Capitolo Sei

НОВАЯ ФАНТАЗИЯ ПРАЗДНОГО ЧЕЛОВЕКА

— Уж не дурно ли вам? — испугался Вельчанинов.— Я велю остановить, я велю вынести воды...
Она вскинула на него глазами и горячо, укорительно поглядела.
— Куда вы меня везете? — проговорила она резко и отрывисто.
— Это прекрасный дом, Лиза. Они теперь на прекрасной даче; там много детей, они вас там будут любить, они добрые... Не сердитесь на меня, Лиза, я вам добра хочу...
Странен бы показался он в эту минуту кому-нибудь из знавших его, если бы кто из них мог его видеть.
— Как вы,— как вы,— как вы... у, какие вы злые! — сказала Лиза, задыхаясь от подавляемых слез и засверкав на него озлобленными прекрасными глазами.
— Лиза, я...
— Вы злые, злые, злые! — Она ломала свои руки. Вельчанинов совсем потерялся.
Лиза, милая, если б вы знали, в какое отчаяние вы меня приводите!
Это правда, что он завтра приедет? Правда? — спросила она повелительно.
— Правда, правда! Я его сам привезу; я его возьму и привезу.
— Он обманет,— прошептала Лиза, опуская глаза в землю.
— Разве он вас не любит, Лиза?
— Не любит.
— Он вас обижал? Обижал?
Лиза мрачно посмотрела на него и промолчала. Она опять отвернулась от него и сидела, упорно потупившись. Он начал ее уговаривать, он говорил ей с жаром, он был сам в лихорадке. Лиза слушала недоверчиво, враждебно, но слушала. Внимание ее обрадовало его чрезвычайно: он даже стал объяснять ей, что такое пьющий человек. Он говорил, что сам ее любит и будет наблюдать за отцом. Лиза подняла наконец глаза и пристально на него поглядела. Он стал рассказывать, как он знал еще ее мамашу, и видел, что завлекает рассказами. Мало-помалу она начала понемногу отвечать на его вопросы,— но осторожно и односложно, с упорством. На главные вопросы она все-таки ничего не ответила: она упорно молчала обо всем, что касалось прежних ее отношений к отцу. Говоря с нею, Вельчанинов взял ее ручку в свою, как давеча, и не выпускал ее; она не отнимала. Девочка, впрочем, не все молчала; она все-таки проговорилась в неясных ответах, что отца она больше любила, чем мамашу, потому что он всегда прежде ее больше любил, а мамаша прежде ее меньше любила; но что когда мамаша умирала, то очень ее целовала и плакала, когда все вышли из комнаты и они остались вдвоем... и что она теперь ее больше всех любит, больше всех, всех на свете, и каждую ночь больше всех любит ее. Но девочка была действительно гордая: спохватившись о том, что она проговорилась, она вдруг опять замкнулась и примолкла; даже с ненавистью взглянула на Вельчанинова, заставившего ее проговориться. Под конец пути истерическое состояние ее почти прошло, но она стала ужасно задумчива и смотрела как дикарка, угрюмо, с мрачным, предрешенным упорством. Что же касается до того, что ее везут теперь в незнакомый дом, в котором она никогда не бывала, то это, кажется, мало ее покамест смущало. Мучило ее другое, это видел Вельчанинов; он угадывал, что ей стыдно его, что ей именно стыдно того, что отец так легко ее с ним отпустил, как будто бросил ее ему на руки.
“Она больна,— думал он,— может быть, очень; ее измучили... О пьяная, подлая тварь! Я теперь понимаю его!” Он торопил кучера; он надеялся на дачу, на воздух, на сад, на детей, на новую, незнакомую ей жизнь, а там, потом... Но в том, что будет после, он уже не сомневался нисколько; там были полные, ясные надежды. Об одном только он знал совершенно: что никогда еще он не испытывал того, что ощущает теперь, и что это останется при нём на всю его жизнь! “Вот цель, вот жизнь!” — думал он восторженно.
