Capitolo Sette

МУЖ И ЛЮБОВНИК ЦЕЛУЮТСЯ

Он ужасно спешил “узнать”. “Давеча меня ошеломило; давеча некогда было соображать,— думал он, вспоминая первую встречу свою с Лизой,— ну а теперь — надо узнать”. Чтобы поскорее узнать, он в нетерпении велел было прямо везти себя к Трусоцкому. но тотчас одумался: “Нет пусть лучше он сам ко мне придет, а я тем временем поскорее с этими проклятыми делами покончу”.
За дела он принялся лихорадочно; но в этот раз сам почувствовал, что очень рассеян и что ему нельзя сегодня заниматься делами. В пять часов, когда уже он отправился обедать, вдруг, в первый раз, пришла ему в голову смешная мысль: что ведь и в самом деле он, может быть, только мешает дело делать, вмешиваясь сам в эту тяжбу, сам суетясь и толкаясь по присутственным местам и ловя своего адвоката, который стал от него прятаться. Он весело рассмеялся над своим предположением. “А ведь приди вчера мне в голову эта мысль, я бы ужасно огорчился”,— прибавил он еще веселее. Несмотря на веселость, он становился всё рассеяннее и нетерпеливее: стал, наконец, задумчив; и хоть за многое цеплялась его беспокойная мысль, в целом ничего не выходило из того, что ему было нужно.
“Мне его нужно, этого человека! — решил он наконец.— Его надо разгадать, а уж потом и решать. Тут — дуэль!”
Воротясь домой в семь часов, он Павла Павловича у себя не застал и пришел от того в крайнее удивление, потом в гнев, потом даже в уныние; наконец, стал и бояться. “Бог знает, бог знает, чем это кончится!” — повторял он, то расхаживая по комнате, то протягиваясь на диване и всё смотря на часы. Наконец, уже около девяти часов, появился и Павел Павлович. “Если бы этот человек хитрил, то никогда бы лучше не подсидел меня, как теперь,— до того я в эту минуту расстроен”,— подумал он, вдруг совершенно ободрившись и ужасно повеселев.
На бойкий и веселый вопрос: зачем долго не приходил,— Павел Павлович криво улыбнулся, развязно не по-вчерашнему, уселся и как-то небрежно отбросил на другой стул свою шляпу с крепом. Вельчанинов тотчас заметил эту развязность и принял к сведенью.
Спокойно и без лишних слов, без давешнего волнения рассказал он, в виде отчета, как он отвез Лизу, как ее мило там приняли, как это ей будет полезно, и мало-помалу как бы совсем и забыв о Лизе, незаметно свел речь исключительно только на Погорельцевых, — то есть какие это милые люди, как он с ними давно знаком, какой хороший и даже влиятельный человек Погорельцев и тому подобное. Павел Павлович слушал рассеянно и изредка исподлобья с брюзгливой и плутоватой усмешкой поглядывал на рассказчика.
— Пылкий вы человек,— пробормотал он, как-то особенно скверно улыбаясь.
— Однако вы сегодня какой-то злой,— с досадой заметил Вельчанинов.
— А отчего же бы мне злым не быть-с, подобно всем другим? — вскинулся вдруг Павел Павлович, точно выскочил из-за угла; даже точно того только и ждал, чтобы выскочить.
— Полная ваша воля,— усмехнулся Вельчанинов,-я подумал, не случилось ли с вами чего?
— И случилось-с! — воскликнул тот, точно хвастаясь, что случилось.
— Что ж это такое?
Павел Павлович несколько подождал отвечать:
— Да вот-с всё наш Степан Михайлович чудасит... Багаутов, изящнейший петербургский молодой человек, высшего общества-с.
— Не приняли вас опять, что ли?
— Н-нет, именно в этот-то раз и приняли, в первый раз допустили-с, и черты созерцал... только уж у покойника!..
— Что-о-о! Багаутов умер? — ужасно удивился Вельчанинов, хотя, казалось, и нечему было ему-то так удивиться.
— Он-с! Неизменный и шестилетний друг! Еще вчера чуть не в полдень помер, а я и не знал! Я, может, в самую-то эту минуту и заходил тогда о здоровье наведаться. Завтра вынос и погребение, уж в гробике лежит-с. Гроб обит бархатом цвету масака, позумент золотой... от нервной горячки помер-с. Допустили, допустили, созерцал черты! Объявил при входе, что истинным другом считался, потому и допустили. Что ж он со мной изволил теперь сотворить, истинный-то и шестилетний друг,— я вас спрашиваю? Я, может, единственно для него одного и в Петербург ехал!
— Да за что же вы на него-то сердитесь,— засмеялся Вельчанинов,— ведь он не нарочно же умер!
— Да ведь я и сожалея говорю; друг-то драгоценный; ведь он вот что для меня значил-с.
И Павел Павлович вдруг, совсем неожиданно, сделал двумя пальцами рога над своим лысым лбом и тихо, продолжительно захихикал. Он просидел так, с рогами и хихикая, целые полминуты, с каким-то упоением самой ехидной наглости смотря в глаза Вельчанинову. Тот остолбенел как бы при виде какого-то призрака. Но столбняк его продолжался лишь одно только самое маленькое мгновение; насмешливая и до наглости спокойная улыбка неторопливо появилась на его губах.
— Это что ж такое означало? — спросил он небрежно, растягивая слова.
— Это означало рога-с,— отрезал Павел Павлович, отнимая наконец свои пальцы от лба.
— То есть... ваши рога?
