Capitolo Cinque

ЛИЗА

Павел Павлович “удирать” и не думал, да и бог знает для чего Вельчанинов ему сделал вчера этот вопрос; подлинно сам был в затмении. По первому спросу в мелочной лавочке у Покрова ему указали Покровскую гостиницу, в двух шагах в переулке. В гостинице объяснили, что господин Трусоцкий “стали” теперь тут же на дворе, во флигеле, в меблированных комнатах у Марьи Сысоевны. Поднимаясь по узкой, залитой и очень нечистой каменной лестнице флигеля во второй этаж, где были эти комнаты, он вдруг услышал плач. Плакал как будто ребенок, лет семи-восьми; плач был тяжелый, слышались заглушаемые, но прорывающиеся рыдания, а вместе с ними топанье ногами и тоже как бы заглушаемые, но яростные окрики, какой-то сиплой фистулой, но уже взрослого человека. Этот взрослый человек, казалось, унимал ребенка и очень не желал, чтобы плач слышали, но шумел больше его. Окрики были безжалостные, а ребенок точно как бы умолял о прощении. Вступив в небольшой коридор, по обеим сторонам которого было по две двери, Вельчанинов встретил одну очень толстую и рослую бабу, растрепанную по-домашнему, и спросил ее о Павле Павловиче. Она ткнула пальцем на дверь, из-за которой слышен был плач. Толстое и багровое лицо этой сорокалетней бабы было в некотором негодовании.
— Вишь, ведь потеха ему! — пробасила она вполголоса и прошла на лестницу. Вельчанинов хотел было постучаться, но раздумал и прямо отворил дверь к Павлу Павловичу. В небольшой комнате, грубо, но обильно меблированной простой крашеной мебелью, посредине стоял Павел Павлович, одетый лишь до половины, без сюртука и без жилета, и с раздраженным красным лицом унимал криком жестами, а может быть (показалось Вельчанинову) и пинками, маленькую девочку, лет восьми, одетую бедно хотя и барышней, в черном шерстяном коротеньком платьице. Она, казалось, была в настоящей истерике, истерически всхлипывала и тянулась руками к Павлу Павловичу, как бы желая охватить его, обнять его, умолить и упросить о чем-то. В одно мгновение все изменилось: увидев гостя, девочка вскрикнула и стрельнула в соседнюю крошечную комнатку, а Павел Павлович, на мгновение озадаченный, тотчас же весь растаял в улыбке, точь-в-точь как вчера, когда Вельчанинов вдруг отворил дверь к нему на лестницу.
— Алексей Иванович! — вскричал он в решительном удивлении.— Никоим образом не мог ожидать... но вот сюда, сюда! Вот здесь, на диван, или сюда, в кресла, а я...— И он бросился одевать сюртук, забыв надеть жилет.
— Не церемоньтесь, оставайтесь в чем вы есть,— Вельчанинов уселся на стул.
— Нет, уж позвольте-с поцеремониться; вот я теперь и поприличнее. Да куда ж вы уселись в углу? Вот сюда, в кресла, к столу бы... Ну, не ожидал, не ожидал!
Он тоже уселся на краешке плетеного стула, но не рядом с “неожиданным” гостем, а поворотив стул углом, чтобы сесть более лицом к Вельчанинову.
— Почему ж не ожидали? Ведь я именно назначил вчера, что приду к вам в это время?
— Думал, что не придете-с; и как сообразил всё вчерашнее проснувшись, так решительно уж отчаялся вас увидеть, даже навсегда-с.
Вельчанинов меж тем осмотрелся кругом. Комната была в беспорядке, кровать не убрана, платье раскидано, на столе стаканы с выпитым кофеем, крошки хлеба и бутылка шампанского, до половины не допитая, без пробки и со стаканом подле. Он накосился взглядом в соседнюю комнату, но там всё было тихо; девочка притаилась и замерла.
— Неужто вы пьете это теперь? — указал Вельчанинов на шампанское.
— Остатки-с...— сконфузился Павел Павлович.
— Ну переменились же вы!
— Дурные привычки и вдруг-с. Право, с того срока; не лгу-с! Удержать себя не могу. Теперь не беспокойтесь, Алексей Иванович, я теперь не пьян и не стану нести околесины, как вчера у вас-с, но верно вам говорю: всё с того срока-с! И скажи мне кто-нибудь еще полгода назад, что я вдруг так расшатаюсь, как вот теперь-с, покажи мне тогда меня самого в зеркале — не поверил бы!
— Стало быть, вы были же вчера пьяны?
— Был-с,— вполголоса признался Павел Павлович, конфузливо опуская глаза,— и видите ли-с: не то что пьян, а уж несколько позже-с. Я это для того объяснить желаю, что позже у меня хуже-с: хмелю уж немного, а жестокость какая-то и безрассудство остаются, да и горе сильнее ощущаю. Для горя-то, может, и пью-с. Тут-то я и накуролесить могу совсем даже глупо-с и обидеть лезу. Должно быть, себя очень странно вам представил вчера?
— Вы разве не помните?
— Как не помнить, всё помню-с...
— Видите, Павел Павлович, я совершенно так же подумал и объяснил себе,— примирительно сказал Вельчанинов,— сверх того, я сам вчера был с вами несколько раздражителен и... излишне нетерпелив, в чем сознаюсь охотно. Я не совсем иногда хорошо себя чувствую, и нечаянный приход ваш ночью...
