Capitolo Quattro

ЖЕНА, МУЖ И ЛЮБОВНИК

Он спал очень крепко и проснулся ровно в половине десятого; мигом приподнялся, сел на постель и тотчас же начал думать о смерти “этой женщины”.
Потрясающее вчерашнее впечатление при внезапном известии об этой смерти оставило в нем какое-то смятение и даже боль. Это смятение и боль были только заглушены в нем на время одной странной идеей вчера, при Павле Павловиче. Но теперь, при пробуждении, всё, что было девять лет назад, предстало вдруг перед ним с чрезвычайною яркостью.
Эту женщину, покойную Наталью Васильевну, жену “этого Трусоцкого”, он любил и был ее любовником, когда по своему делу (и тоже по поводу процесса об одном наследстве) он оставался в Т. целый год,— хотя собственно дело и не требовало такого долгого срока его присутствия; настоящей же причиной была эта связь. Связь и любовь эта до того сильно владели им, что он был как бы в рабстве у Натальи Васильевны и, наверно, решился бы тотчас на что-нибудь даже из самого чудовищного и бессмысленного, если б этого потребовал один только малейший каприз этой женщины. Ни прежде, ни потом никогда не было с ним ничего подобного. В конце года, когда разлука была уже неминуема, Вельчанинов был в таком отчаянии при приближении рокового срока,— в отчаянии, несмотря на то что разлука предполагалась на самое короткое время,— что предложил Наталье Васильевне похитить ее, увезти от мужа, бросить всё и уехать с ним за границу навсегда. Только насмешки и твердая настойчивость этой дамы (вполне одобрявшей этот проект вначале, но, вероятно, только от скуки или чтобы посмеяться) могли остановить его и понудить уехать одного. И что же? Не прошло еще двух месяцев после разлуки, как он в Петербурге уже задавал себе тот вопрос, который так и остался для него навсегда не разрешенным: любил ли в самом деле он эту женщину, или всё это было только одним “наваждением”? И вовсе не от легкомыслия или под влиянием начавшейся в нем новой страсти зародился в нем этот вопрос: в эти первые два месяца в Петербурге он был в каком-то исступлении и вряд ли заметил хоть одну женщину, хотя тотчас же пристал к прежнему обществу и успел увидеть сотню женщин. Впрочем, он отлично хорошо знал, что очутись он тотчас опять в Т., то немедленно подпадет снова под всё гнетущее обаяние этой женщины, несмотря на все зародившиеся вопросы. Даже пять лет спустя он был в том же самом убеждении. Но пять лет спустя он уже признавался в этом себе с негодованием и даже об самой “женщине этой” вспоминал с ненавистью. Он стыдился своего т-ского года; он не мог понять даже возможности такой “глупой” страсти для него, Вельчанинова! Все воспоминания об этой страсти обратились для него в позор; он краснел до слез и мучился угрызениями. Правда, еще через несколько лет он уже несколько успел себя успокоить он постарался всё это забыть — и почти успел. И вот вдруг девять лет спустя, всё это так внезапно и странно воскресает перед ним опять после вчерашнего известия о смерти Натальи Васильевны.
Теперь, сидя на своей постели, с смутными мыслями, беспорядочно толпившимися в его голове, он чувствовал и сознавал ясно только одно,— что, несмотря на всё вчерашнее “потрясающее впечатление” при этом известии, он все-таки очень спокоен насчет того, что она умерла. “Неужели я о ней даже и не пожалею?” — спрашивал он себя. Правда, он уже не ощущал к ней теперь ненависти и мог беспристрастнее, справедливее судить о ней. По его мнению, уже давно, впрочем, сформировавшемуся в этот девятилетний срок разлуки, Наталья Васильевна принадлежала к числу самых обыкновенных провинциальных дам из “хорошего” провинциального общества, и — “кто знает, может, так оно и было, и только я один составил из нее такую фантазию?” Он, впрочем, всегда подозревал, что в этом мнении могла быть и ошибка; почувствовал это и теперь. Да и факты противоречили; этот Багаутов был несколько лет тоже с нею в связи и, кажется, тоже “под всем обаянием”. Багаутов, действительно, был молодой человек из лучшего петербургского общества и, так как он “человек пустейший” (говорил об нем Вельчанинов), то, стало быть, мог сделать свою карьеру только в одном Петербурге. Но вот, однако же, он пренебрег Петербургом, то есть главнейшею своею выгодою, и потерял же пять лет в Т. единственно для этой женщины! Да и воротился наконец в Петербург, может, потому только, что и его тоже выбросили, как “старый, изношенный башмак”. Значит, было же в этой женщине что-то такое необыкновенное — дар привлечения, порабощения и владычества!