— Мои собственные, благоприобретенные! — ужасно скверно скривился опять Павел Павлович.
Оба помолчали.
— Храбрый вы, однако же, человек! — проговорил Вельчанинов.
— Это оттого, что я рога-то вам показал? Знаете ли что, Алексей Иванович, вы бы меня лучше чем-нибудь угостили! Ведь угощал же я вас в Т., целый год-с, каждый божий день-с... Пошлите-ка за бутылочкой, в горле пересохло.
— С удовольствием; вы бы давно сказали. Вам чего?
— Да что вам, говорите нам; вместе ведь выпьем, неужто нет? — с вызовом, но в то же время и с странным каким-то беспокойством засматривал ему в глаза Павел Павлович.
— Шампанского?
— А то чего же? До водки еще черед не дошел-с...
Вельчанинов неторопливо встал, позвонил вниз Мавру и распорядился.
— На радость веселой встречи-с, после девятилетней разлуки,— ненужно и неудачно подхихикивал Павел Павлович,— теперь вы, и один уж только вы, у меня и остались истинным другом-с! Нет Степана Михайловича Багаутова! Это как у поэта:

Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Ферсит!

И при слове “Ферсит” он пальцем ткнул себе в грудь.
“Да ты, свинья, объяснился бы скорее, а намеков я не люблю”, — думал про себя Вельчанинов. Злоба кипела в нем, и он давно уже едва себя сдерживал.
— Вы мне вот что скажите,— начал он досадливо,— если вы так прямо обвиняете Степана Михайловича (он уже теперь не назвал его просто Багаутовым), то ведь вам же, кажется, радость, что обидчик ваш умер; чего ж вы злитесь?
— Какая же радость-с? Почему же радость?
— Я по вашим чувствам сужу.
— Хе-хе, на этот счет вы в моих чувствах ошибаетесь-с, по изречению одного мудреца: “Хорош враг мертвый, но еще лучше живой”, хи-хи!
— Да вы живого-то лет пять, я думаю, каждый день видели, было время наглядеться,— злобно и нагло заметил Вельчанинов.
— А разве тогда... разве я тогда знал-с? — вскинулся вдруг Павел Павлович, опять точно из-за угла выскочил, даже как бы с какою-то радостью, что ему наконец сделали вопрос, которого он так давно ожидал.— За кого же вы меня, Алексей Иванович, стало быть, почитаете?
И во взгляде его блеснуло вдруг какое-то совершенно новое и неожиданное выражение, как бы преобразившее совсем в другой вид злобное и доселе только подло кривлявшееся его лицо.
— Так неужели же вы ничего не знали! — проговорил озадаченный Вельчанинов с самым внезапным удивлением.
— Так неужто же знал-с? Неужто знал! О, порода — Юпитеров наших! У вас человек всё равно, что собака, и вы всех по своей собственной натуришке судите! Вот вам-с! Проглотите-ка! — и он с бешенством стукнул по столу кулаком, но тотчас же сам испугался своего стука и уже поглядел боязливо.
Вельчанинов приосанился.
— Послушайте, Павел Павлович, мне решительно ведь всё равно, согласитесь сами, знали вы там или не знали? Если вы не знали, то это делает вам во всяком случае честь, хотя... впрочем, я даже не понимаю, почему вы меня выбрали своим конфидентом?..
— Я не об вас... не сердитесь, не об вас...— бормотал Павел Павлович, смотря в землю.
Мавра вошла с шампанским.
— Вот и оно! — закричал Павел Павлович, видимо обрадовавшись исходу.— Стаканчиков, матушка, стаканчиков; чудесно! Больше ничего от вас, милая, не потребуется. И уж откупорено? Честь вам и слава, милое существо! Ну, отправляйтесь!
И, вновь ободрившись, он опять с дерзостью посмотрел на Вельчанинова.
— А признайтесь, — хихикнул он вдруг, — что вам ужасно всё это любопытно-с, а вовсе не “решительно все равно, как вы изволили выговорить, так что вы даже и огорчились бы, если бы я сию минуту встал и ушел-с, ничего вам не объяснивши.
— Право, не огорчился бы.
“Ой, лжешь!” — говорила улыбка Павла Павловича.
— Ну-с приступим! — и он розлил вино в стаканы.
— Выпьем тост,— провозгласил он, поднимая стакан,— за здоровье в бозе почившего друга Степана Михайловича!
Он поднял стакан и выпил.
— Я такого тоста не стану пить,— поставил свой стакан Вельчанинов.
— Почему же? Тостик приятный.
— Вот что: вы, войдя теперь, пьяны не были?
— Пил немного. А что-с?
— Ничего особенного, но мне показалось, что вчера и особенно сегодня утром вы искренно сожалели о покойной Наталье Васильевне.
— А кто вам сказал, что я не искренно сожалею о ней и теперь? — тотчас же выскочил опять Павел Павлович, точно опять дернули его за пружинку.
— Я и не к тому; но согласитесь сами, вы могли ошибиться насчет Степана Михайловича, а это — дело важное.
Павел Павлович хитро улыбнулся и подмигнул.
— А уж как бы вам хотелось узнать про то, как сам-то я узнал про Степана Михайловича!
Вельчанинов покраснел:
— Повторяю вам опять, что мне всё равно. “А не вышвырнуть ли его сейчас вон, вместе с бутылкой?” — яростно подумал он и покраснел еще больше.
— Ничего-с! — как бы ободряя его, проговорил Павел Павлович и налил себе еще стакан.