— Да, ночью, ночью! — закачал головой Павел Павлович, как бы удивляясь и осуждая.— И как это меня натолкнуло! Ни за что бы я к вам не зашел, если б вы только сами не отворили-с; от дверей бы ушел-с. Я к вам, Алексей Иванович, с неделю тому назад заходил и вас не застал, но потом, может быть, и никогда не зашел бы в другой раз-с. Все-таки и я немножко горд тоже, Алексей Иванович, хоть и сознаю себя... в таком состоянии. Мы и на улице встречались, да всё думаю: а ну как не узнает, а ну как отвернется, девять лет не шутка,— и не решался подойти. А вчера с Петербургской стороны брел, да и час забыл-с. Всё от этого (он указал на бутылку), да от чувства-с. Глупо! очень-с! и будь человек не таков, как вы,— потому что ведь пришли же вы ко мне даже после вчерашнего, вспомня старое,— так я бы даже надежду потерял знакомство возобновить.
Вельчанинов слушал со вниманием. Человек этот говорил, кажется, искренно и с некоторым даже достоинством; а между тем он ничему не верил с самой той минуты, как вошел к нему.
— Скажите, Павел Павлович, вы здесь, стало быть, не один? Чья это девочка, которую я застал при вас давеча?
— Павел Павлович даже удивился и поднял брови, но ясно и приятно посмотрел на Вельчанинова.
— Как чья девочка? да ведь это Лиза! — проговорил он приветливо улыбаясь.
-Какая Лиза? — пробормотал Вельчанинов, и что-то вдруг как бы дрогнуло в нем. Впечатление было слишком внезапное. Давеча, войдя и увидев Лизу, он хоть и подивился, но не ощутил в себе решительно никакого предчувствия, никакой особенной мысли.
— Да наша Лиза, дочь наша Лиза! — улыбался Павел Павлович.
— Как дочь? Да разве у вас с Натальей... с покойной Натальей Васильевной были дети? — недоверчиво и робко спросил Вельчанинов каким-то уж очень тихим голосом.
— Да как же-с? Ах, боже мой, да ведь и в самом деле от кого же вы могли знать? Что ж это я! это уже после вас нам бог даровал!
Павел Павлович привскочил даже со стула от некоторого волнения, впрочем тоже как бы приятного.
— Я ничего не слыхал,— сказал Вельчанинов и — побледнел.
— Действительно, действительно, от кого же вам было и узнать-с! — повторил Павел Павлович расслабленно-умиленным голосом.— Мы ведь и надежду с покойницей потеряли, сами ведь вы помните, и вдруг благословляет господь, и что со мной тогда было,— это ему только одному известно! ровно, кажется, через год после вас! или нет, не через год, далеко нет, постойте-с: вы ведь от нас тогда, если не ошибаюсь памятью, в октябре или даже в ноябре выехали?
— Я уехал из Т. в начале сентября, двенадцатого сентября; я хорошо помню...
— Неужели в сентябре? гм... что ж это я? — очень удивился Павел Павлович.— Ну, так если так, то позвольте же: вы выехали сентября двенадцатого-с, а Лиза родилась мая восьмого, это, стало быть, сентябрь — октябрь — ноябрь — декабрь — январь — февраль — март— апрель,— через восемь месяцев с чем-то-с, вот-с! и если б вы только знали, как покойница...
— Покажите же мне... позовите же ее...— каким-то срывавшимся голосом пролепетал Вельчанинов.
— Непременное! — захлопотал Павел Павлович, тот час же прерывая то, что хотел сказать, как вовсе ненужное,— сейчас, сейчас вам представлю-с! — и торопливо отправился в комнату к Лизе.
Прошло, может быть, целых три или четыре минуты, в комнатке скоро и быстро шептались, и чуть-чуть послышались звуки голоса Лизы; “она просит, чтобы ее не выводили”,— думал Вельчанинов. Наконец вышли.
— Вот-с, все конфузится,— сказал Павел Павлович,— стыдливая такая, гордая-с... и вся-то в покойницу!
Лиза вышла уже без слез, с опущенными глазами; отец вел ее за руку. Это была высоконькая, тоненькая и очень хорошенькая девочка. Она быстро подняла свои большие голубые глаза на гостя, с любопытством, но угрюмо посмотрела на него и тотчас же опять опустила глаза. Во взгляде ее была та детская важность, когда дети, оставшись одни с незнакомым, уйдут в угол и оттуда важно и недоверчиво поглядывают на нового, никогда еще и не бывшего гостя; но была, может быть, и другая, как бы уж и не детская мысль,— так показалось Вельчанинову. Отец подвел ее к нему вплоть.
— Вот этот дяденька мамашу знал прежде, друг наш был, ты не дичись, протяни руку-то.
Девочка слегка наклонилась и робко протянула руку.
— У нас Наталья Васильевна-с не хотела учить ее приседать в знак приветствия, а так на английский манер слегка наклониться и протянуть гостю руку,— прибавил он в объяснение Вельчанинову, пристально в него всматриваясь.
Вельчанинов знал, что он всматривается, но совсем уже не заботился скрывать свое волнение; он сидел на стуле не шевелясь, держал руку Лизы в своей руке и пристально вглядывался в ребенка. Но Лиза была чем-то очень озабочена и, забыв свою руку в руке гостя, не сводила глаз с отца. Она боязливо прислушивалась ко всему, что он говорил. Вельчанинов тотчас же признал эти большие голубые глаза, но всего более поразили его удивительная, необычайно нежная белизна ее лицами цвет волос; эти признаки были слишком для него значительны. Оклад лица и склад губ, напротив того, резко напоминал Наталью Васильевну. Павел Павлович между тем давно уже начал что-то рассказывать, казалось с чрезвычайным жаром и чувством, но Вельчанинов совсем не слыхал его. Он захватил только одну последнюю фразу:
— ...так что вы, Алексей Иванович, даже и вообразить не можете нашей радости при этом даре господнем-с! Дли меня она всё составила своим появлением, так что если б и исчезло по воле божьей мое тихое счастье,— так вот, думаю, останется мне Лиза; вот что по крайней мере я твердо знал-с!