Много мелькало в нем теперь мыслей, но он не останавливался на них и упорно избегал подробностей: без подробностей всё становилось ясно, все было нерушимо. Главный план его сложился сам собою: “Можно будет подействовать на этого мерзавца, — мечтал он, — соединенными силами, и он оставит в Петербурге у Погорельцевых Лизу, хотя сначала только на время, на срок, и уедет один; а Лиза останется мне; вот и всё, чего же тут более? И ... и, конечно, он сам этого желает; иначе зачем бы ему ее мучить”. Наконец приехали. Дача Погорельцевых была действительно прелестное местечко; встретила их прежде всех шумная ватага детей, высыпавшая на крыльцо дачи. Вельчанинов уже слишком давно тут не был, и радость детей была неистовая: его любили. Постарше тотчас же закричали ему, прежде чем он вышел из коляски:
— А что процесс, что ваш процесс? — Это подхватили и самые маленькие и со смехом визжали вслед за старшими. Его здесь дразнили процессом. Но, увидев Лизу, тотчас же окружили ее и стали ее рассматривать с молчаливым и пристальным детским любопытством. Вышла Клавдия Петровна, а за нею ее муж. И она и муж ее тоже начали, с первого слова и смеясь, вопросом о процессе.
Клавдия Петровна была дама лет тридцати семи, полная и еще красивая брюнетка, с свежим и румяным лицом. Муж ее был лет пятидесяти пяти, человек умный и хитрый, но добряк прежде всего. Их дом был в полном смысле “родной угол” для Вельчанинова, как сам он выражался. Но тут скрывалось еще особое обстоятельство: лет двадцать назад эта Клавдия Петровна чуть было не вышла замуж за Вельчанинова, тогда еще почти мальчика, еще студента. Любовь была первая, пылкая, смешная и прекрасная. Кончилось, однако же, тем, что она вышла за Погорельцева. Лет через пять опять встретились, и всё кончилось ясной и тихою дружбой. Осталась навсегда какая-то теплота в их отношениях, какой-то особенный свет, озарявший эти отношения. Тут всё было чисто и безупречно в воспоминаниях Вельчанинова и тем дороже для него, что, может быть, единственно только тут это и было. Здесь, в этой семье, он был прост, наивен, добр, нянчил детей, не ломался никогда, сознавался во всём и исповедовался во всём. Он клялся не раз Погорельцевым, что поживет еще немного в свете, а там переедет к ним совсем и станет жить с ними, уже не разлучаясь. Про себя он думал об этом намерении вовсе не шутя.
Он довольно подробно изложил им о Лизе всё, что было надо; но достаточно было одной его просьбы, безо всяких особенных изложений. Клавдия Петровна расцеловала “сиротку” и обещала сделать всё с своей стороны. Дети подхватили Лизу и увели играть в сад. Через полчаса живого разговора Вельчанинов встал и стал прощаться. Он был в таком нетерпении, что всем это стало заметно. Все удивились: не был три недели и теперь уезжает через полчаса. Он смеялся и клялся, что приедет завтра. Ему заметили, что он в слишком сильном волнении; он вдруг взял за руки Клавдию Петровну и под предлогом, что забыл сказать что-то очень важное, отвел ее в другую комнату.
— Помните вы, что я вам говорил,— вам одной, и чего даже муж ваш не знает,— о т-ском годе моей жизни?
— Слишком помню; вы часто об этом говорили.
— Я не говорил, а я исповедовался, и вам одной, вам одной! Я никогда не называл вам фамилии этой женщины; она — Трусоцкая, жена этого Трусоцкого. Это она умерла, а Лиза, ее дочь,— моя дочь!
— Это наверно? Вы не ошибаетесь? — спросила Клавдия Петровна с некоторым волнением.
— Совершенно, совершенно не ошибаюсь! — восторженно проговорил Вельчанинов.
И он рассказал сколько мог вкратце, спеша и волнуясь ужасно,— всё. Клавдия Петровна и прежде знала это всё, но фамилии этой дамы не знала. Вельчанинову до того становилось всегда страшно при одной мысли, что кто-нибудь из знающих его встретит когда-нибудь m-me Трусоцкую и подумает, что он мог так, любить эту женщину, что даже Клавдии Петровне, единственному своему другу, он не посмел открыть до сих пор имени “этой женщины”.
