Capitolo Tre

ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ТРУСОЦКИЙ

Тот как бы онемел на месте. Оба стояли друг против друга, на пороге, и оба неподвижно смотрели друг другу в глаза. Так прошло несколько мгновений, и вдруг — Вельчанинов узнал своего гостя!
В то же время и гость, видимо, догадался, что Вельчанинов совершенно узнал его: это блеснуло в его взгляде. В один миг всё лицо его как бы растаяло в сладчайшей улыбке.
— Я, наверное, имею удовольствие говорить с Алексеем Ивановичем? — почти пропел он нежнейшим и до комизма не подходящим к обстоятельствам голосом.
— Да неужели же вы Павел Павлович Трусоцкий? — выговорил наконец и Вельчанинов с озадаченным видом.
— Мы были с вами знакомы лет девять назад в Т., и — если только позволите мне припомнить — были знакомы дружески.
— Да-с... положим-с... но — теперь три часа, и вы целых десять минут пробовали, заперто у меня или нет...
Три часа! — вскрикнул гость, вынимая часы и даже горестно удивившись,— так точно: три! Извините, Алексей Иванович, я бы должен был, входя, сообразить; даже стыжусь. Зайду и объяснюсь на днях, а теперь...
— Э, нет! уже если объясняться, так не угодно ли сию же минуту! — спохватился Вельчанинов.— Милости просим сюда, через порог; в комнаты-с. Вы ведь, конечно, сами в комнаты намеревались войти, а не для того только явились ночью, чтоб замки пробовать...
Он был и взволнован и вместе с тем как бы опешен и чувствовал, что не может сообразиться. Даже стыдно стало: ни тайны, ни опасности — ничего не оказалось из всей фантасмагории; явилась только глупая фигура какого-то Павла Павловича. Но, впрочем, ему совсем не верилось, что это так просто; он что-то смутно и со страхом предчувствовал. Усадив гостя в кресла, он нетерпеливо уселся на своей постели, на шаг от кресел, принагнулся, уперся ладонями в свои колени и раздражительно ждал, когда тот заговорит. Он жадно его разглядывал и припоминал. Но странно: тот молчал, совсем, кажется, и не понимая, что немедленно “обязан” заговорить; напротив того, сам как бы выжидавшим чего-то взглядом смотрел на хозяина. Могло быть, что он просто робел, ощущая спервоначалу некоторую неловкость, как мышь в мышеловке; но Вельчанинов разозлился.
— Что ж вы! — вскричал он.— Ведь вы, я думаю, не фантазия и не сон! В мертвецы, что ли, вы играть пожаловали? Объяснитесь, батюшка!
Гость зашевелился, улыбнулся и начал осторожно: «Сколько я вижу, вас, прежде всего, даже поражает, что я пришел в такой час и — при особенных таких обстоятельствах-с... Так что, помня всё прежнее и то, как мы расстались-с,— мне даже теперь странно-с... А впрочем, я даже и не намерен был заходить-с, и если уж так вышло, то — нечаянно-с...»
— Как нечаянно! да я вас из окна видел, как вы на цыпочках через улицу перебегали!
— Ах, вы видели! — ну так вы, пожалуй, теперь больше моего про всё это знаете-с! Но я вас только раздражаю... Вот тут что-с: я приехал сюда уже недели с три, по своему делу... Я ведь Павел Павлович Трусоцкий, вы ведь меня сами признали-с. Дело мое в том, что я хлопочу о моем перемещении в другую губернию и в другую службу-с и на место с значительным повышением... Но, впрочем, всё это тоже не то-с!.. Главное, если хотите, в том, что я здесь слоняюсь вот уже третью неделю и, кажется, сам затягиваю мое дело нарочно, то есть о перемещении-то-с, и, право, если даже оно и выйдет, то я, чего доброго, и сам забуду, что оно вышло-с, и не выеду из вашего Петербурга в моем настроении. Слоняюсь, как бы потеряв свою цель и как бы даже радуясь, что ее потерял — в моем настроении-с...
— В каком это настроении? — хмурился Вельчанинов.
Гость поднял на него глаза, поднял шляпу и уже с твердым достоинством указал на креп.
— Да — вот-с в каком настроении!
Вельчанинов тупо смотрел то на креп, то в лицо гостю. Вдруг румянец залил мгновенно его щеки, и он заволновался ужасно.
— Неужели Наталья Васильевна!
— Она-с! Наталья Васильевна! В нынешнем марте... Чахотка и почти вдруг-с, в какие-нибудь два-три месяца! И я остался — как вы видите!
Проговорив это, гость в сильном чувстве развел руки в обе стороны, держа в левой на отлете свою шляпу с крепом, и глубоко наклонил свою лысую голову, секунд по крайней мере на десять.
Этот вид и этот жест вдруг как бы освежили Вельчанинова; насмешливая и даже задирающая улыбка скользнула по его губам,— но покамест на одно только мгновение: известие о смерти этой дамы (с которой он был так давно знаком и так давно уже успел позабыть ее) произвело на него теперь до неожиданности потрясающее впечатление.