— Я вам сейчас объясню, как я “всё” узнал-с, и тем удовлетворю ваши пламенные желания... потому что пламенный вы человек, Алексей Иванович, страшно пламенный человек-с! хе-хе! дайте только мне папиросочку, потому что я с марта месяца...
— Вот вам папироска.
— Развратился я с марта месяца, Алексей Иванович, и вот как всё это произошло-с, прислушайте-ка-с. Чахотка, как вы сами знаете, милейший друг,— фамильярничал он всё больше и больше,— есть болезнь любопытная-с. Сплошь да рядом чахоточный человек умирает, почти и не подозревая, что он завтра умрет-с. Говорю вам, что за пять еще часов Наталья Васильевна располагалась недели через две к своей тетеньке верст за сорок отправиться. Кроме того, вероятно, известна вам привычка, или, лучше : сказать, повадка, общая многим дамам, а может, и кавалерам-с: сохранять у себя старый хлам по части переписки любовной-с. Всего вернее бы в печь, не так ли-с? Нет, всякий-то лоскуточек бумажки у них в ящичках и в несессерах бережно сохраняется; даже поднумеровано по годам, по числам и по разрядам. Утешает это, что ли, уж очень — не знаю-с; а должно быть, для приятных воспоминаний. Располагаясь за пять часов до кончины ехать на праздник к тетеньке, Наталья Васильевна, естественно, и мысли о смерти не имела, даже до самого последнего часу-с, и всё Коха ждала. Так и случилось-с, что померла Наталья Васильевна, а ящичек черного дерева, с перламутровой инкрустацией и с серебром-с, остался у ней в бюро. И красивенький такой ящичек, с ключом-с, фамильный, от бабушки ей достался. Ну-с — в этом вот ящичке всё и открылось-с, то есть всё-с, безо всякого исключения, по дням и по годам, за всё двадцатилетие. А так как Степан Михайлович решительную склонность к литературе имел, даже страстную повесть одну в журнал отослал, то его произведений в шкатулочке чуть не до сотни нумеров оказалось,— правда, что за пять лет-с. Иные нумера так с собственноручными пометками Натальи Васильевны. Приятно супругу, как вы думаете-с?
Вельчанинов быстро сообразил и припомнил, что он никогда ни одного письма, ни одной записки не написал к Наталье Васильевне. А из Петербурга хотя и написал два письма, но на имя обоих супругов, как и было условлено. На последнее же письмо Натальи Васильевны, в котором ему предписывалась отставка, он и не отвечал.
Кончив рассказ, Павел Павлович молчал целую минуту, назойливо улыбаясь и напрашиваясь.
— Что же вы ничего мне не ответили на вопросик— то-с? — проговорил он наконец с явным мучением.
— На какой это вопросик?
— Да вот о приятных-то чувствах супруга-с, открывающего шкатулочку.
— Э какое мне дело! — желчно махнул рукой Вельчанинов встал и начал ходить по комнате.
— И бьюсь об заклад, вы теперь думаете: “Свинья же ты, что сам на рога свои указал”, хе-хе! Брезгливейший человек... вы-с.
— Ничего я про это не думаю. Напротив, вы слишком раздражены смертью вашего оскорбителя и к тому же вина много выпили. Ничего я не вижу во всем этом не обыкновенного; слишком понимаю, для чего вам нужен был живой Багаутов, и готов уважать вашу досаду; но...
— А для чего нужен был мне Багаутов, по вашему мнению-с?
— Это ваше дело.
— Бьюсь об заклад, что вы дуэль подразумевали-с?
— Черт возьми! — всё более и более не сдерживался Вельчанинов.— Я думал, что как всякий порядочный человек... в подобных случаях — не унижается до комической болтовни, до глупых кривляний, до смешных жалоб и гадких намеков, которыми сам себя еще больше марает, а действует явно, прямо, открыто, как порядочный человек!
— Хе-хе, да, может, я и не порядочный человек-с?
— Это опять-таки ваше дело... а, впрочем, на какой же черт после этого надо было вам живого Багаутова?
— Да хоть бы только поглядеть на дружка-с. Вот бы взяли с ним бутылочку да и выпили вместе.
— Он бы с вами и пить не стал.
— Почему? Noblesse oblige? 1 Ведь вот пьете же вы со мной-с; чем он вас лучше?

1 Здесь: Честь не позволяет? (франц.).

— Я с вами не пил.
— Почему же такая вдруг гордость-с?
Вельчанинов вдруг нервно и раздражительно расхохотался:
— Фу, черт! да вы решительно «хищный тип» какой-то, я думал, что вы только «вечный муж», и больше ничего!
— Это как же так “вечный муж”, что такое? — насторожил вдруг уши Павел Павлович.
— Так, один тип мужей ... долго рассказывать. Убирайтесь-ка лучше, да и пора вам; надоели вы мне!
— А хищно-то что ж? Вы сказали хищно?
— Я сказал, что вы “хищный тип”,— в насмешку вам сказал.
— Какой такой “хищный тип-с”? Расскажите, пожалуйста, Алексей Иванович, ради бога-с, или ради Христа-с.
— Ну да довольно же, довольно! — ужасно вдруг опять рассердился и закричал Вельчанинов — пора вам, убирайтесь!
— Нет, не довольно-с! — вскочил и Павел Павлович,— даже хоть и надоел я вам, так и тут не довольно, потому что мы еще прежде должны с вами выпить и чокнуться! Выпьем, тогда я уйду-с, а теперь не довольно!
— Павел Павлович, можете вы сегодня убраться к черту или нет?