— И отец ничего не знает? — спросила та, выслушав рассказ.
— Н-нет, он знает... Это-то меня и мучит, что я еще не разглядел тут всего! — горячо продолжал Вельчанинов.— Он знает, знает; я это заметил сегодня и вчера. Но мне надо знать, сколько именно он тут знает? Я потому и спешу теперь. Сегодня вечером он придет. Недоумеваю, впрочем, откуда бы ему знать,— то есть всё-то знать? Про Багаутова он знает всё, в этом нет сомнения. Но про меня? Вы знаете, как в этом случае жены умеют заверить твоих мужей! Сойди сам ангел с небеси — муж и тому не поверит а поверит ей! Не качайте головой, не осуждайте меня, я сам себя осуждаю и осудил во всем давно, давно!.. Видите, давеча у него я до того был уверен, что он знает всё, что компрометировал перед ним себя сам. Верите ли: мне так стыдно и тяжело, что я его вчера так грубо встретил. (Я вам потом всё еще подробнее расскажу!) Он и зашел вчера ко мне из непобедимого злобного желания дать мне знать, что он знает свою обиду и что ему известен обидчик! Вот вся причина его глупого прихода в пьяном виде. Но это так естественно с его стороны! Он именно зашел укорить! Вообще я слишком горячо вел это давеча и вчера! Неосторожно, глупо! Сам себя ему выдал! Зачем он в такую расстроенную минуту подъехал? Говорю же вам, что он даже Лизу мучил, мучил ребенка, и, наверно, тоже, чтоб укорить, чтоб зло сорвать хоть на ребенке! Да, он озлоблен,— как он ни ничтожен, но он озлоблен; очень даже. Само собою, это не более как шут, хотя прежде, ей-богу, он имел вид порядочного человека, насколько мог, но ведь это так естественно, что он пошел беспутничать! Тут, друг мой, по-христиански надо взглянуть! И знаете, милая, добрая моя,— я хочу к нему совсем перемениться: я хочу обласкать его. Это будет даже “доброе дело” с моей стороны. Потому что ведь все-таки я же перед ним виноват! Послушайте, знаете, я вам еще скажу: мне раз в Т. вдруг четыре тысячи рублей понадобились, и он мне выдал их в одну минуту, безо всякого документа, с искреннею радостью, что мог угодить, и ведь я же взял тогда, я ведь из рук его взял, я деньги брал от него, слышите, брал как у друга!
— Только будьте осторожнее,— с беспокойством заметила на всё это Клавдия Петровна,— и как вы восторженны, я, право, боюсь за вас! Конечно, Лиза теперь и моя дочь, но тут так много, так много еще неразрешенного! А главное, будьте теперь осмотрительнее; вам непременно надо быть осмотрительнее, когда вы в счастье или в таком восторге; вы слишком великодушны, когда вы в счастье,— прибавила она с улыбкою.
Все вышли провожать Вельчанинова; дети привели Лизу, с которой играли в саду. Они смотрели на нее теперь, казалось, еще с большим недоумением, чем давеча. Лиза задичилась совсем, когда Вельчанинов поцеловал её при всех, прощаясь, и с жаром повторил обещание приехать завтра с отцом. До последней минуты она молчала и на него не смотрела, но тут вдруг схватила его за рукав и потянула куда-то в сторону, устремив на него умоляющий взгляд; ей хотелось что-то сказать ему. Он тотчас отвел ее в другую комнату.
— Что такое, Лиза? — нежно и ободрительно спросил он, но она, всё еще боязливо оглядываясь, потащила его дальше в угол; ей хотелось совсем от всех спрятаться.
— Что такое, Лиза, что такое?
Она молчала и не решалась; неподвижно глядела в его глаза своими голубыми глазами, и во всех чертах ее личика выражался один только безумный страх.
— Он... повесится! — прошептала она как в бреду.
— Кто повесится? — спросил Вельчанинов в испуге.
— Он, он! Он ночью хотел на петле повеситься! — торопясь и задыхаясь говорила девочка.— Я сама видела! Он давеча хотел на петле повеситься, он мне говорил, говорил! Он и прежде хотел, всегда хотел... Я видела ночью...