— А Наталья Васильевна? — спросил Вельчанинов.
— Наталья Васильевна? — покривился Павел Павлович — Ведь вы ее знаете, помните-с, она много высказывать не любила, но зато как прощалась с нею на смертном одре... тут-то вот всё и высказалось-с! И вот я вам сказал сейчас “на смертном одре-с”; а меж тем вдруг, за день уже до смерти, волнуется, сердится,— говорит, что ее лекарствами залечить хотят, что у ней одна только простая лихорадка, и оба наши доктора ничего не смыслят, и как только вернется Кох (помните, штаб-лекарь-то наш, старичок), так она через две недели встанет с постели! Да куда, уже за пять только часов до отхода вспоминала, что через три недели непременно надо тетку, именинницу, посетить, в имении ее, Лизину крестную мать-с...
Вельчанинов вдруг поднялся со стула, всё еще не выпуская ручку Лизы. Ему, между прочим, показалось, что в горячем взгляде девочки, устремленном на отца, было что-то укорительное.
— Она не больна? — как-то странно, торопливо спросил он.
— Кажется бы, нет-с, но... обстоятельства-то вот наши так здесь сошлись,— проговорил Павел Павлович с горестною заботливостью,— ребенок странный и без того-с нервный, после смерти матери больна была две недели, истерическая-с. Давеча ведь какой у нас плач был, как вы вошли-с,— слышишь, Лиза, слышишь? — а ведь из-за чего-с? Всё в том, что я ухожу и ее оставляю, значит, дескать, что уж и не люблю больше так, как ее при мамаше любил,— вот в чем обвиняет меня. И забредет же в голову такая фантазия такому еще ребенку-с которому бы только в игрушки играть. А здесь и поиграть-то ей не с кем.
— Так как же вы... вы здесь разве совсем только вдвоем?
— Совсем одинокие-с; служанка только разве прислужить придет, раз на дню.
—- А уходите, ее одну так и оставляете?
А то как же-с? А вчера уходил, так даже запер ее, вот в той комнатке, из-за того у нас и слезы вышли сегодня. Да ведь что же было делать, посудите сами: третьего дня сошла она вниз без меня, а мальчик ей в голову камнем пустил. А то заплачет да и бросится у всех на дворе расспрашивать: куда я ушел? а ведь это нехорошо-с. Да и я-то хорош: уйду на час, а приду на другой день поутру, так и вчера сошлось. Хорошо еще, что хозяйка без меня отперла ей, слесаря призывала замок отворить,— даже срам-с,— подлинно сам себя извергом чувствую-с. Всё от затмения-с...
— Папаша! — робко и беспокойно проговорила девочка.
— Ну, вот и опять! опять ты за то же! что я давеча говорил?
— Я не буду, я не буду,— в страхе, торопливо складывая перед ним руки, повторила Лиза.
— Так не может продолжаться у вас, при такой обстановке,— нетерпеливо заговорил вдруг Вельчанинов голосом власть имеющего.— Ведь вы... ведь вы человек с состоянием же; как же вы так — во-первых, в этом флигеле и при такой обстановке?
— Во флигеле-то-с? да ведь через неделю, может, уже и уедем-с, а денег и без того много потратили, хотя бы и с состоянием-с...
— Ну, довольно, довольно,— прервал его Вельчанинов всё с более и более возраставшим нетерпением, как бы явно говоря: “Нечего говорить, всё знаю, что ты скажешь, и знаю, с каким намерением ты говоришь!” — Слушайте, я вам делаю предложение: вы сейчас сказали, что останетесь неделю, пожалуй, может, и две. У меня здесь есть один дом, то есть такое семейство, где я как в родном своем углу,— вот уже двадцать лет. Это семейство одних Погорельцевых. Погорельцев Александр Павлович, тайный советник; даже вам, пожалуй, пригодится по вашему делу. Они теперь на даче. У них богатейшая своя дача. Клавдия Петровна Погорельцева мне как сестра, как мать. У них восемь человек детей. Дайте я сейчас же свезу к ним Лизу... я для того, чтоб времени не терять. Они с радостью примут, на всё это время, обласкают, как родную дочь, как родную дочь!
Он был в ужасном нетерпении и не скрывал этого.
— Это как-то уж невозможно-с,— проговорил Павел Павлович, с ужимкою и хитро, как показалось Вельчанинову, засматривая ему в глаза.
— Почему? Почему невозможно?
— Да как же-с, отпустить так ребенка, и вдруг-с — положим с таким искренним благоприятелем, как вы, я не про то-с, но все-таки в дом незнакомый, и такого уж высшего общества-с, где я еще и не знаю, как примут.
— Да я же сказал вам, что я у них как родной,— почти в гневе закричал Вельчанинов.— Клавдия Петровна за счастье почтет по одному моему слову. Как бы мою дочь ... да черт возьми, ведь вы сами же знаете, что вы только так, чтобы болтать... чего же уж тут говорить!
Он даже топнул ногой.
— Я к тому, что не странно ли очень уж будет-с? Все-таки надо бы и мне хоть раз-другой к ней наведаться, а то как же совсем без отца-то-с? хе-хе... и в такой важный дом-с.
