova dell’investito, come in realtà è stato, ma a sua figlia (che fino a ieri non avevo mai visto). Lei ha scritto questo per mettermi in contrasto con i miei parenti, e a tal fine ha aggiunto, con espressioni ignobili, del comportamento di una ragazza che lei non conosce. Tutto questo è pettegolezzo e meschinità.
– Mi scusi, signore, – rispose Luzhin tremando di rabbia, – nella mia lettera mi sono dilungato sulle vostre qualità e sulle vostre azioni solo per soddisfare la richiesta di vostra sorella e di vostra madre di descrivere loro come vi ho trovato e quale impressione mi avete fatto. Per quanto riguarda quanto indicato nella mia lettera, trovi almeno una riga ingiusta, cioè che lei non abbia sperperato denaro e che in quella famiglia, per quanto infelice, non vi fossero persone indegne?
– A mio avviso, voi, con tutte le vostre qualità, non valete un mignolo di quella povera ragazza contro cui lanciate pietre.
– Quindi, vi decidereste a introdurla nella cerchia di vostra madre e vostra sorella?
– L’ho già fatto, se volete saperlo. Oggi l’ho fatta sedere accanto a mamma e a Dunya.
– Rodja! – esclamò Pulcheria Alexandrovna.
Dunechka arrossì; Razumikhin aggrottò le sopracciglia. Luzhin sorrise con tono sarcastico e altezzoso.
– Lo vedete voi stessa, Avdotja Romanovna, – disse, – è possibile un accordo in questa situazione? Spero ora che la questione sia chiusa e chiarita, una volta per tutte. Mi ritiro, per non intralciare l’ulteriore piacevolezza di questo incontro familiare e lo scambio di confidenze (si alzò dalla sedia e prese il cappello). Ma, prima di andarmene, mi permetto di osservare che d’ora in poi spero di essere esonerato da simili incontri e, per così dire, compromessi. A lei, in particolare, chiederò, stimatissima Pulcheria Alexandrovna, di occuparsi di questa stessa questione, tanto più che la mia lettera era indirizzata a lei e a nessun altro.
Pulcheria Alexandrovna si offese un po'.
– Per qualche motivo ci state già mettendo completamente sotto il vostro controllo, Petr Petrovich. Dunya vi ha spiegato il motivo per cui il vostro desiderio non è stato esaudito: aveva buone intenzioni. E poi mi scrivete come se mi steste dando un ordine. Dobbiamo forse considerare ogni suo desiderio come un ordine? Al contrario, le dirò che ora dovrebbe essere particolarmente delicato e indulgente con noi, perché abbiamo lasciato tutto e, fidandoci di lei, siamo venuti qui, e quindi siamo già quasi sotto il suo potere.
– Non è del tutto giusto, Pulcheria Alexandrovna, e soprattutto in questo momento, in cui è stata resa nota la somma di tremila rubli lasciata in eredità da Marfa Petrovna, cosa che, a giudicare dal nuovo tono con cui mi parlate, sembra molto opportuna – aggiunse lui con tono sarcastico.
– A giudicare da questa osservazione, si può davvero supporre che lei contasse sulla nostra impotenza – osservò Dunya con irritazione.
– Ma ora, almeno, non posso più fare questo calcolo e soprattutto non desidero ostacolare la comunicazione delle proposte segrete di Arkadij Ivanovič Svidrigajlov, di cui ha incaricato il suo fratellino e che, a quanto vedo, hanno per lei un significato fondamentale e forse anche molto piacevole.
– Oh, mio Dio! – esclamò Pulcheria Aleksandrovna.
Razumikhin non riusciva a stare seduto sulla sedia.
– E tu non provi vergogna adesso, sorella? – chiese Raskolnikov.
– Mi vergogno, Rodja – disse Dunya. – Pietro Petrovich, vattene! – si rivolse a lui, impallidita dalla rabbia.