— Не может быть! — прошептал Вельчанинов в недоумении. Она вдруг бросилась целовать ему руки; она плакала, едва переводя дыхание от рыданий, просила и умоляла его, но он ничего не мог понять из ее истерического лепета. И навсегда потом остался ему памятен, мерещился наяву и снился во сне этот измученный взгляд замученного ребенка, в безумном страхе и с последней надеждой смотревший на него.
“И неужели, неужели она так его любит? — ревниво и завистливо думал он, с лихорадочным нетерпением возвращаясь в город.— Она давеча сама сказала, что мать больше любит... может быть, она его ненавидит, а вовсе не любит!..”
“И что такое “повесится”? Что такое она говорила? Ему, дураку, повеситься?.. Надо узнать; надо непременно узнать! Надо всё как можно скорее решить,— решить окончательно!”.

LA NUOVA FANTASIA DI UN UOMO OZIOSO

— Non vi sentite male? — si allarmò Velchaninov. — Farò fermare la carrozza, farò portare dell’acqua...
Lei alzò gli occhi verso di lui e lo guardò con fervore e rimprovero.
— Dove mi state portando? — disse lei in tono secco e brusco.
— È una casa meravigliosa, Liza. Ora si trovano in una splendida dacia; lì ci sono molti bambini, la ameranno, sono gentili... Non si arrabbi con me, Liza, voglio solo il suo bene...
In quel momento sarebbe sembrato strano a chiunque lo conoscesse, se qualcuno di loro avesse potuto vederlo.
— Come sei, come sei, come sei… oh, quanto sei cattivo! — disse Lisa, soffocata dalle lacrime trattenute e fissandolo con i suoi bellissimi occhi pieni di rabbia.
— Lisa, io...
— Lei è cattivo, cattivo, cattivo! — Si torceva le mani. Velchaninov era completamente smarrito.
«Lisa, mia cara, se solo sapeste in quale disperazione mi state gettando!»
È vero che domani arriverà? È vero? — chiese lei con tono imperioso.
— È vero, è vero! Lo porterò io stesso; andrò a prenderlo e lo porterò qui.
— Vi ingannerà — sussurrò Liza, abbassando lo sguardo a terra.
— Ma non ti ama, Liza?
— No, non mi ama.
— Ti ha fatto del male? Ti ha fatto del male?
Lisa lo guardò cupamente e rimase in silenzio. Si voltò di nuovo dall’altra parte e rimase seduta, con lo sguardo ostinatamente rivolto a terra. Lui cominciò a persuaderla, le parlava con ardore, era lui stesso in preda alla febbre. Lisa ascoltava con scetticismo, con ostilità, ma ascoltava. La sua attenzione lo rallegrò immensamente: arrivò persino a spiegarle che cosa fosse un alcolista. Le disse che lui stesso l’amava e che avrebbe tenuto d’occhio suo padre. Lisa finalmente alzò gli occhi e lo guardò intensamente. Lui cominciò a raccontarle di quando conosceva ancora sua madre e vide che i suoi racconti la stavano conquistando. A poco a poco lei cominciò a rispondere alle sue domande, ma con cautela e a monosillabi, con ostinazione. Alle domande principali, però, non rispose affatto: taceva ostinatamente su tutto ciò che riguardava i suoi precedenti rapporti con il padre. Parlando con lei, Velchaninov le prese la mano nella sua, come poco prima, e non la lasciò andare; lei non la ritraeva. La bambina, del resto, non taceva del tutto; si lasciò sfuggire, tra risposte vaghe, che amava il padre più della mamma, perché lui l’aveva sempre amata di più, mentre la mamma l’aveva amata di meno; ma che quando la mamma stava morendo, l’aveva baciata tantissimo e aveva pianto, quando tutti erano usciti dalla stanza ed erano rimasti soli.... e che ora lei la ama più di chiunque altro, più di chiunque altro al mondo, e ogni notte la ama più di chiunque altro. Ma la bambina era davvero orgogliosa: rendendosi conto di essersi lasciata sfuggire qualcosa, improvvisamente si chiuse di nuovo in se stessa e tacque; lanciò persino uno sguardo pieno di odio a Velchaninov, che l’aveva costretta a parlare. Verso la fine del viaggio il suo stato isterico era quasi passato, ma era diventata terribilmente pensierosa e guardava come una selvaggia, con aria scontrosa, con una tenacia cupa e predeterminata . Quanto al fatto che ora la stessero portando in una casa sconosciuta, in cui non era mai stata, questo, a quanto pare, per il momento la turbava poco. Era tormentata da qualcos’altro, e Velchaninov se ne accorgeva; intuiva che si vergognasse di lui, che si vergognasse proprio del fatto che suo padre l’avesse lasciata andare con lui così facilmente, come se l’avesse gettata nelle sue braccia.