— Да это простейший дом, а вовсе не “важный”! — кричал Вельчанинов,— говорю вам, там детей много. Она там воскреснет, всё для этого... А вас я сам завтра же отрекомендую, коли хотите. Да и непременно даже нужно будет вам съездить поблагодарить; каждый день будем ездить, если хотите...
— Всё как-то-с...
— Вздор! Главное в том, что вы сами это знаете! Слушайте, заходите ко мне сегодня с вечера и ночуйте, пожалуй, а поутру пораньше и поедем, чтобы в двенадцать там быть.
— Благодетель вы мой! Даже и ночевать у вас...— с умилением согласился вдруг Павел Павлович,— подлинно благодеяние оказываете... а где ихняя дача-с?
— Дача их в Лесном.
— Только вот как же ее костюм-с? Потому-с в такой знатный дом, да еще на даче-с, сами знаете... Сердце отца-с!
— А какой ее костюм? Она в трауре. Разве может быть у ней другой костюм? Самый приличный, какой только можно вообразить! Только вот белье бы почище, косыночку... (Косыночка и выглядывавшее белье были действительно очень грязны).
— Сейчас же, непременно переодеться,— захлопотал Павел Павлович,— а прочее необходимое белье мы ей тоже сейчас соберем; оно у Марьи Сысоевны в стирке-с.
— Так велеть бы послать за коляской,— перебил Вельчанинов,— и скорей, если б возможно.
Но оказалось препятствие: Лиза решительно воспротивилась, всё время она со страхом прислушивалась, и если бы Вельчанинов, уговаривая Павла Павловича, имел время пристально к ней приглядеться, то увидел бы совершенное отчаяние на ее личике.
— Я не поеду,— сказала она твердо и тихо.
— Вот, вот видите-с, вся в мамашу!
— Я не в мамашу, я не в мамашу! — выкрикивала Лиза, в отчаянии ломая свои маленькие руки и как бы оправдываясь перед отцом в страшном упреке, что она в мамашу.— Папаша, папаша, если вы меня кинете...
Она вдруг накинулась на испугавшегося Вельчанинова.
— Если вы возьмете меня, так я...
Но она не успела ничего выговорить далее; Павел Павлович схватил ее за руку, чуть не за шиворот, и уже с нескрываемым озлоблением потащил ее в маленькую комнатку. Там опять несколько минут происходило шептанье, слышался заглушенный плач. Вельчанинов хотел было уже идти туда сам, но Павел Павлович вышел к нему и с искривленной улыбкой объявил, что сейчас она выйдет-с. Вельчанинов старался не глядеть на него и смотрел в сторону.
Явилась и Марья Сысоевна, та самая баба, которую встретил он, входя давеча в коридор, и стала укладывать в хорошенький маленький сак, принадлежавший Лизе, принесенное для нее белье.
— Вы, что ли, батюшка, девочку-то отвезете? — обратилась она к Вельчанинову,— семейство, что ли, у вас? Хорошо, батюшка, сделаете: ребенок смирный, от содома избавите.
— Уж вы, Марья Сысоевна,— пробормотал было Павел Павлович.
— Что Марья Сысоевна! Меня и все так величают. Аль у тебя не содом? Прилично ли робеночку с понятием на такой срам смотреть? Коляску-то привели вам, батюшка,— до Лесного, что ли?
— Да, да.
— Ну и в добрый час!
Лиза вышла бледненькая, с потупленными глазками, и взяла сак. Ни одного взгляда в сторону Вельчанинова; она сдержала себя и не бросилась, как давеча, обнимать отца, даже при прощанье; видимо, даже не хотела поглядеть на него. Отец прилично поцеловал ее в головку и погладил; у ней закривилась при этом губка и задрожал подбородок, но глаз она на отца все-таки не подняла. Павел Павлович был как будто бледен, и руки у него дрожали — это ясно заметил Вельчанинов, хотя всеми силами старался не смотреть на него. Одного ему хотелось: поскорей уж уехать. “А там что ж, чем же я виноват? — думал он.— Так должно было быть”. Сошли вниз, тут расцеловалась с Лизой Марья Сысоевна, и, только уже усевшись в коляску, Лиза подняла глаза на отца — и вдруг всплеснула руками и вскрикнула; еще миг, и она бы бросилась к нему из коляски, но лошади уже тронулись.

LISA

Pavelo Pavlovič non pensava affatto di «scappare», e Dio solo sa perché Velchaninov gli avesse fatto quella domanda il giorno prima; in verità era lui stesso all’oscuro di tutto. Alla prima richiesta di informazioni nel negozio di generi vari vicino a Pokrov, gli indicarono l’albergo Pokrovskaja, a due passi nel vicolo. All’albergo gli spiegarono che il signor Trusotskij si trovava proprio lì nel cortile, nell’ala laterale, nelle stanze ammobiliate di Mar’ja Sysoevna. Salendo la stretta, inondata e molto sporca scala in pietra dell’ala laterale fino al secondo piano, dove si trovavano quelle stanze, sentì improvvisamente dei pianti. Sembrava il pianto di un bambino di sette o otto anni; era un pianto straziante, si sentivano singhiozzi soffocati ma che riuscivano a farsi strada, e insieme a essi un scalpiccio di piedi e grida anch’esse come soffocate, ma rabbiose, emesse da una voce rauca e stridula, ma di un adulto. Quell’adulto, a quanto pareva, stava cercando di calmare il bambino e non voleva assolutamente che il pianto fosse udito, ma faceva più rumore di lui. Le urla erano spietate, mentre il bambino sembrava proprio implorare perdono. Entrando in un piccolo corridoio, ai cui lati c’erano due porte per parte, Velchaninov incontrò una donna molto grassa e alta, con l’aspetto trasandato tipico di chi sta in casa, e le chiese di Pavel Pavlovič. Lei indicò con il dito la porta da cui proveniva il pianto. Il viso grasso e rubicondo di quella donna di quarant’anni esprimeva una certa indignazione.