— Я могу убраться к черту-с, но сперва мы выпьем! Вы сказали, что не хотите пить именно со мной; ну, а я хочу, чтобы вы именно со мной-то и выпили!
Он уже не кривлялся более, он уже не подхихикивал. Всё в нем опять вдруг как бы преобразилось и до того стало противоположно всей фигуре и всему тону еще сейчашнего Павла Павловича, что Вельчанинов был решительно озадачен.
— Эй, выпьем, Алексей Иванович, эй, не отказывайте! — продолжал Павел Павлович, схватив крепко его за руку и странно смотря ему в лицо. Очевидно, дело шло не об одной только выпивке.
— Да, пожалуй,— пробормотал тот,— где же... тут бурда...
— Ровно на два стакана осталось, бурда чистая-с, но мы выпьем и чокнемся-с! Вот-с, извольте принять ваш стакан.
Они чокнулись и выпили.
— Ну, а коли так, коли так... ах! — Павел Павлович вдруг схватился за лоб рукой и несколько мгновений оставался в таком положении. Вельчанинову померещилось, что он вот-вот да и выговорит сейчас самое последнее слово. Но Павел Павлович ничего ему не выговорил; он только посмотрел на него и тихо, во весь рот, улыбнулся опять давешней хитрой и подмигивающей улыбкой.
— Чего вы от меня хотите, пьяный вы человек! Дурачите вы меня! — неистово закричал Вельчанинов, затопав ногами.
— Не кричите, не кричите, зачем кричать? — торопливо замахал рукой Павел Павлович. — Не дурачу, не дурачу! Вы знаете ли, что вы теперь — вот чем для меня стали.
И вдруг он схватил его руку и поцеловал. Вельчанинов не успел опомниться.
— Вот вы мне теперь кто-с! А теперь — я ко всем чертям!
— Подождите, постоите! — закричал опомнившийся Вельчанинов.— Я забыл вам сказать...
Павел Павлович повернулся от дверей.
— Видите,— забормотал Вельчанинов чрезвычайно скоро, краснея и смотря совсем в сторону,— вам бы следовало завтра непременно быть у Погорельцевых, познакомиться и поблагодарить,— непременно...
— Непременно, непременно, уж как и не понять-с! — с чрезвычайною готовностью подхватил Павел Павлович, быстро махая рукой в знак того, что и напоминать бы не надо.
— И к тому же вас и Лиза очень ждет. Я обещал.
— Лиза,— вернулся вдруг опять Павел Павлович,— Лиза? Знаете ли вы, что такое была для меня Лиза-с, была и есть-с? Была и есть! — закричал он вдруг почти в исступлении,— но... Хе! Это после-с; всё будет после-с... а теперь — мне мало уж того, что мы с вами выпили, Алексей Иванович, мне другое удовлетворение необходимо-с!..
Он положил на стул шляпу и, как давеча, задыхаясь немного, смотрел на него.
— Поцелуйте меня, Алексей Иванович,— предложил он вдруг.
— Вы пьяны? — закричал тот и отшатнулся.
— Пьян-с, а вы всё-таки поцелуйте меня, Алексей Иванович, эй, поцелуйте! Ведь поцеловал же я вам сейчас ручку!
Алексей Иванович несколько мгновений молчал, как будто от удару дубиной по лбу. Но вдруг он наклонился к бывшему ему по плечо Павлу Павловичу и поцеловал его в губы, от которых очень пахло вином. Он не совсем, впрочем, был уверен, что поцеловал его.
— Ну уж теперь, теперь...— опять в пьяном исступлении крикнул Павел Павлович, засверкав своими пьяными глазами,— теперь вот что-с: я тогда подумал — “неужто и этот? уж если этот, думаю, если уж и он тоже, так кому же после этого верить!”
Павел Павлович вдруг залился слезами.
— Так понимаете ли, какой вы теперь друг для меня остались?!
И он выбежал с своей шляпой из комнаты. Вельчанинов опять простоял несколько минут на одном месте, как и после первого посещения Павла Павловича.
«Э, пьяный шут, и больше ничего!» — махнул он рукой.
“Решительно больше ничего!” — энергически подтвердил он, когда уже разделся и лег в постель.

IL MARITO E L’AMANTE SI BACIANO

Aveva una fretta terribile di sapere. «Poco fa ero sbalordito; poco fa non avevo tempo di riflettere», pensava, ripensando al suo primo incontro con Liza, «ma ora… devo scoprirlo». Per scoprirlo al più presto, nell’impazienza aveva ordinato di farsi portare direttamente da Trusotskij, ma subito ci ripensò: «No, meglio che venga lui da me, e io nel frattempo sbrigo al più presto queste maledette faccende».
Si mise al lavoro freneticamente; ma questa volta si rese conto di essere molto distratto e che oggi non avrebbe potuto occuparsi degli affari. Alle cinque, quando era già uscito per andare a pranzo, all’improvviso, per la prima volta, gli venne in mente un pensiero buffo: che in realtà, forse, stava solo ostacolando lo svolgimento del caso, intromettendosi lui stesso in quella controversia, affaccendandosi e sbracciandosi negli uffici e cercando di rintracciare il suo avvocato, che aveva iniziato a nascondersi da lui. Rise allegramente della sua ipotesi. «Eppure, se ieri mi fosse venuta in mente questa idea, mi sarei rattristato terribilmente», aggiunse con ancora più allegria. Nonostante l’allegria, diventava sempre più distratto e impaziente: alla fine si fece pensieroso; e sebbene i suoi pensieri inquieti si aggrappassero a molte cose, nel complesso non ne veniva fuori nulla di ciò di cui aveva bisogno.