«È malata», pensava, «forse gravemente; l’hanno tormentata… Oh, ubriaco, vile creatura! Ora lo capisco!» Incitava il cocchiere; riponeva le sue speranze nella dacia, nell’aria, nel giardino, nei bambini, in una vita nuova e a lei sconosciuta, e poi, più avanti… Ma su ciò che sarebbe successo dopo non nutriva più alcun dubbio; lì c’erano speranze piene e chiare. Di una cosa sola era assolutamente certo: che non aveva mai provato prima ciò che provava ora, e che questo sarebbe rimasto con lui per tutta la vita! «Ecco lo scopo, ecco la vita!» — pensava entusiasta.
Molti pensieri gli balenavano ora nella mente, ma non si soffermava su di essi ed evitava ostinatamente i dettagli: senza dettagli tutto diventava chiaro, tutto era incrollabile. Il suo piano principale si era delineato da solo: «Sarà possibile agire su quel mascalzone — sognava — unendo le forze, e lui lascerà Lisa a San Pietroburgo dai Pogorelcev, anche se all’inizio solo per un po’, per un certo periodo, e se ne andrà da solo; e Lisa rimarrà con me; ecco tutto, che altro c’è da aggiungere? E... e, naturalmente, è proprio quello che lui stesso desidera; altrimenti perché mai dovrebbe tormentarla?”. Finalmente arrivarono. La dacia dei Pogorelcev era davvero un posticino incantevole; ad accoglierli per primi fu una chiassosa combriccola di bambini, che si riversò sulla veranda della dacia. Velchaninov non veniva qui da troppo tempo, e la gioia dei bambini era sfrenata: lo amavano. I più grandi gli gridarono subito, prima ancora che scendesse dalla carrozza:
— E il processo, com’è il suo processo? — Anche i più piccoli ripeterono la frase e, ridendo, strillarono al seguito dei più grandi. Qui lo prendevano in giro per il processo. Ma, vedendo Liza, la circondarono immediatamente e cominciarono a scrutarla con la silenziosa e attenta curiosità dei bambini. Uscì Claudia Petrovna, seguita dal marito. Anche lei e suo marito, fin dalla prima parola e ridendo, iniziarono con una domanda sul processo.
Klavdija Petrovna era una signora di trentasette anni, una bruna formosa e ancora bella, dal viso fresco e rubicondo. Suo marito aveva circa cinquantacinque anni, un uomo intelligente e astuto, ma soprattutto di buon cuore. La loro casa era nel vero senso della parola un «angolo familiare» per Velchaninov, come lui stesso diceva. Ma dietro a tutto ciò si nascondeva anche una circostanza particolare: una ventina di anni prima quella stessa Claudia Petrovna aveva quasi sposato Velchaninov, allora ancora quasi un ragazzo, ancora uno studente. Era stato il primo amore, appassionato, buffo e meraviglioso. Alla fine, però, lei aveva sposato Pogorelcev. Cinque anni dopo si rincontrarono, e tutto si concluse con un’amicizia serena e tranquilla. Rimase per sempre una sorta di calore nei loro rapporti, una luce particolare che li illuminava. Tutto era puro e impeccabile nei ricordi di Velchaninov, e per lui era tanto più prezioso in quanto, forse, era l’unica cosa del genere che avesse mai avuto. Qui, in quella famiglia, era semplice, ingenuo, gentile, si prendeva cura dei bambini, non si lamentava mai, confessava tutto e si apriva su ogni cosa. Aveva giurato più di una volta ai Pogorelcev che avrebbe vissuto ancora un po’ nella società mondana, ma poi si sarebbe trasferito definitivamente da loro e avrebbe vissuto con loro, senza più separarsi. In cuor suo pensava a questo proposito senza scherzare affatto.