— Возможно ли это! — бормотал он первые попавшиеся на язык слова.— И почему же вы прямо не зашли и не объявили?
— Благодарю вас за участие, вижу и ценю его, несмотря...
— Несмотря?
— Несмотря на столько лет разлуки, вы отнеслись сейчас к моему горю, и даже ко мне, с таким совершенным участием, что я, разумеется, ощущаю благодарность. Вот это только я и хотел заявить-с. И не то чтобы я сомневался в друзьях моих, я и здесь, даже сейчас, могу отыскать самых искренних друзей-с (взять только одного Степана Михайловича Багаутова), но ведь нашему с вами, Алексей Иванович, знакомству (пожалуй, дружбе — ибо с признательностию вспоминаю) прошло девять лет-с, к нам вы не возвращались, писем обоюдно не было...
Гость пел, как по нотам, но всё время, пока изъяснялся, глядел в землю, хотя, конечно, всё видел и вверху. Но и хозяин уже успел немного сообразиться.
С некоторым весьма странным впечатлением, всё более и более усиливавшимся, прислушивался и приглядывался он к Павлу Павловичу, и вдруг, когда тот приостановился,— самые пестрые и неожиданные мысли неожиданно хлынули в его голову.
— Да отчего же я вас всё не узнавал до сих пор? — вскричал он оживляясь.— Ведь мы раз пять на улице сталкивались!
— Да; и я это помню; вы мне всё попадались-с,— раза два, даже, пожалуй, и три...
— То есть — это вы мне всё попадались, а не я вам!
Вельчанинов встал и вдруг громко и совсем неожиданно засмеялся. Павел Павлович приостановился, посмотрел внимательно, но тотчас же опять стал продолжать:
— А что вы меня не признали, то, во-первых, могли позабыть-с, и, наконец, у меня даже оспа была в этот срок и оставила некоторые следы на лице.
— Оспа? Да ведь и в самом же деле у него оспа была! да как это вас...
— Угораздило? Мало ли чего не бывает, Алексей Иванович; нет-нет да и угораздит!
— Только все-таки это ужасно смешно. Ну, продолжайте, продолжайте,— друг дорогой!
— Я же хоть и встречал тоже вас-с...
— Стойте! Почему вы сказали сейчас “угораздило”? Я хотел гораздо вежливей выразиться. Ну, продолжайте, продолжайте!
Почему-то ему всё веселее и веселее становилось. Потрясающее впечатление совсем заменилось другим. Он быстрыми шагами ходил по комнате взад и вперед.
— Я же хоть и встречал тоже вас-с и даже, отправляясь сюда, в Петербург, намерен был непременно вас здесь поискать, но, повторяю, я теперь в таком настроении духа... и так умственно разбит с самого с марта месяца...
— Ах да! разбит с марта месяца... Постойте, вы не курите?
— Я ведь, вы знаете, при Наталье Васильевне...
— Ну да, ну да; а с марта-то месяца?
— Папиросочку разве.
— Вот папироска; закуривайте и — продолжайте! продолжайте, вы ужасно меня...
И закурив сигару, Вельчанинов быстро уселся опять на постель. Павел Павлович приостановился.
— Но в каком вы сами-то, однако же, волнении, здоровы ли вы-с?
— Э, к черту об моем здоровье! — обозлился вдруг Вельчанинов.— Продолжайте!
С своей стороны гость, смотря на волнение хозяина, становился довольнее и самоувереннее.
— Да что продолжать-то-с? — начал он опять.— Представьте вы себе, Алексей Иванович, во-первых, человека убитого, то есть не просто убитого, а, так сказать, радикально; человека, после двадцатилетнего супружества переменяющего жизнь и слоняющегося по пыльным улицам без соответственной цели, как бы в степи, чуть не в самозабвении, и в этом самозабвении находящего даже некоторое упоение. Естественно после того, что я и встречу иной раз знакомого или даже истинного друга, да и обойду нарочно, чтоб не подходить к нему в такую минуту, самозабвения-то то есть. А в другую минуту — так всё припомнишь и так возжаждешь видеть хоть какого-нибудь свидетеля и соучастника того недавнего, но невозвратимого прошлого, и так забьется при этом сердце, что не только днем, но и ночью рискнешь броситься в объятия друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить в четвертом часу-с. Я вот только в часе ошибся, но не в дружбе; ибо в сию минуту слишком вознагражден-с. А насчет часу, право, думал, что лишь только двенадцатый, будучи в настроении. Пьешь собственную грусть и как бы упиваешься ею. И даже не грусть, а именно новосостояние-то это и бьет по мне...
— Как вы, однако же, выражаетесь! — как-то мрачно заметил Вельчанинов, ставший вдруг опять ужасно серьезным.
— Да-с, странно и выражаюсь-с...
— А вы... не шутите?