«Ho bisogno di lui, di quest’uomo!» decise infine. «Bisogna prima capirlo, e poi decidere. Qui si tratta di un duello!»
Tornato a casa alle sette, non trovò Pavel Pavlovič e ne rimase dapprima estremamente sorpreso, poi adirato, poi persino scoraggiato; alla fine, cominciò persino ad avere paura. «Dio solo sa, Dio solo sa come andrà a finire!» — ripeteva, ora camminando avanti e indietro per la stanza, ora sdraiandosi sul divano, senza mai smettere di guardare l’orologio. Alla fine, già verso le nove, arrivò anche Pavel Pavlovič. «Se quell’uomo fosse stato astuto, non avrebbe mai potuto mettermi in difficoltà come sta facendo ora — tanto sono sconvolto in questo momento», pensò, rianimandosi improvvisamente e rallegrandosi terribilmente.
Alla domanda vivace e allegra sul perché avesse tardato a presentarsi, Pavel Pavlovič sorrise ironicamente, con disinvoltura ben diversa da quella del giorno prima, si sedette e gettò con noncuranza il cappello di crepe su un’altra sedia. Velchaninov notò immediatamente quella disinvoltura e ne prese atto.
Con calma e senza parole superflue, senza l’agitazione di poco prima, raccontò, come se fosse un resoconto, di come avesse accompagnato Liza, di come l’avessero accolta bene lì, di quanto le sarebbe stato utile, e, a poco a poco, come se si fosse completamente dimenticato di Liza, spostò impercettibilmente il discorso esclusivamente sui Pogorelcev — cioè su quanto fossero persone gentili, da quanto tempo li conoscesse, su quanto Pogorelcev fosse un uomo perbene e persino influente, e cose del genere. Pavel Pavlovič ascoltava distrattamente e di tanto in tanto lanciava uno sguardo di sbieco al narratore, con un sorrisetto scontroso e malizioso.
— Lei è un tipo appassionato — mormorò, con un sorriso particolarmente sgradevole.
— Tuttavia oggi sembra un po’ arrabbiato — osservò con fastidio Velchaninov.
— E perché mai non dovrei essere scontroso, come tutti gli altri? — sbottò all’improvviso Pavel Pavlovič, come se fosse balzato fuori da dietro un angolo; anzi, come se non aspettasse altro che di balzare fuori.
— Come vuole — sorrise Velchaninov — pensavo che le fosse successo qualcosa.
— E invece sì! — esclamò lui, quasi vantandosi di ciò che era successo.
— E di che si tratta?
Pavel Pavlovich attese un attimo prima di rispondere:
— Beh, è tutto merito del nostro Stepan Mikhailovich che fa le sue stranezze... Bagautov, un giovanotto di San Pietroburgo di gran classe, dell’alta società.
— Non l’hanno accettato di nuovo, forse?
— N-no, proprio questa volta mi hanno ammesso, per la prima volta mi hanno fatto entrare, e ho contemplato i lineamenti… solo che erano quelli di un defunto!…
— Cosaaaa! Bagautov è morto? — si stupì terribilmente Velchaninov, anche se, a dirla tutta, non c’era nulla di cui stupirsi.
— Proprio lui! Un amico fedele da sei anni! È morto proprio ieri, verso mezzogiorno, e io non ne sapevo nulla! Forse proprio in quel preciso istante stavo passando a informarmi sulla sua salute. Domani ci saranno la veglia funebre e il funerale, giace già nella bara. La bara è rivestita di velluto color masak, con passamaneria dorata... È morto di febbre nervosa. L’hanno fatto entrare, l’hanno fatto entrare, ha contemplato i lineamenti! All’ingresso ha dichiarato di considerarsi un vero amico, ed è per questo che l’hanno fatto entrare. Che cosa ha voluto farmi ora, questo vero amico di sei anni, ve lo chiedo? Forse sono venuto a San Pietroburgo solo per lui!
— Ma perché vi arrabbiate con lui? — rise Velchaninov — Dopotutto non è mica morto apposta!
— Ma lo dico proprio con rammarico; era un amico prezioso; ecco cosa significava per me.
E Pavel Pavlovič, all’improvviso, in modo del tutto inaspettato, si fece le corna con due dita sulla fronte calva e scoppiò in una risatina sommessa e prolungata. Rimase seduto così, con le corna e ridacchiando, per ben mezzo minuto, guardando Velchaninov negli occhi con una sorta di estasi derivante dalla più beffarda sfacciataggine. Quest’ultimo rimase come paralizzato, come se avesse visto un fantasma. Ma il suo torpore durò solo un brevissimo istante; un sorriso beffardo e spavaldo, quasi beato, gli apparve lentamente sulle labbra.
— Che cosa significava tutto questo? — chiese con noncuranza, trascinando le parole.
— Significava le corna, ecco — ribatté Pavel Pavlovič, togliendo finalmente le dita dalla fronte.
— Cioè... le tue corna?
— Le mie, guadagnate onestamente! — Pavel Pavlovič fece di nuovo una smorfia orribile.
Entrambi rimasero in silenzio.
— Lei è davvero un uomo coraggioso! — disse Velchaninov.
— È perché le ho mostrato le corna? Sa una cosa, Aleksej Ivanovič, farebbe meglio a offrirmi qualcosa! Dopotutto, io l’ho ospitato a T. per un anno intero, ogni singolo giorno... Mandi a prendere una bottiglietta, ho la gola secca.