— Vedi, che divertimento per lui! — borbottò a mezza voce e si diresse verso le scale. Velchaninov stava per bussare, ma ci ripensò e aprì direttamente la porta di Pavel Pavlovič. Nella piccola stanza, arredata in modo rozzo ma abbondante con semplici mobili verniciati, al centro c’era Pavel Pavlovič, vestito solo a metà, senza frac né gilet, che con il volto arrossato dall’irritazione cercava di placare con grida e gesti, o forse (così sembrò a Velchaninov) anche con calci, una bambina di circa otto anni, vestita in modo povero sebbene da signorina, con un abitino corto di lana nera. Sembrava in preda a una vera e propria crisi isterica, singhiozzava istericamente e allungava le mani verso Pavel Pavlovič, come se volesse afferrarlo, abbracciarlo, supplicarlo e implorarlo di qualcosa. In un istante tutto cambiò: vedendo l’ospite, la bambina gridò e schizzò nella minuscola stanzetta accanto, mentre Pavel Pavlovič, per un attimo perplesso, si sciolse immediatamente in un sorriso, proprio come il giorno prima, quando Velchaninov gli aveva improvvisamente aperto la porta sulle scale.
— Aleksej Ivanovič! — esclamò con evidente stupore. — Non me lo sarei mai aspettato... ma venite, venite qui! Qui sul divano, oppure qui, sulle poltrone, e io... — E si affrettò a indossare la redingote, dimenticandosi di mettersi il gilet.
— Non si faccia scrupoli, resti come è — disse Velchaninov sedendosi su una sedia.
— No, mi permetta di fare le cerimonie; ora sono un po’ più in ordine. Ma perché si è seduto in quell’angolo? Venga qui, sulle poltrone, vicino al tavolo... Beh, non me l’aspettavo, proprio non me l’aspettavo!
Anche lui si sedette sul bordo di una sedia intrecciata, ma non accanto all’ospite «inaspettato», bensì girando la sedia di lato per sedersi più di fronte a Velchaninov.
— Perché non mi aspettava? Ma ieri stesso avevo fissato di venire da lei a quest’ora!
— Pensavo che non sarebbe venuto; e non appena mi sono svegliato ieri e ho ricostruito tutto, ho decisamente perso ogni speranza di vederla, persino per sempre.
Nel frattempo, Velchaninov si guardò intorno. La stanza era in disordine, il letto non rifatto, i vestiti sparsi ovunque; sul tavolo c’erano bicchieri con resti di caffè, briciole di pane e una bottiglia di champagne, bevuta per metà, senza tappo e con un bicchiere accanto. Lanciò uno sguardo nella stanza accanto, ma lì regnava il silenzio; la ragazza si era nascosta e era rimasta immobile.
— Non vorrà mica berlo adesso? — disse Velchaninov indicando lo champagne.
— Sono gli avanzi... — disse Pavel Pavlovič, imbarazzato.
— Beh, è proprio cambiato!
— Vecchie abitudini che tornano all’improvviso. Davvero, da quel periodo; non mento! Non riesco a trattenermi. Ora non si preoccupi, Aleksej Ivanovič, adesso non sono ubriaco e non dirò sciocchezze come ieri a casa sua, ma le dico in tutta sincerità: è tutto da quel periodo! E se qualcuno mi avesse detto anche solo sei mesi fa che mi sarei allentato così all’improvviso, come adesso, se mi avessero fatto vedere me stesso allo specchio in quel momento, non ci avrei creduto!
— Quindi ieri era ubriaco?
— Lo ero — ammise a mezza voce Pavel Pavlovič, abbassando lo sguardo imbarazzato — e vedete: non solo ero ubriaco, ma anche un po’ più avanti — Voglio spiegarvelo perché dopo sto ancora peggio: l’ubriachezza è già passata un po’, ma una certa crudeltà e una certa incoscienza rimangono, e il dolore lo sento ancora più forte. Forse bevo proprio per il dolore. È proprio in quei momenti che posso comportarmi in modo davvero sciocco e finire per offendere qualcuno. Devo avervi dato un’impressione molto strana ieri, vero?
— Non se lo ricorda?
— Come potrei non ricordarmi, ricordo tutto...
— Vede, Pavel Pavlovič, ho pensato esattamente la stessa cosa e me lo sono spiegato così — disse Velchaninov in tono conciliante —, inoltre, ieri anch’io sono stato un po’ irritabile con lei e… eccessivamente impaziente, cosa che ammetto volentieri. A volte non mi sento proprio bene, e il suo arrivo inaspettato di notte...
— Sì, di notte, di notte! — scosse la testa Pavel Pavlovič, come se fosse sorpreso e criticasse. — E come mi ha colto di sorpresa! Non sarei mai entrato da voi se non foste stato voi stesso ad aprirmi la porta; me ne sarei andato. Sono passato da voi, Aleksej Ivanovič, circa una settimana fa e non vi ho trovato, ma poi, forse, non sarei mai più tornato un’altra volta. Dopotutto anch’io sono un po’ orgoglioso, Aleksej Ivanovič, anche se mi rendo conto di trovarmi… in queste condizioni. Ci siamo incontrati per strada, ma continuavo a pensare: e se non mi riconoscesse, e se mi voltasse le spalle, nove anni non sono uno scherzo, — e non osavo avvicinarmi. Ieri, però, stavo vagando dalla parte di San Pietroburgo e ho perso la cognizione del tempo. È tutta colpa di questo (indicò la bottiglia), e dei sentimenti, signore. È sciocco! Molto sciocco! E se fossi una persona diversa da lei — perché, dopotutto, è venuto da me anche dopo ieri, ricordando i vecchi tempi — avrei persino perso la speranza di riprendere i rapporti.