— Шучу! — воскликнул Павел Павлович в скорбном недоумении,— и в ту минуту, когда возвещаю...
— Ах, замолчите об этом, прошу вас!
Вельчанинов встал и опять зашагал по комнате.
Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но Вельчанинов крикнул: “Сидите, сидите!” — и тот тотчас же послушно опустился в кресла.
— А как, однако же, вы переменились! — заговорил опять Вельчанинов, вдруг останавливаясь перед ним — точно как бы внезапно пораженный этой мыслию.— Ужасно переменились! Чрезвычайно! Совсем другой человек!
— Не мудрено-с: девять лет-с.
— Нет-нет-нет, не в годах дело! вы наружностию еще не бог знает как изменились; вы другим изменились!
— Тоже, может быть, девять лет-с.
— Или с марта месяца!
— Хе-хе,— лукаво усмехнулся Павел Павлович,— у вас игривая мысль какая-то... Но, если осмелюсь,— в чем же собственно изменение-то?
— Да чего тут! Прежде был такой солидный и приличный Павел Павлович, такой умник Павел Павлович, а теперь — совсем vaurien1 Павел Павлович!

1 Здесь: повеса (франц.).

Он был в той степени раздражения, в которой самые выдержанные люди начинают иногда говорить лишнее.
— Vaurien! вы находите? И уж больше не умник? Не умник? — с наслаждением хихикал Павел Павлович.
— Какой черт умник! Теперь, пожалуй, и совсем умный.
“Я нагл, а эта каналья еще наглее! И... и какая у него цель?” — всё думал Вельчанинов.
— Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! — заволновался вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах.— Да ведь нам что? Ведь не в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы — два бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и, так сказать, в полнейшей искренности сошлись и вспоминаем обоюдно ту драгоценную связь, в которой покойница составляла такое драгоценнейшее звено нашей дружбы!
И он как бы до того увлекся восторгом своих чувств, что склонил опять, по-давешнему, голову, лицо же закрыл теперь шляпой. Вельчанинов с отвращением и с беспокойством приглядывался.
«А что, если это просто шут? — мелькнуло в его голове.— Но н-нет, н-нет! кажется, он не пьян,— впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да хотя бы и пьян,— всё на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется этой каналье?»
— Помните, помните,— выкрикивал Павел Павлович, помаленьку отнимая шляпу и как бы всё сильнее и сильнее увлекаясь воспоминаниями,— помните ли вы наши загородные поездки, наши вечера и вечеринки с танцами и невинными играми у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича? А наши вечерние чтения втроем? А наше первое с вами знакомство, когда вы вошли ко мне утром, для справок по вашему делу, и стали даже кричать-с, и вдруг вышла Наталья Васильевна, и через десять минут вы уже стали нашим искреннейшим другом дома ровно на целый год-с — точь-в-точь как в “Провинциалке”, пиесе господина Тургенева...
Вельчанинов медленно прохаживался, смотрел в землю, слушал с нетерпением и отвращением, но — сильно слушал.
— Мне и в голову не приходила “Провинциалка”,— перебил он, несколько теряясь,— и никогда вы прежде не говорили таким пискливым голосом и таким... не своим слогом. К чему это?
— Я действительно прежде больше молчал-с, то есть был молчаливее-с,— поспешно подхватил Павел Павлович,— вы знаете, я прежде больше любил слушать, когда заговаривала покойница. Вы помните, как она разговаривала, с каким остроумием-с... А насчет “Провинциалки” и собственно насчет Ступендьева,— то вы и тут правы, потому что мы это сами потом, с бесценной покойницей в иные тихие минуты вспоминая о вас-с, когда вы уже уехали,— приравнивали к этой театральной пиесе нашу первую встречу... потому что ведь и в самом деле было похоже-с. А собственно уж насчет Ступендьева...
— Какого это Ступендьева, черт возьми! — закричал Вельчанинов и даже топнул ногой, совершенно уже смутившись при слове “Ступендьев”, по поводу некоторого беспокойного воспоминания, замелькавшего в нем при этом слове.
— А Ступендьев — это роль-с, театральная роль, роль мужа в пиесе “Провинциалка”,— пропищал сладчайшим голоском Павел Павлович,— но это уже относится к другому разряду дорогих и прекрасных наших воспоминаний, уже после вашего отъезда, когда Степан Михайлович Багаутов подарил нас своею дружбою, совершенно как вы-с, и уже на целых пять лет.
— Багаутов? Что такое? Какой Багаутов? — как вкопанный остановился вдруг Вельчанинов.
— Багаутов, Степан Михайлович, подаривший нас своею дружбою ровно через год после вас и... подобно вам-с.
— Ах, боже мой, ведь я же это знаю!— вскрикнул Вельчанинов, сообразив наконец.— Багаутов! да ведь он же служил у вас...
— Служил, служил! при губернаторе! Из Петербурга, самого высшего общества изящнейший молодой человек! — в решительном восторге выкрикивал Павел Павлович.