— Con piacere; avrebbe dovuto dirlo prima. Cosa desidera?
— Ma cosa ne sa lei, ci dica; berremo insieme, no? — con tono di sfida, ma allo stesso tempo con una strana inquietudine, Pavel Pavlovič lo fissava negli occhi.
— Champagne?
— E che altro? Non è ancora il momento della vodka...
Velchaninov si alzò con calma, chiamò Mavra al piano di sotto e diede le sue istruzioni.
— Per festeggiare questo gioioso ricongiungimento, dopo nove anni di separazione — ridacchiò Pavel Pavlovič in modo superfluo e fuori luogo — ora lei, e solo lei, è rimasto il mio vero amico! Non c’è più Stepan Michailovič Bagautov! È come dice il poeta:

Non c’è più il grande Patroclo,
vive il sprezzante Fersite!

E alla parola «Fersite» si puntò il dito sul petto.
«Ma tu, maiale, spiegati prima, non mi piacciono gli allusioni», pensò tra sé e sé Velchaninov. La rabbia gli ribolliva dentro e già da tempo riusciva a malapena a trattenersi.
— Mi dica una cosa — esordì con tono seccato — se accusa così apertamente Stepan Michajlovič (ormai non lo chiamava più semplicemente Bagautov), allora dovrebbe essere felice che il suo aguzzino sia morto; perché allora si arrabbia?
— Che gioia? Perché dovrei essere felice?
— Giudico in base ai suoi sentimenti.
— Eh-eh, su questo si sbaglia riguardo ai miei sentimenti, come diceva un saggio: «Meglio un nemico morto, ma ancora meglio uno vivo», hi-hi!
— Ma lei, credo, lo ha visto vivo per ben cinque anni, ogni giorno, ha avuto tutto il tempo di guardarlo a sufficienza — osservò Velchaninov con tono maligno e sfacciato.
— Ma allora... ma allora lo sapevo forse? — sbottò all’improvviso Pavel Pavlovič, balzando di nuovo fuori come da dietro un angolo, quasi con una certa gioia per il fatto che finalmente gli fosse stata posta la domanda che aspettava da tanto tempo. — Per chi mi prendi, allora, Aleksej Ivanovič?
E nel suo sguardo balenò improvvisamente un’espressione del tutto nuova e inaspettata, che sembrò trasformare completamente in un’altra il suo volto astioso e fino a quel momento solo meschinamente smorfioso.
— Ma allora non ne sapeva proprio nulla! — esclamò Velchaninov, perplesso, con improvviso stupore.
— Ma lo sapeva davvero? Lo sapeva davvero! Oh, che razza, i nostri Giove! Per voi un uomo è come un cane, e giudicate tutti secondo la vostra natura! Ecco qua! Inghiottitevelo! — e con rabbia batté il pugno sul tavolo, ma subito dopo si spaventò del proprio colpo e assunse un’aria timorosa.
Velchaninov si raddrizzò.
— Ascolti, Pavel Pavlovič, a me in fondo non importa affatto, lo ammetterà anche lei, se lei lo sapeva o no? Se non lo sapeva, questo le fa comunque onore, anche se... del resto, non capisco nemmeno perché mi abbia scelto come suo confidente?..
— Non mi riferivo a lei... non si arrabbi, non mi riferivo a lei... — mormorò Pavel Pavlovič, guardando a terra.
Maura entrò con lo champagne.
— Eccolo qui! — esclamò Pavel Pavlovič, visibilmente soddisfatto dell’esito. — Bicchierini, signora, bicchierini; meraviglioso! Non mi serve nient’altro da te, cara. È già stappato? Onore e gloria a te, dolce creatura! Bene, vai pure!
E, ritrovando il coraggio, guardò di nuovo con sfrontatezza Velchaninov.
— E ammettilo — ridacchiò all’improvviso — che tutto questo ti incuriosisce terribilmente, e non è affatto «del tutto indifferente, come hai avuto la cortesia di dire, tanto che ti saresti persino rattristata se in questo preciso istante mi fossi alzato e me ne fossi andato senza spiegarti nulla».
— Davvero, non mi dispiacerebbe.
«Oh, menti!» — diceva il sorriso di Pavel Pavlovič.
— Bene, allora cominciamo! — e versò il vino nei bicchieri.
— Facciamo un brindisi — proclamò, alzando il bicchiere — alla salute del nostro amico Stepan Michajlovič, che riposa in pace!
Alzò il bicchiere e bevve.
— Non berrò un brindisi del genere — disse Velchaninov, posando il proprio bicchiere.
— Perché mai? È un brindisi piacevole.
— Senti un po’: quando sei entrato, non eri ubriaco?
— Ho bevuto un po’. E allora?
— Niente di particolare, ma mi è sembrato che ieri, e soprattutto stamattina, lei provasse sincero rammarico per la defunta Natalia Vasilievna.
— E chi le ha detto che non la piango sinceramente anche adesso? — sbottò subito di nuovo Pavel Pavlovič, come se gli avessero dato un altro strattone.
— Non è questo il punto; ma ammettilo tu stesso, potresti esserti sbagliato riguardo a Stepan Michajlovič, e questa è una questione importante.
Pavel Pavlovič sorrise maliziosamente e fece l’occhiolino.
— E quanto le piacerebbe sapere come ho fatto io a scoprire di Stepan Mikhailovich!