Velchaninov ascoltava con attenzione. Quell’uomo parlava, a quanto pareva, con sincerità e persino con una certa dignità; eppure lui non credeva a nulla fin dal momento stesso in cui era entrato da lui.
— Mi dica, Pavel Pavlovič, quindi non è qui da solo? Di chi è quella ragazza che ho trovato con lei poco fa?
— Pavel Pavlovič ne fu persino sorpreso e inarcò le sopracciglia, ma guardò Velchaninov con uno sguardo chiaro e cordiale.
— Come “di chi è quella ragazza”? Ma è Liza! — disse sorridendo cordialmente.
— Quale Liza? — mormorò Velchaninov, e qualcosa in lui sembrò improvvisamente vacillare. L’impressione era stata troppo improvvisa. Poco prima, entrando e vedendo Liza, pur essendosi stupito, non aveva avvertito in sé assolutamente alcun presentimento, nessun pensiero particolare.
— Ma la nostra Lisa, nostra figlia Lisa! — sorrise Pavel Pavlovič.
— Come figlia? Ma voi e Natalia… la defunta Natalia Vasil’evna… avevate forse dei figli? — chiese Velchaninov con tono incredulo e timido, con una voce davvero molto sommessa.
— Ma come, sire? Ah, mio Dio, ma in effetti da chi avrebbe potuto saperlo? Ma che sto dicendo! È stata una benedizione che Dio ci ha concesso dopo la sua partenza!
Pavel Pavlovič balzò addirittura in piedi dalla sedia per una certa agitazione, per così dire piacevole.
— Non ne sapevo nulla — disse Velchaninov e impallidì.
— È vero, è vero, da chi altro avreste potuto saperlo! — ripeté Pavel Pavlovič con voce rilassata e commossa. — Dopotutto avevamo perso ogni speranza con la defunta, ve lo ricordate bene, e all’improvviso il Signore ci ha benedetti, e cosa mi sia successo allora… lo sa solo Lui! Esattamente, mi sembra, un anno dopo di voi! O no, non un anno, tutt’altro, un attimo: voi, se la memoria non mi inganna, siete partiti da qui in ottobre o addirittura a novembre, vero?
— Sono partito da T. all’inizio di settembre, il dodici settembre; lo ricordo bene...
— Davvero a settembre? Ehm... ma che mi viene in mente? — si stupì molto Pavel Pavlovič.— Beh, se è così, allora mi permetta: lei è partito il dodici di settembre, e Liza è nata l’otto di maggio, quindi settembre — ottobre — novembre — dicembre — gennaio — febbraio — marzo — aprile, — sono otto mesi e qualcosa, ecco! E se solo sapesse come la defunta...
— Mi la faccia vedere... la chiami... — balbettò Velchaninov con voce un po’ rotta.
— Certamente! — si affrettò a rispondere Pavel Pavlovič, interrompendo immediatamente ciò che stava per dire, come se fosse del tutto superfluo, — subito, subito gliela presento! — e si affrettò a recarsi nella stanzetta da Liza.
Passarono forse ben tre o quattro minuti; nella stanzetta si sentivano sussurri rapidi e concitati, e si udì appena la voce di Liza; «chiede di non essere fatta uscire», pensò Velchaninov. Finalmente uscirono.
— Ecco, si confonde tutta — disse Pavel Pavlovič — è così timida, così orgogliosa... e assomiglia proprio alla defunta!
Lisa uscì ormai senza lacrime, con lo sguardo basso; il padre la teneva per mano. Era una ragazzina alta, esile e molto carina. Alzò rapidamente i suoi grandi occhi azzurri verso l’ospite, con curiosità, ma lo guardò con aria scontrosa e subito dopo abbassò di nuovo lo sguardo. Nel suo sguardo c’era quella solennità infantile che i bambini assumono quando, rimasti soli con uno sconosciuto, si rifugiano in un angolo e da lì osservano con aria importante e diffidente il nuovo ospite, che non hanno mai visto prima; ma c’era forse anche un’ a diversa, quasi non più infantile — così sembrò a Velchaninov. Il padre la condusse proprio accanto a lui.
— Questo signore conosceva la mamma in passato, era un nostro amico, non aver paura, tendi la mano.
La bambina si chinò leggermente e tese timidamente la mano.
— Da noi Natalia Vasil’evna non ha voluto insegnarle a fare un inchino in segno di saluto, ma piuttosto, alla maniera inglese, a chinarsi leggermente e a tendere la mano all’ospite — aggiunse lui a titolo di spiegazione a Velchaninov, fissandolo intensamente.
Velchaninov sapeva di essere osservato, ma non si preoccupava affatto di nascondere il proprio turbamento; se ne stava seduto sulla sedia immobile, tenendo la mano di Liza nella propria e fissando intensamente la bambina. Ma Liza era molto assorta in qualcosa e, dimenticandosi della mano che l’ospite le stringeva, non distoglieva lo sguardo dal padre. Ascoltava timidamente tutto ciò che lui diceva. Velchaninov riconobbe immediatamente quei grandi occhi azzurri, ma ciò che lo colpì di più furono lo straordinario, insolitamente delicato candore del viso e il colore dei capelli; questi tratti erano per lui troppo significativi. I lineamenti del viso e la forma delle labbra, al contrario, ricordavano nettamente Natalia Vasilievna. Pavel Pavlovich, nel frattempo, aveva già da tempo iniziato a raccontare qualcosa, apparentemente con straordinario ardore e sentimento, ma Velchaninov non lo sentiva affatto. Colse solo un’ultima frase:
— …così che voi, Aleksej Ivanovič, non potete nemmeno immaginare la nostra gioia per questo dono del Signore! Per me lei ha significato tutto con la sua presenza, tanto che se per volontà di Dio la mia tranquilla felicità dovesse svanire, ecco, penso che mi rimarrebbe Liza; questo, almeno, lo sapevo per certo!