— Да-да-да! Что ж я! ведь и он тоже...
— И он тоже, и он тоже! — в том же восторге вторил Павел Павлович, подхватив неосторожное словцо хозяина,— и он тоже! И вот тут-то мы и играли “Провинциалку”, на домашнем театре, у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича,— Степан Михайлович — графа, я — мужа, а покойница — провинциалку,— но только у меня отняли роль мужа по настоянию покойницы, так что я и не играл мужа, будто бы по неспособности-с...
— Да какой черт вы Ступендьев! Вы прежде всего Павел Павлович Трусоцкий, а не Ступендьев! — грубо, не церемонясь и чуть не дрожа от раздражения, проговорил Вельчанинов.— Только позвольте: этот Багаутов здесь, в Петербурге; я сам его видел, весной видел! Что ж вы к нему-то тоже не идете?
— Каждый божий день захожу, вот уже три недели-с. Не принимают! Болен, не может принять! И представьте, из первейших источников узнал, что ведь и вправду чрезвычайно опасно болен! Этакой-то шестилетний друг! Ах, Алексей Иванович, говорю же вам и повторяю, что в таком настроении иногда провалиться сквозь землю желаешь, даже взаправду-с; а в другую минуту так бы, кажется, взял да и обнял, и именно кого-нибудь вот из прежних-то этих, так сказать, очевидцев и соучастников, и единственно для того только, чтоб заплакать, то есть совершенно больше ни для чего, как чтоб только заплакать!..
— Ну, однако же, довольно с вас на сегодня, ведь так? — резко проговорил Вельчанинов.
— Слишком, слишком довольно! — тотчас же поднялся с места Павел Павлович.— Четыре часа, и, главное, я вас так эгоистически потревожил...
— Слушайте же: я к вам сам зайду, непременно, и тогда уж надеюсь... Скажите мне прямо, откровенно скажите: вы не пьяны сегодня?
— Пьян? Ни в одном глазу...
— Не пили перед приходом или раньше?
— Знаете, Алексей Иванович, у вас совершенная лихорадка-с.
— Завтра же зайду, утром, до часу...
— И давно уже замечаю, что вы почти как в бреду с наслаждением перебивал и налегал на эту тему
Павел Павлович.— Мне так, право, совестно, что я моею неловкостию... но иду, иду! А вы лягте-ка и засните-ка!
— А что ж вы не сказали, где живете? — спохватился и закричал ему вдогонку Вельчанинов.
— А разве не сказал-с? в Покровской гостинице...
— В какой еще Покровской гостинице?
— Да у самого Покрова, тут, в переулке-с,— вот забыл, в каком переулке, да и номер забыл, только близ самого Покрова...
— Отыщу!
— Милости просим дорогого гостя.
Он уже выходил на лестницу.
— Стойте! — крикнул опять Вельчанинов.— Вы не удерете?
— То есть как “удерете”? — вытаращил глаза Павел Павлович, поворачиваясь и улыбаясь с третьей ступеньки.
Вместо ответа Вельчанинов шумно захлопнул дверь, тщательно запер ее и насадил в петлю крюк. Воротясь в комнату, он плюнул, как бы чем-нибудь опоганившись.
Простояв минут пять неподвижно среди комнаты, он бросился на постель, совсем уже не раздеваясь, и в один миг заснул. Забытая свечка так и догорела до конца на столе.

PAVEL PAVLOVIČ TRUSOTSKIJ

Rimase senza parole, così su due piedi. I due se ne stavano uno di fronte all’altro, sulla soglia, e si guardavano immobili negli occhi. Passarono alcuni istanti, e all’improvviso… Velchaninov riconobbe il suo ospite!
Allo stesso tempo anche l’ospite, a quanto pare, intuì che Velchaninov lo aveva riconosciuto senza ombra di dubbio: lo si intuì dal suo sguardo. In un istante tutto il suo volto sembrò sciogliersi in un sorriso dolcissimo.
— Ho forse l’onore di parlare con Aleksej Ivanovič? — cantilenò quasi con voce dolcissima e del tutto inadatta alla situazione, al punto da risultare comica.
— Ma lei è davvero Pavel Pavlovič Trusotskij? — disse infine Velchaninov con aria perplessa.
— Ci siamo conosciuti circa nove anni fa a T., e — se mi permette di ricordarlo — eravamo in rapporti amichevoli.
— Sì... diciamo pure... ma — sono ormai le tre, e lei ha passato ben dieci minuti a cercare di capire se la mia porta fosse chiusa a chiave o meno...
«Tre ore!» — esclamò l’ospite, tirando fuori l’orologio e mostrandosi persino dolorosamente sorpreso — «Esatto: tre! Mi scusi, Aleksej Ivanovič, avrei dovuto capirlo appena entrato; ne sono persino imbarazzato. Verrò a spiegarmi nei prossimi giorni, ma ora...»