Raccontò loro in modo piuttosto dettagliato tutto ciò che c’era da sapere su Liza; ma bastò una sua sola richiesta, senza bisogno di particolari spiegazioni. Klavdija Petrovna baciò l’«orfana» e promise di fare tutto il possibile da parte sua. I bambini presero in braccio Liza e la portarono a giocare in giardino. Dopo mezz’ora di vivace conversazione, Velchaninov si alzò e iniziò a congedarsi. Era così impaziente che tutti se ne accorsero. Tutti rimasero sorpresi: era stato via per tre settimane e ora se ne andava dopo mezz’ora. Rideva e giurava che sarebbe tornato l’indomani. Gli fecero notare che era troppo agitato; improvvisamente prese per mano Claudia Petrovna e, con la scusa di aver dimenticato di dirle qualcosa di molto importante, la condusse in un’altra stanza.
— Ricorda ciò che le ho detto — solo a lei, e che nemmeno suo marito sa — riguardo a quell’anno della mia vita?
— Me lo ricordo fin troppo bene; ne ha parlato spesso.
— Non l’ho detto, mi sono confessato, e solo a te, solo a te! Non ti ho mai detto il cognome di quella donna; lei è la Trusotskaia, la moglie di quel Trusotskij. È lei che è morta, mentre Liza, sua figlia, è mia figlia!
— Ne è sicuro? Non si sbaglia? — chiese Klavdija Petrovna con una certa agitazione.
— Assolutamente, assolutamente non mi sbaglio! — esclamò entusiasta Velchaninov.
E raccontò tutto ciò che poteva in breve, in fretta e con terribile agitazione. Klavdija Petrovna sapeva già tutto questo, ma non conosceva il cognome di quella signora. A Velchaninov faceva sempre una gran paura il solo pensiero che qualcuno che lo conoscesse potesse un giorno incontrare la signora Trusotskaia e pensare che lui potesse amare quella donna a tal punto da non aver osato rivelare fino a quel momento nemmeno a Claudia Petrovna, la sua unica amica, il nome di «quella donna».
— E mio padre non sa nulla? — chiese lei, dopo aver ascoltato il racconto.
— N-no, lui sa... È proprio questo che mi tormenta, il fatto di non aver ancora capito tutto! — proseguì con veemenza Velchaninov. — Lui sa, lo sa; l’ho notato oggi e ieri. Ma devo sapere esattamente quanto ne sa? È per questo che ora mi sto affrettando. Stasera verrà. Mi chiedo, però, come faccia a sapere… cioè, a sapere tutto? Di Bagautov sa tutto, su questo non c’è dubbio. Ma di me? Sapete bene come, in questi casi, le mogli sappiano convincere i propri mariti! Anche se scendesse un angelo dal cielo, il marito non crederebbe a lui, ma crederebbe a lei! Non scuotete la testa, non giudicatemi, mi giudico da solo e mi sono giudicato in tutto già da molto, molto tempo!.. Vedete, poco fa da lui ero talmente sicuro che sapesse tutto, che mi sono compromesso da solo davanti a lui. Ci credete: provo tanta vergogna e tanta angoscia per averlo accolto ieri in modo così scortese. (Vi racconterò tutto più in dettaglio in seguito!) È venuto da me ieri spinto da un desiderio irrefrenabile e maligno di farmi sapere che è consapevole del torto subito e che conosce chi glielo ha fatto! Ecco l’unica ragione della sua sciocca visita da ubriaco. Ma è così naturale da parte sua! È venuto proprio per rimproverarmi! In generale, mi sono lasciato trasportare troppo da questa faccenda, sia poco fa che ieri! Imprudente, stupido! Mi sono tradito da solo davanti a lui! Perché è venuto proprio in un momento così difficile? Vi dico che ha tormentato persino Lisa, ha tormentato la bambina, e, probabilmente, anche per rimproverarmi, per sfogare la sua rabbia almeno sulla bambina! Sì, è pieno di rancore — per quanto sia insignificante, è pieno di rancore; e anche molto. Ovviamente, non è altro che un buffone, anche se prima, giuro su Dio, aveva l’aria di una persona perbene, per quanto potesse, ma è così naturale che abbia preso la cattiva strada! Qui, amico mio, bisogna guardare le cose in modo cristiano! E sai, mia cara, mia dolce, voglio cambiare completamente atteggiamento nei suoi confronti: voglio trattarlo con gentilezza. Sarà addirittura una «buona azione» da parte mia. Perché, dopotutto, sono io ad avere colpa nei suoi confronti! Ascoltate, sapete, vi dirò un’altra cosa : una volta a T. mi servirono all’improvviso quattromila rubli, e lui me li diede in un attimo, senza alcun documento, con sincera gioia di potermi fare un favore, e io allora li presi, li presi dalle sue mani, presi i soldi da lui, sentite, li presi come da un amico!