— E Natalia Vasilievna? — chiese Velchaninov.
— Natal’ja Vasil’evna? — disse Pavel Pavlovič con un’espressione ironica. — Ma la conoscete, se lo ricorda, vero? Non amava parlare molto, ma quando le ho dato l’ultimo saluto sul letto di morte… ecco, lì è venuto fuori tutto! E proprio ora le ho detto «sul letto di morte»; eppure, all’improvviso, già un giorno prima della morte, si agitava, si arrabbiava — diceva che volevano curarla con le medicine, che aveva solo una semplice febbre, e che i nostri due medici non capivano nulla, e che non appena fosse tornato Koch (ricorda, il nostro medico di base, quel vecchietto), lei si sarebbe alzata dal letto nel giro di due settimane! Ma figuriamoci, già cinque ore prima di andarsene si ricordava che tra tre settimane doveva assolutamente andare a trovare la zia, che festeggiava il compleanno, nella tenuta della sua madrina di Liza...
Velchaninov si alzò improvvisamente dalla sedia, senza ancora lasciare la mano di Liza. A lui, tra l’altro, sembrò che nello sguardo ardente della ragazza, rivolto al padre, ci fosse qualcosa di rimproverante.
— Non sta male? — chiese in modo strano e frettoloso.
— Sembra di no, ma… le circostanze qui si sono messe così — disse Pavel Pavlovič con triste premura — la bambina è strana e già di per sé nervosa; dopo la morte della madre è stata malata per due settimane, era isterica. «Ma che pianto c’è stato poco fa, quando siete entrati, sentite, Liza, sentite?» — «E per quale motivo?» Il fatto è che me ne vado e la lascio qui, il che significa, per così dire, che non la amo più come la amavo quando c’era la mamma: ecco di cosa mi accusa. E come può venire in mente una fantasia del genere a una bambina così piccola, che dovrebbe solo giocare con i giocattoli? E qui non ha nemmeno nessuno con cui giocare.
— Ma allora voi... siete proprio solo voi due qui?
— Siamo completamente soli; c’è solo la domestica che viene a darci una mano, una volta al giorno.
— E quando ve ne andate, la lasciate lì da sola?
E che altro potrei fare? Ieri, quando sono uscito, l’ho persino chiusa a chiave in quella stanzetta, ed è per questo che oggi ci siamo messi a piangere. Ma cosa avrei dovuto fare, giudicate voi stessi: l’altro ieri è scesa al piano di sotto senza di me, e quel ragazzino le ha messo in testa una sciocchezza. Altrimenti si mette a piangere e si precipita in cortile a chiedere a tutti: «Dove sono andato?», e questo non va bene, signori. E poi anch’io non sono da meno: me ne vado per un’ora, e torno la mattina dopo, proprio come è successo ieri. Per fortuna la padrona le ha aperto la porta senza di me, ha chiamato il fabbro per far aprire la serratura... è proprio una vergogna... mi sento davvero un mostro. È tutta colpa dell’eclissi...
— Papà! — disse la bambina con voce timida e preoccupata.
— Ecco, ci risiamo! Ci risiamo con la solita storia! Cosa ti avevo detto poco fa?
— Non lo farò, non lo farò — ripeté Lisa, spaventata, unendo frettolosamente le mani davanti a lui.
— Non può andare avanti così da voi, in una situazione del genere — intervenne improvvisamente Velchaninov con tono impaziente e con la voce di chi detiene il potere. — Dopotutto voi... dopotutto siete una persona benestante; come potete vivere così — innanzitutto, in questa dependance e in una situazione del genere?
— In questa dependance? Ma tra una settimana, forse, ce ne andremo già, e abbiamo già speso un sacco di soldi, anche se siamo benestanti...
— Beh, basta, basta — lo interruppe Velchaninov con impazienza sempre crescente, come se volesse dire chiaramente: «Non c’è bisogno di parlare, so già tutto quello che dirai e so con quale intenzione lo dici!» — Ascolti, le faccio una proposta: lei ha appena detto che resterà una settimana, forse anche due. Qui ho una casa, cioè una famiglia dove mi sento come a casa mia, ormai da vent’anni. Si tratta della famiglia dei Pogorelcev. Alexander Pavlovich Pogorelcev, consigliere segreto; potrebbe tornarle utile anche per i suoi affari. Adesso sono in campagna. Hanno una dacia ricchissima di loro proprietà. Klavdija Petrovna Pogorelceva è per me come una sorella, come una madre. Hanno otto figli. Lasciatemi portare subito Lisa da loro... per non perdere tempo. La accoglieranno con gioia per tutto questo tempo, la coccoleranno come una figlia, proprio come una figlia!
Era in preda a una terribile impazienza e non lo nascondeva.
— Ma questo è proprio impossibile, — disse Pavel Pavlovič, con un'espressione ironica e, a giudizio di Velchaninov, maliziosa, fissandolo negli occhi.
— Perché? Perché è impossibile?