Petr Petrovich, a quanto pare, non si aspettava affatto un simile epilogo. Aveva riposto troppa fiducia in se stesso, nel proprio potere e nell’impotenza delle sue vittime. Non ci credeva nemmeno adesso. Impallidì e le sue labbra tremarono.
– Avdotja Romanovna, se ora esco da quella porta, con un simile commiato, allora – ci pensi bene – non tornerò mai più. Ci rifletta bene! La mia parola è ferma.
– Che sfacciataggine! – esclamò Dunya, alzandosi rapidamente dal suo posto, – ma io non voglio che lei torni indietro!
– Come? Così, eccome! – esclamò Luzhin, che fino all’ultimo momento non aveva creduto affatto a un simile epilogo e che quindi ora aveva perso completamente il filo – così, eccome! Ma sa, Avdotja Romanovna, che potrei anche protestare.
– Che diritto avete di parlarle così! – intervenne con veemenza Pulcheria Alexandrovna, – di cosa potete protestare? E quali sono i vostri diritti? Beh, dovrei affidare a uno come voi la mia Dunya? Andatevene, lasciateci soli! È colpa nostra se ci siamo lasciati coinvolgere in una faccenda ingiusta, e soprattutto mia…
– Ma, Pulcheria Aleksandrovna, – sbraitava furioso Luzhin, – mi avete vincolato con quella parola, dalla quale ora vi ritrattate… e, infine… infine, mi sono ritrovato, per così dire, a dover sostenere delle spese…
Quest’ultima pretesa era talmente tipica di Pietro Petrovich che Raskolnikov, impallidito per la rabbia e per lo sforzo di trattenerla, improvvisamente non riuscì a resistere e scoppiò a ridere. Ma Pulcheria Alexandrovna perse le staffe:
– Nelle spese? Di quali spese si tratta? Non starete mica parlando del nostro baule? Ma il conduttore ve l’ha trasportato gratis. Dio mio, vi abbiamo anche legato! Ma si dia una svegliata, Pietro Petrovich, siete voi che ci avete legato mani e piedi, non noi voi!
– Basta, mammina, per favore, basta! – supplicò Avdotja Romanovna. – Pietro Petrovich, per carità, se ne vada!
– Me ne andrò, ma solo un'ultima parola! – disse lui, ormai quasi completamente fuori di sé – vostra madre, a quanto pare, ha completamente dimenticato che ho deciso di prendervi, per così dire, dopo le voci che circolavano in città, diffuse in tutto il vicinato riguardo alla vostra reputazione. Trascurando per voi l'opinione pubblica e riabilitando la vostra reputazione, avrei potuto, certamente, sperare in una ricompensa e persino esigere la vostra gratitudine... E solo ora mi si sono aperte le occhi! Mi rendo conto da solo che, forse, ho agito in modo molto avventato, trascurando la voce della società...
– Ma è forse un bifronte! – gridò Razumichin, balzando in piedi dalla sedia e preparandosi già a fare i conti con lui.
– Lei è una persona meschina e malvagia! – disse Dunya.
– Neanche una parola! Neanche un gesto! – esclamò Raskolnikov, trattenendo Razumichin; poi, avvicinandosi a Lužin quasi a distanza ravvicinata:
– Si accomodi a uscire! – disse con calma e con voce chiara, – e non una parola di più, altrimenti…
Pëtr Pëtrëvič lo guardò per qualche secondo con il volto pallido e contorto dalla rabbia; poi si voltò, uscì, e, di certo, raramente qualcuno ha nutrito nel proprio cuore tanto odio maligno verso qualcuno quanto quest’uomo verso Raskolnikov. Lui, e solo lui, era il responsabile di tutto. È degno di nota il fatto che, già mentre scendeva le scale, continuasse a immaginare che la situazione non fosse ancora del tutto perduta e che, per quanto riguardasse le signore, fosse addirittura «molto e molto» recuperabile.