Velchaninov arrossì:
— Le ripeto ancora una volta che non mi interessa. «E se lo buttassi fuori adesso, insieme alla bottiglia?» — pensò con rabbia, arrossendo ancora di più.
— Niente a che fare! — disse Pavel Pavlovič, quasi per incoraggiarlo, e si versò un altro bicchiere.
— Adesso vi spiegherò come ho scoperto «tutto», e così soddisferò i vostri ardenti desideri... perché lei è un uomo ardente, Aleksej Ivanovič, un uomo terribilmente ardente! Eh-eh! Mi dia solo una sigaretta, perché da marzo...
— Ecco una sigaretta.
— Mi sono lasciato andare da marzo, Aleksej Ivanovič, ed ecco come è successo tutto, ascolti bene. La tubercolosi, come lei stesso sa, mio carissimo amico — diventava sempre più confidenziale —, è una malattia curiosa. Molto spesso chi soffre di tisi muore senza quasi sospettare che domani morirà. Le dico che, cinque ore fa, Natalia Vasilievna si stava preparando a partire tra due settimane per andare dalla zia a quaranta verste di distanza. Inoltre, probabilmente conoscete l’abitudine, o, per meglio dire, la mania comune a molte signore, e forse anche ai signori: quella di conservare vecchi cianfrusaglie relative alla corrispondenza amorosa. Sarebbe molto più giusto buttarle nel forno, non è vero? No, ogni singolo pezzetto di carta viene conservato con cura nei loro cassettini e nei portacarte; persino numerato per anno, per data e per categoria. Che questo sia di grande conforto, non saprei; ma probabilmente è per i ricordi piacevoli. Preparandosi, cinque ore prima della morte, ad andare alla festa dalla zia, Natal’ja Vasil’evna, naturalmente, non aveva nemmeno un pensiero sulla morte, nemmeno fino all’ultimo momento, e continuava ad aspettare Koch. E così accadde che Natal’ja Vasil’evna morì, mentre la scatolina di ebano, con intarsi di madreperla e argento, rimase nel suo comò. Una scatolina così graziosa, con la chiave, di famiglia, che le era stata lasciata dalla nonna. Ebbene, in quel cosino si svelò tutto, cioè proprio tutto, senza alcuna eccezione, giorno per giorno e anno per anno, per tutti i vent’anni. E poiché Stepan Mikhailovich aveva una spiccata inclinazione per la letteratura, avendo persino inviato un racconto appassionato a una rivista, le sue opere nel cofanetto arrivarono a sfiorare i cento numeri — è vero, in cinque anni. Alcuni numeri recavano anche annotazioni scritte di proprio pugno da Natalia Vasilievna. Piacevole per il coniuge, cosa ne pensate?
Velchaninov capì subito e si ricordò di non aver mai scritto né una lettera né un biglietto a Natalia Vasilievna. Da San Pietroburgo, invece, aveva scritto due lettere, ma indirizzate a entrambi i coniugi, come era stato concordato. All’ultima lettera di Natalia Vasilievna, in cui gli veniva intimato di dimettersi, non aveva nemmeno risposto.
Terminato il racconto, Pavel Pavlovič rimase in silenzio per un intero minuto, sorridendo in modo insistente e cercando di ottenere una risposta.
— Ma come mai non mi ha risposto alla mia domandina? — disse infine con evidente tormento.
— Quale domettina?
— Ma proprio di quei sentimenti piacevoli del coniuge che apre il portagioie.
— E a me che importa! — disse Velchaninov con un gesto amaro, alzandosi e cominciando a camminare per la stanza.
— E scommetto che ora sta pensando: «Che maiale che è, a mettersi da solo con le corna in mano», eh eh! Che persona disgustosa... lei.
— Non penso affatto a questo. Al contrario, lei è troppo irritato dalla morte del suo offensore e, per di più, ha bevuto molto vino. Non vedo nulla di straordinario in tutto questo; capisco fin troppo bene a cosa le servisse un Bagautov vivo, e sono pronto a rispettare il suo risentimento; ma...
— E a cosa mi serviva Bagautov, secondo lei?
— Sono affari suoi.
— Scommetto che si riferiva alla duella, vero?
— Perbacco! — Velchaninov perdeva sempre più il controllo. — Pensavo che, come ogni persona perbene... in casi simili, non si abbassasse a chiacchiere ridicole, a smorfie sciocche, a lamentele ridicole e allusioni sgradevoli, con cui si infanga ancora di più, ma agisse in modo chiaro, diretto, aperto, come una persona perbene!
— Eh eh, sì, forse non sono proprio una persona perbene?
— Anche questo, d’altronde, è affar suo… ma, del resto, a che diavolo le serviva, dopo tutto questo, un Bagautov vivo?
— Anche solo per dare un’occhiata al mio amico. Avrei voluto prendere una bottiglietta con lui e bere insieme.
— Non avrebbe nemmeno voluto bere con te.
— Perché? Noblesse oblige? 1 Dopotutto, lei sta bevendo con me; in che cosa è migliore di lei?

1 Qui: «L’onore non lo permette?» (franc.).

— Non ho bevuto con voi.
— Perché all’improvviso questa fierezza, signore?
Velchaninov scoppiò improvvisamente in una risata nervosa e irritata:
— Bah, al diavolo! Lei è decisamente un «tipo predatore», pensavo che fosse solo un «marito eterno», e nient’altro!
— E come si fa a essere un «marito eterno», che cos’è? — chiese Pavel Pavlovič, drizzando improvvisamente le orecchie.