— Ma come, signore, mandare via così una bambina, e all’improvviso — ammettiamo con un amico così sincero come lei, non è questo il punto, ma comunque in una casa sconosciuta, e per di più dell’alta società, dove non so nemmeno come la accoglieranno.
— Ma le ho già detto che da loro sono come uno di famiglia — gridò Velchaninov quasi con rabbia. — Klaudiya Petrovna considererà una fortuna anche solo una mia parola. Come se fosse mia figlia... ma al diavolo, lo sa bene anche lei che lei parla solo per il gusto di chiacchierare... che c’è da dire!
Batté persino il piede per terra.
— Quello che voglio dire è: non sarebbe davvero molto strano? Dopotutto, dovrei andare a trovarla almeno una o due volte, altrimenti come farebbe senza suo padre? Eh eh… e in una casa così importante.
— Ma è una casa semplicissima, per niente “importante”! — gridò Velchaninov —, vi dico che lì ci sono tanti bambini. Lei lì tornerà in vita, è tutto per questo... E domani stesso vi presenterò io stesso, se volete. E dovrete assolutamente andare a ringraziare; ci andremo ogni giorno, se volete...
— Tutto come-sì...
— Sciocchezze! L’importante è che lo sappiate voi stesso! Ascoltate, passate da me stasera e restate a dormire, se volete, e domani mattina presto partiremo, per arrivare lì a mezzogiorno.
— Lei è il mio benefattore! Anche passare la notte da lei... — acconsentì improvvisamente Pavel Pavlovič con commozione — mi sta davvero facendo un grande favore... e dove si trova la loro dacia?
— La loro dacia è a Lesnoy.
— Ma come si veste? Visto che si tratta di una dimora così signorile, per di più in campagna, lo sa bene anche lei... Il cuore di mio padre!
— E che abito indossa? È in lutto. Come potrebbe avere un altro abito? Il più decoroso che si possa immaginare! Solo che la biancheria dovrebbe essere più pulita, il fazzoletto... (Il fazzoletto e la biancheria che spuntavano erano davvero molto sporchi).
— Subito, si cambierà di certo — si affrettò a dire Pavel Pavlovič — e le prepareremo subito anche il resto della biancheria necessaria; è da Maria Sysoevna a lavare.
— Allora mandiamo a prendere la carrozza — lo interruppe Velchaninov — e il prima possibile, se possibile.
Ma si presentò un ostacolo: Lisa si oppose con fermezza; per tutto il tempo era rimasta in ascolto con timore, e se Velchaninov, mentre cercava di convincere Pavel Pavlovič, avesse avuto il tempo di osservarla attentamente, avrebbe notato la totale disperazione sul suo visino.
— Non ci andrò — disse con voce ferma e sommessa.
— Ecco, ecco, vedete, è tutta come la mamma!
«Non sono come la mamma, non sono come la mamma!» — gridava Lisa, torcendosi disperatamente le manine e come per giustificarsi davanti al padre dal terribile rimprovero di essere come la mamma. — «Papà, papà, se mi abbandonerai...»
All’improvviso si avventò su Velchaninov, che si era spaventato.
— Se mi prendi, allora io...
Ma non riuscì a dire altro; Pavel Pavlovič la afferrò per un braccio, quasi per il colletto, e con evidente rabbia la trascinò in una stanzetta. Lì, per alcuni minuti, si udirono di nuovo sussurri e un pianto soffocato. Velchaninov stava per andare lui stesso a vedere cosa stesse succedendo, ma Pavel Pavlovič gli venne incontro e, con un sorriso ironico, gli annunciò che lei sarebbe uscita a breve. Velchaninov cercava di non guardarlo e distoglieva lo sguardo.
Apparve anche Mar'ja Sysoevna, proprio quella donna che aveva incontrato poco prima entrando nel corridoio, e cominciò a riporre in una graziosa borsetta, appartenente a Liza, la biancheria portata per lei.
— È forse lei, padre, che accompagnerà la ragazzina? — si rivolse a Velchaninov — Ha una famiglia, forse? Farà bene, padre: la bambina è docile, la salverà da Sodoma.
— Ma suvvia, Mar'ja Sysoevna — mormorò Pavel Pavlovič.
— Che cosa significa «Mar'ja Sysoevna»! Tutti mi chiamano così. Ma da te non c'è il vizio di Sodoma? È conveniente che una bambina perbene e sensibile assista a una tale vergogna? Ti hanno portato la carrozza, padre, — fino a Lesnoy, forse?
— Sì, sì.
— Beh, buon viaggio!
Liza uscì pallidissima, con gli occhi bassi, e prese la borsa. Non rivolse nemmeno uno sguardo a Velchaninov; si trattenne e non si precipitò, come poco prima, ad abbracciare il padre, nemmeno al momento dei saluti; a quanto pare, non voleva nemmeno guardarlo. Il padre le diede un bacio di rito sulla testa e le accarezzò i capelli; a quel gesto le si incurvò il labbro e le tremò il mento, ma non alzò comunque lo sguardo verso il padre. Pavel Pavlovič sembrava pallido e gli tremavano le mani — lo notò chiaramente Velchaninov, sebbene cercasse con tutte le sue forze di non guardarlo. Desiderava solo una cosa: andarsene al più presto. «E allora, di cosa sono colpevole? — pensava. — Doveva andare così». Scesero al piano di sotto, dove Marja Sysoevna si scambiò un bacio con Liza; e solo dopo essersi seduta nella carrozza, Liza alzò lo sguardo verso il padre — e improvvisamente batté le mani ed esclamò; un altro istante e si sarebbe precipitata verso di lui dalla carrozza, ma i cavalli si erano già messi in moto.