— Ma stia più attento — osservò con apprensione Claudia Petrovna di fronte a tutto ciò — e visto quanto è entusiasta, temo davvero per lei! Certo, Liza ora è anche mia figlia, ma ci sono ancora così tante, così tante questioni irrisolte! E soprattutto, ora sii più prudente; devi assolutamente essere più prudente quando sei felice o in preda a un tale entusiasmo; sei troppo generoso quando sei felice — aggiunse con un sorriso.
Uscirono tutti per salutare Velchaninov; i bambini portarono Lisa, con cui avevano giocato in giardino. Ora la guardavano, a quanto pareva, con ancora maggiore perplessità di prima. Lisa si era completamente impaurita quando Velchaninov l’aveva baciata davanti a tutti, salutandola, e aveva ripetuto con fervore la promessa di tornare l’indomani con suo padre. Fino all’ultimo momento era rimasta in silenzio e non lo aveva guardato, ma poi all’improvviso lo afferrò per la manica e lo trascinò da qualche parte in disparte, rivolgendogli uno sguardo implorante; voleva dirgli qualcosa. Lui la condusse subito in un’altra stanza.
— Che c’è, Lisa? — le chiese con dolcezza e tono rassicurante, ma lei, guardandosi ancora timidamente intorno, lo trascinò più in là, in un angolo; voleva nascondersi completamente da tutti.
— Che c’è, Lisa, che c’è?
Lei taceva e non osava parlare; lo fissava immobile con i suoi occhi azzurri, e in ogni tratto del suo visino si leggeva solo una paura folle.
— Lui... si impiccherà! — sussurrò come in preda al delirio.
— Chi si impiccherà? — chiese Velchaninov spaventato.
— Lui, lui! Stanotte voleva impiccarsi con un cappio! — disse la ragazzina in fretta e senza fiato. — L’ho visto con i miei occhi! Poco fa voleva impiccarsi con un cappio, me lo diceva, me lo diceva! Lo voleva anche prima, lo ha sempre voluto... L’ho visto stanotte...
— Non può essere! — sussurrò Velchaninov perplesso. All’improvviso lei si gettò a baciargli le mani; piangeva, riuscendo a malapena a respirare tra i singhiozzi, lo supplicava e lo implorava, ma lui non riusciva a capire nulla del suo balbettio isterico. E da allora gli rimase per sempre impresso nella memoria, gli appariva come in una visione e lo perseguitava nei sogni: quello sguardo tormentato di una bambina martoriata, che lo guardava con folle terrore e con l’ultima speranza.
«E davvero, davvero lei lo ama così tanto? — pensava geloso e invidioso, tornando in città con febbrile impazienza. — Poco fa ha detto lei stessa che ama di più la madre... forse lo odia, e non lo ama affatto!..»
«E cosa significa “impiccarsi”? Che cosa ha detto? Che lui, quello sciocco, si impicchi?.. Devo scoprirlo; devo scoprirlo a tutti i costi! Devo risolvere tutto il prima possibile, risolvere una volta per tutte!».