— Eh, no! Se proprio deve spiegarsi, perché non lo fa subito! — intervenne Velchaninov. — La prego, entri pure, varchi la soglia; nelle stanze. Lei, ovviamente, aveva intenzione di entrare nelle stanze, e non è venuto qui di notte solo per provare le serrature...
Era agitato e allo stesso tempo come smarrito, e sentiva di non riuscire a ragionare. Gli venne persino vergogna: né misteri, né pericoli — di tutta quella fantasmagoria non era rimasto nulla; era apparsa solo la figura sciocca di un certo Pavel Pavlovič. Ma, del resto, non riusciva affatto a credere che fosse così semplice; aveva un vago e timoroso presentimento. Dopo aver fatto accomodare l’ospite sulle poltrone, si sedette impaziente sul proprio letto, a un passo dalle poltrone, si chinò in avanti, appoggiò i palmi delle mani sulle ginocchia e attese con irritazione che l’altro parlasse. Lo scrutava avidamente, cercando di ricordarsene. Ma era strano: l’altro taceva, senza sembrare affatto rendersi conto di dover «per forza» parlare immediatamente; al contrario, guardava il padrone con uno sguardo che sembrava in attesa di qualcosa. Forse era semplicemente intimidito, provando inizialmente un certo imbarazzo, come un topo in una trappola; ma Velchaninov si arrabbiò.
— Ma che le viene in mente! — esclamò.— Dopotutto, immagino che lei non sia né un’illusione né un sogno! È venuto qui per recitare la parte dei morti, forse? Si spieghi, padre!
L’ospite si mosse, sorrise e cominciò con cautela: «Da quanto vedo, lei, prima di tutto, è persino sorpreso dal fatto che io sia venuto a un’ora del genere e — in circostanze così particolari... Quindi, ricordando tutto ciò che è successo in passato e come ci siamo lasciati... mi sembra strano anche adesso... Ma del resto, non avevo nemmeno intenzione di passare di qui, e se è andata così, è stato per caso...»
— Come «per caso»! Ma io l’ho vista dalla finestra mentre attraversava la strada in punta di piedi!
— Ah, l’ha visto! — Beh, allora probabilmente ora ne sa più di me di tutta questa faccenda! Ma io la sto solo infastidendo... Ecco di cosa si tratta: sono arrivato qui già da circa tre settimane, per i miei affari... Sono Pavel Pavlovič Trusotskij, lo avete riconosciuto voi stesso. Il fatto è che sto cercando di ottenere il mio trasferimento in un’altra provincia e in un altro servizio, con un posto che comporti un aumento di stipendio significativo... Ma, del resto, nemmeno questo è il punto...! Il punto, se volete, è che me ne vago qui ormai da tre settimane e, a quanto pare, sto ritardando apposta la mia pratica, cioè il trasferimento, e, in verità, anche se andasse in porto, probabilmente mi dimenticherei persino che sia successo e non partirei dalla vostra San Pietroburgo, visto il mio stato d’animo. Me ne vago in giro, come se avessi perso il mio obiettivo e quasi come se fossi persino contento di averlo perso — con il mio umore...
— Che tipo di stato d’animo è questo? — chiese Velchaninov accigliandosi.
L’ospite alzò lo sguardo verso di lui, sollevò il cappello e, con ferma dignità, indicò il crepaccio.
— Sì — ecco, in che stato d’animo!
Velchaninov fissava assente ora il crep, ora il volto dell’ospite. All’improvviso un rossore gli inondò le guance in un istante, e si agitò terribilmente.
— Ma non sarà mica Natal’ja Vasil’evna!
— Proprio lei! Natal’ja Vasil’evna! Lo scorso marzo… La tubercolosi, e quasi all’improvviso, in appena due o tre mesi! E io sono rimasto qui — come potete vedere!
Detto questo, l’ospite, in preda a una forte emozione, allargò le braccia ai lati, tenendo con la mano sinistra il cappello con la falda all’indietro, e chinò profondamente la testa calva, per almeno dieci secondi.
Quell’aspetto e quel gesto sembrarono improvvisamente rinvigorire Velchaninov; un sorriso beffardo e persino provocatorio gli sfiorò le labbra, ma solo per un istante: la notizia della morte di quella signora (che conosceva da così tanto tempo e che aveva già da tempo dimenticato) gli fece ora un’impressione sconvolgente, al di là di ogni aspettativa.
— È possibile? — mormorò, pronunciando le prime parole che gli vennero in mente. — E perché non siete entrati direttamente per annunciarlo?
— La ringrazio per la sua partecipazione, la vedo e la apprezzo, nonostante...
— Nonostante?
— Nonostante tanti anni di separazione, lei ha reagito al mio dolore, e persino nei miei confronti, con una partecipazione così sincera che, naturalmente, ne sono grata. Ecco, era proprio questo che volevo dire. E non è che dubiti dei miei amici, qui, anche adesso, posso trovare gli amici più sinceri (basti pensare a Stepan Michajlovič Bagautov), ma dal momento in cui, Aleksej Ivanovič, la nostra conoscenza (o forse amicizia — poiché ne ricordo con gratitudine) dura ormai da nove anni, lei non è più tornato da noi, non ci siamo scambiati lettere...