— Beh, è un certo tipo di mariti... sarebbe una lunga storia. Meglio che se ne vada, è ora; mi ha stufato!
— E cosa c’entra il “predatore”? Ha detto “predatore”?
— Ho detto che siete un «tipo predatore», — vi disse con tono beffardo.
— Che cos’è questo «tipo predatore»? Me lo spieghi, per favore, Aleksej Ivanovič, per l’amor di Dio, o per l’amor di Cristo.
— Ma basta, basta! — si arrabbiò di nuovo terribilmente e gridò Velchaninov — è ora che ve ne andiate, andatevene!
— No, non basta! — balzò in piedi anche Pavel Pavlovič — anche se vi ho stufato, non basta, perché prima dobbiamo bere e brindare insieme! Beviamo, poi me ne andrò, ma per ora non basta!
— Pavel Pavlovič, oggi può andarsene al diavolo o no?
— Posso andarmene al diavolo, signori, ma prima beviamo! Avete detto che non volete bere proprio con me; beh, io voglio che beviate proprio con me!
Non faceva più smorfie, non ridacchiava più. Tutto in lui, all’improvviso, era come se si fosse trasformato e fosse diventato talmente opposto all’intera figura e a tutto il tono del Pavel Pavlovič di poco prima, che Velchaninov ne rimase decisamente perplesso.
— Ehi, beviamo, Aleksej Ivanovič, ehi, non rifiutare! — continuò Pavel Pavlovič, afferrandogli saldamente la mano e guardandolo in modo strano in faccia. Evidentemente, non si trattava solo di bere.
— Sì, va bene — mormorò lui — ma dove... c’è la birra...
— Ne sono rimasti esattamente due bicchieri, roba buona, ma berremo e brinderemo! Ecco, prenda il suo bicchiere.
Si scontrarono i bicchieri e bevvero.
— Beh, se è così, se è così... ah! — Pavel Pavlovič si portò improvvisamente una mano alla fronte e rimase in quella posizione per qualche istante. A Velchaninov sembrò che stesse per pronunciare proprio in quel momento l’ultima parola. Ma Pavel Pavlovič non gli disse nulla; si limitò a guardarlo e, a voce bassa, con tutta la bocca, sorrise di nuovo con quel sorriso astuto e ammiccante di poco prima.
— Cosa volete da me, ubriacone che non siete altro! Mi state prendendo in giro! — gridò freneticamente Velchaninov, battendo i piedi.
— Non gridi, non gridi, perché gridare? — disse Pavel Pavlovič agitando frettolosamente la mano. — Non la sto prendendo in giro, non la sto prendendo in giro! Sa cosa è diventato per me adesso?
E all’improvviso gli afferrò la mano e la baciò. Velchaninov non fece in tempo a riprendersi.
— Ecco chi siete per me adesso! E ora… al diavolo tutto!
— Aspetti, aspetti un attimo! — gridò Velchaninov, che si era ripreso. — Ho dimenticato di dirle...
Pavel Pavlovič si voltò dalla porta.
— Vede — borbottò Velchaninov con estrema fretta, arrossendo e guardando decisamente altrove — domani dovrebbe assolutamente andare dai Pogorelcev, presentarsi e ringraziarli — assolutamente...
— Assolutamente, assolutamente, come si fa a non capirlo! — riprese con estrema prontezza Pavel Pavlovič, agitando rapidamente la mano per indicare che non c’era nemmeno bisogno di ricordarglielo.
— E poi anche Liza vi aspetta con ansia. Gliel’ho promesso.
— Liza — tornò improvvisamente sull’argomento Pavel Pavlovič — Liza? Sapete cosa è stata per me Liza, cosa è stata e cosa è? È stata e lo è! — esclamò all’improvviso quasi in preda all’estasi — ma... Eh! Questo dopo; tutto verrà dopo... e ora — non mi basta più quello che abbiamo bevuto insieme, Aleksej Ivanovič, ho bisogno di un’altra soddisfazione!..
Appoggiò il cappello sulla sedia e, come poco prima, guardandolo con un leggero affanno, lo fissò.
— Mi baci, Aleksej Ivanovič — propose all’improvviso.
— È ubriaco? — gridò lui, indietreggiando.
— Ubriaco, sì, ma mi baci comunque, Aleksej Ivanovič, ehi, mi baci! Dopotutto, io le ho appena baciato la mano!
Aleksej Ivanovič rimase in silenzio per qualche istante, come se avesse ricevuto un colpo di mazza sulla fronte. Ma all’improvviso si chinò verso Pavel Pavlovič, che gli stava accanto, e lo baciò sulle labbra, dalle quali emanava un forte odore di vino. Non era del tutto sicuro, però, di averlo baciato.
— Beh, ora sì, ora... — gridò di nuovo Pavel Pavlovič in preda all’estasi alcolica, facendo brillare i suoi occhi da ubriaco — ora ecco cosa: allora ho pensato: “Non sarà mica anche questo? Se è così, mi sono detto, se anche lui è così, allora a chi si può più credere!”
Pavel Pavlovič scoppiò improvvisamente in lacrime.
— Capite, quindi, che tipo di amico siete rimasto per me adesso?!
E uscì di corsa dalla stanza con il cappello in mano. Velchaninov rimase di nuovo immobile per qualche minuto, proprio come dopo la prima visita di Pavel Pavlovič.
«Eh, un buffone ubriaco, e nient’altro!» — disse con un gesto della mano.
«Decisamente niente di più!» — confermò con energia, quando ormai si era spogliato e si era coricato.