L’ospite cantava come se leggesse lo spartito, ma per tutto il tempo in cui parlava teneva lo sguardo fisso a terra, sebbene, naturalmente, vedesse tutto anche in alto. Ma anche il padrone di casa aveva già avuto modo di farsi un’idea.
Con una sensazione piuttosto strana, che si faceva sempre più intensa, ascoltava e osservava attentamente Pavel Pavlovič, e all’improvviso, quando questi si interruppe, i pensieri più disparati e inaspettati gli affluirono improvvisamente alla mente.
— Ma come mai non l’ho riconosciuto fino ad ora? — esclamò animandosi. — Ci siamo incontrati almeno cinque volte per strada!
— Sì; me lo ricordo; mi è capitato di incontrarla un paio di volte, anzi, forse anche tre...
— Cioè… è lei che mi è sempre capitato, e non io a lei!
Velchaninov si alzò e improvvisamente scoppiò in una risata forte e del tutto inaspettata. Pavel Pavlovič si fermò, lo guardò attentamente, ma subito dopo riprese a parlare:
— E per quanto riguarda il fatto che non mi abbia riconosciuto, beh, innanzitutto potrebbe averlo dimenticato, e poi, in quel periodo avevo persino il vaiolo, che mi ha lasciato alcuni segni sul viso.
— Il vaiolo? Ma in effetti aveva davvero avuto il vaiolo! Ma come mai non l’ha...
— È capitato per caso? Di tutto può succedere, Aleksej Ivanovič; prima o poi capita!
— Comunque sia, è terribilmente divertente. Beh, continui, continui, — caro amico!
— Anch’io, del resto, l’ho incontrato...
— Un momento! Perché ha detto proprio ora «è capitato»? Volevo esprimermi in modo molto più cortese. Beh, continui, continui!
Per qualche motivo si sentiva sempre più allegro. L’impressione sconvolgente era stata completamente sostituita da un’altra. Camminava a passi veloci avanti e indietro per la stanza.
— Anch’io, del resto, l’avevo incontrata e, proprio mentre partivo per venire qui a San Pietroburgo, avevo intenzione di cercarla assolutamente, ma, le ripeto, ora sono in uno stato d’animo tale… e sono così mentalmente distrutto fin dal mese di marzo…
— Ah sì! A pezzi da marzo... Un momento, lei non fuma?
— Beh, lo sa, con Natalia Vasilievna...
— Ma sì, ma sì; e dal mese di marzo?
— Solo qualche sigaretta.
— Ecco una sigaretta; accendila e... continua! Continua, mi stai facendo una gran...
E dopo aver acceso il sigaro, Velchaninov si sedette di nuovo in fretta sul letto. Pavel Pavlovič si interruppe.
— Ma in che stato d’animo si trova, dopotutto? Sta bene?
— Ehi, al diavolo la mia salute! — sbottò improvvisamente Velchaninov. — Continui!
Da parte sua, l’ospite, vedendo l’agitazione del padrone di casa, diventava sempre più soddisfatto e sicuro di sé.
— Ma cosa c’è da continuare? — ricominciò. — Immagini, Aleksej Ivanovič, innanzitutto, un uomo ucciso, cioè non semplicemente ucciso, ma, per così dire, in modo radicale; un uomo che, dopo vent’anni di matrimonio, cambia vita e vaga per le strade polverose senza una meta precisa, come se fosse nella steppa, quasi in uno stato di oblio di sé, e in questo oblio trova persino un certo piacere. Naturalmente, capita che a volte incontri un conoscente o persino un vero amico, e lo evito apposta per non avvicinarmi a lui in un momento del genere, cioè di oblio di sé. E in un altro momento — ti ricorderai di tutto e desidererai così tanto vedere almeno un testimone e un complice di quel passato recente, ma irrimediabilmente perduto, e il cuore batte così forte che non solo di giorno, ma anche di notte rischieresti di gettarti tra le braccia dell’amico, anche se per farlo dovessi svegliarlo apposta alle quattro del mattino. Ho sbagliato solo sull’ora, ma non sull’amicizia; poiché in questo preciso istante sono più che ricompensato. E per quanto riguarda l’ora, in verità pensavo che fosse appena mezzogiorno, essendo in uno stato d’ . Bevi la tua stessa malinconia e, per così dire, te ne inebri. E non è nemmeno la malinconia, ma proprio questo nuovo stato d’animo che mi colpisce...
— Ma come si esprime, però! — osservò in tono cupo Velchaninov, che improvvisamente era tornato a essere terribilmente serio.
— Sì, mi esprimo in modo strano...
— E lei... non sta scherzando?
— Sto scherzando! — esclamò Pavel Pavlovič con triste perplessità, — e proprio nel momento in cui lo annuncio...
— Ah, smettetela di parlarne, vi prego!
Velchaninov si alzò e ricominciò a camminare avanti e indietro per la stanza.
Passarono così circa cinque minuti. Anche l’ospite stava per alzarsi, ma Velchaninov esclamò: «Rimanga seduto, rimanga seduto!» — e lui si lasciò immediatamente ricadere obbediente sulla poltrona.
— Ma come è cambiato, però! — riprese a parlare Velchaninov, fermandosi improvvisamente davanti a lui, come se fosse stato colto di sorpresa da quel pensiero. — È cambiato terribilmente! In modo straordinario! È una persona completamente diversa!
— Non c’è da stupirsi: sono passati nove anni.
— No, no, no, non è una questione di anni! Esteriormente non è che sia cambiato poi così tanto; è dentro di te che sei cambiato!
— Anche in questo, forse, sono passati nove anni.
— O forse da marzo!
— Eh-eh — sorrise maliziosamente Pavel Pavlovič — avete un pensiero piuttosto giocoso... Ma, se posso permettermi, in cosa consiste esattamente questo cambiamento?
— Ma che c’è da dire! Prima c’era un Pavel Pavlovič così solido e perbene, un Pavel Pavlovič così intelligente, e ora — un vero e proprio vaurien1 Pavel Pavlovič!

1 Qui: libertino (franc.).

Era talmente irritato che anche le persone più composte a volte iniziano a dire cose di troppo.
— Un vaurien! È così che la vede? E non è più un tipo in gamba? Non è più un tipo in gamba? — ridacchiava con gusto Pavel Pavlovič.
— Che diavolo di furbacchione! Ora, a quanto pare, è proprio intelligente.
«Io sono sfacciato, ma questo mascalzone lo è ancora di più! E... e quale sia il suo scopo?» — continuava a pensare Velchaninov.
— Ah, carissimo, ah, inestimabile Aleksej Ivanovič! — si agitò improvvisamente l’ospite e si dimenò sulla poltrona.— Ma che ci importa? Dopotutto non siamo più in società, non siamo più nella splendida alta società! Noi siamo due amici di vecchia data, sincerissimi, e, per così dire, ci siamo ritrovati nella più completa sincerità e ricordiamo entrambi quel legame prezioso, in cui la defunta costituiva un anello così prezioso della nostra amicizia!
E lui, come se fosse stato travolto dall’entusiasmo dei propri sentimenti, chinò di nuovo il capo, come aveva fatto poco prima, coprendosi questa volta il viso con il cappello. Velchaninov lo osservava con disgusto e inquietudine.
«E se fosse solo uno scherzo? — gli balenò in mente.— Ma n-no, n-no! Sembra che non sia ubriaco, — del resto, forse lo è; ha il viso arrossato. Ma anche se fosse ubriaco, — non cambierebbe nulla. Con che intento si avvicina? Cosa vuole questo mascalzone?»
— Ricordate, ricordate — esclamava Pavel Pavlovič, togliendosi lentamente il cappello e lasciandosi trasportare sempre più dai ricordi — ricordate le nostre gite fuori porta, le nostre serate e le feste con balli e giochi innocenti a casa di Sua Eccellenza, l’ospitale Semen Semenovič? E le nostre letture serali in tre? E il nostro primo incontro, quando siete entrato da me quella mattina per chiedere informazioni sul vostro caso, e avete persino cominciato a gridare, e all’improvviso è uscita Natal’ja Vasil’evna, e dieci minuti dopo eravate già diventato il nostro più sincero amico di casa per un anno intero — proprio come in “La provinciala”, l’opera teatrale del signor Turgenev...
Velchaninov camminava lentamente, guardava a terra, ascoltava con impazienza e disgusto, ma — ascoltava con grande attenzione.
— Non mi era nemmeno passata per la testa «La provinciale», — lo interruppe, un po’ smarrito, — e lei non ha mai parlato prima con una voce così stridula e con uno stile così... insolito. A che serve tutto questo?
— In effetti prima stavo più in silenzio, cioè ero più taciturno — ribatté frettolosamente Pavel Pavlovič —, sa, prima mi piaceva di più ascoltare quando parlava la defunta. Si ricorda come parlava, con quale arguzia... E per quanto riguarda «La provinciale» e, in particolare, Stupendev, anche in questo ha ragione, perché poi noi stessi, in altri momenti tranquilli, ricordando di lei insieme alla nostra inestimabile defunta, quando lei se n’era già andato, abbiamo paragonato il nostro primo incontro a quella pièce teatrale... perché, in effetti, era proprio così. E per quanto riguarda proprio Stupendev...
— Ma quale Stupendev, per l’amor del cielo! — esclamò Velchaninov, battendo persino il piede, ormai completamente imbarazzato alla parola «Stupendev», a causa di un ricordo inquietante che gli era balenato in mente sentendo quella parola.
— E Stupendev è un personaggio, un ruolo teatrale, il ruolo del marito nella commedia «La provinciale»,— squittì con voce dolcissima Pavel Pavlovič, — ma questo appartiene già a un’altra categoria dei nostri cari e meravigliosi ricordi, già dopo la vostra partenza, quando Stepan Michailovič Bagautov ci ha onorato della sua amicizia, proprio come voi, e per ben cinque anni.
— Bagautov? Che cosa significa? Quale Bagautov? — si fermò di colpo, come inchiodato, Velchaninov.
— Bagautov, Stepan Mikhailovich, che ci ha regalato la sua amicizia esattamente un anno dopo di lei e... proprio come lei.
— Ah, mio Dio, ma lo so bene! — esclamò Velchaninov, capendo finalmente. — Bagautov! Ma lui era al vostro servizio...
— Ha prestato servizio, certo! Presso il governatore! Da San Pietroburgo, un giovanissimo uomo raffinatissimo, della più alta società! — esclamò Pavel Pavlovič con deciso entusiasmo.
— Sì, sì, sì! E io che dire! Anche lui...
— Anche lui, anche lui! — gli fece eco Pavel Pavlovič con lo stesso entusiasmo, riprendendo la parola imprudente del padrone di casa — anche lui! Ed è proprio lì che abbiamo recitato “La provinciale”, nel teatro casalingo di Sua Eccellenza il gentilissimo Semen Semenovič,— Stepan Mikhailovich interpretava il conte, io il marito e la defunta la provinciale — ma mi tolsero la parte del marito su insistenza della defunta, così non recitai il marito, apparentemente per incapacità...
— Ma che diavolo di Stupendev è lei! Lei è innanzitutto Pavel Pavlovič Trusotskij, non Stupendiev! — disse Velchaninov in modo brusco, senza tanti complimenti e quasi tremando per l’irritazione. — Ma mi permetta: questo Bagautov è qui, a San Pietroburgo; l’ho visto io stesso, l’ho visto in primavera! Perché non va anche lei da lui?
— Ci vado ogni santo giorno, ormai da tre settimane. Non mi riceve! È malato, non può ricevermi! E immagini un po’, ho saputo da fonti di prim’ordine che in effetti è gravemente malato! Un amico di ben sei anni! Ah, Aleksej Ivanovič, glielo dico e glielo ripeto, che in uno stato d’animo del genere a volte vorresti sprofondare nella terra, anche sul serio; mentre un attimo dopo ti verrebbe voglia di abbracciare qualcuno, proprio uno di quei vecchi testimoni e complici, per così dire, e solo per piangere, cioè assolutamente per nient’altro che per piangere!..
— Beh, comunque, per oggi basta così, vero? — disse bruscamente Velchaninov.
— Più che abbastanza, più che abbastanza! — Pavel Pavlovič si alzò immediatamente dal suo posto. — Sono le quattro, e, soprattutto, l’ho disturbato in modo così egoistico...
— Ascolti: verrò io stesso da lei, senza dubbio, e allora spero... Mi dica chiaramente, mi dica in tutta sincerità: oggi non è ubriaco?
— Ubriaco? Neanche un briciolo...
— Non ha bevuto prima di venire o in precedenza?
— Sa, Aleksej Ivanovič, lei ha proprio la febbre.
— Verrò domani, al mattino, prima dell’una...
— È da un po’ che noto che, quasi come in preda al delirio, mi interrompeva con piacere e insisteva su questo argomento
Pavel Pavlovič.— Mi dispiace davvero tanto di averla messa in imbarazzo con la mia goffaggine... ma vado, vado! E lei si metta a letto e cerchi di dormire un po’!
— Ma perché non mi ha detto dove abita? — si ricordò all’improvviso e gli gridò dietro Velchaninov.
— Ma non l’ho forse detto? All’albergo Pokrovskaya...
— In quale albergo Pokrovskaja?
— Proprio vicino alla chiesa di Pokrov, qui, in un vicolo... ecco, ho dimenticato in quale vicolo, e ho dimenticato anche il numero, ma è proprio vicino alla chiesa di Pokrov...
— Lo troverò!
— Benvenuto, caro ospite.
Stava già uscendo sulla scala.
— Aspetti! — gridò di nuovo Velchaninov. — Non se ne andrà, vero?
— Cioè, come “scapperà”? — sgranò gli occhi Pavel Pavlovič, voltandosi e sorridendo dal terzo gradino.
Invece di rispondere, Velchaninov sbatté rumorosamente la porta, la chiuse accuratamente a chiave e inserì il gancio nella cerniera. Tornando nella stanza, sputò, come se si fosse sporcato di qualcosa.
Dopo essere rimasto immobile al centro della stanza per circa cinque minuti, si gettò sul letto senza nemmeno spogliarsi e in un attimo si addormentò. La candela dimenticata continuò a bruciare fino alla fine sul tavolo.