А между тем, казалось бы, она и средств не имела, чтобы привлекать и порабощать: “собой была даже и не так чтобы хороша; а может быть, и просто нехороша”. Вельчанинов застал ее уже двадцати восьми лет. Не совсем красивое ее лицо могло иногда приятно оживляться, но глаза были нехороши: какая-то излишняя твердость была в ее взгляде. Она была очень худа. Умственное образование ее было слабое; ум был бесспорный и проницательный, но почти всегда односторонний. Манеры светской провинциальной дамы и при этом, правда, много такту; изящный вкус, но преимущественно в одном только уменье одеться. Характер решительный и владычествующий; примирения наполовину с нею быть не могло ни в чем: “или всё, или ничего”. В делах затруднительных твердость и стойкость удивительные. Дар великодушия и почти всегда с ним же рядом — безмерная несправедливость. Спорить с этой барыней было невозможно: дважды два для нее никогда ничего не значили. Никогда ни в чем не считала она себя несправедливою или виноватою. Постоянные и бесчисленные измены ее мужу нисколько не тяготили ее совести. По сравнению самого Вельчанинова, она была как “хлыстовская богородица”, которая в высшей степени сама верует в то, что она и в самом деле богородица,— в высшей степени веровала и Наталья Васильевна в каждый из своих поступков. Любовнику она была верна — впрочем, только до тех пор, пока он не наскучил. Она любила мучить любовника, но любила и награждать. Тип был страстный, жестокий и чувственный. Она ненавидела разврат, осуждала его с неимоверным ожесточением и — сама была развратна. Никакие факты не могли бы никогда привести ее к сознанию в своем собственном разврате. “Она, наверно, искренно не знает об этом”,— думал Вельчанинов об ней еще в Т. (Заметим мимоходом, сам участвуя в ее разврате). “Это одна из тех женщин,— думал он,— которые как будто для того и родятся, чтобы быть неверными женами. Эти женщины никогда не падают в девицах; закон природы их — непременно быть для этого замужем. Муж — первый любовник, но не иначе, как после венца. Никто ловче и легче их не выходит замуж. В первом любовнике всегда муж виноват. И всё происходит в высшей степени искренно; они до конца чувствуют себя в высшей степени справедливыми и, конечно, совершенно невинными”.
Вельчанинов был убежден, что действительно существует такой тип таких женщин; но зато был убежден, что существует и соответственный этим женщинам тип мужей, которых единое назначение заключается только в том, чтобы соответствовать этому женскому типу. По его мнению, сущность таких мужей состоит в том, чтоб быть, так сказать, “вечными мужьями” или, лучше сказать, быть в жизни только мужьями и более уж ничем. “Такой человек рождается и развивается единственно для того, чтобы жениться, а женившись, немедленно обратиться в придаточное своей жены, даже и в том случае, если б у него случился и свой собственный, неоспоримый характер. Главный признак такого мужа — известное украшение. Не быть рогоносцем он не может, точно так же как не может солнце не светить; но он об этом не только никогда не знает, но даже и никогда не может узнать по самым законам природы”. Вельчанинов глубоко верил, что существуют эти два типа и что Павел Павлович Трусоцкий в Т. был совершенным представителем одного из них. Вчерашний Павел Павлович, разумеется, был не тот Павел Павлович, который был ему известен в Т. Он нашел, что он до невероятности изменился, но Вельчанинов знал, что он и не мог не измениться и что всё было совершенно естественно; господин Трусоцкий мог быть всем тем, чем был прежде, только при жизни жены, а теперь это была только часть целого, выпущенная вдруг на волю, то есть что-то удивительное и ни на что не похожее.
Что же касается до т-ского Павла Павловича, то вот что упомнил о нем и припомнил теперь Вельчанинов:
“Конечно, Павел Павлович в Т. был только муж”, и ничего более. Если, например, он был, сверх того, и чиновник, то единственно потому, что для него и служба обращалась, так сказать, в одну из обязанностей его супружества; он служил для жены и для ее светского положения в Т., хотя и сам по себе был весьма усердным чиновником. Ему было тогда тридцать пять лет и обладал он некоторым состоянием, даже и не совсем маленьким. На службе особенных способностей не выказывал, но не выказывал и неспособности. Водился со всем, что было высшего в губернии, и слыл на прекрасной ноге. Наталью Васильевну в Т. совершенно уважали; она, впрочем, и не очень это ценила, принимая как должное, но у себя умела всегда принять превосходно, причем Павел Павлович был так ею вышколен, что мог иметь облагороженные манеры даже и при приеме самых высших губернских властей. Может быть (казалось Вельчанинову), у него был и ум; но так как Наталья Васильевна не очень любила, когда супруг ее много говорил, то ума и нельзя было очень заметить. Может быть, он имел много прирожденных хороших качеств, равно как и дурных. Но хорошие качества были как бы под чехлом, а дурные поползновения были заглушены почти окончательно. Вельчанинов помнил, например, что у господина Трусоцкого рождалось иногда поползновение посмеяться над своим ближним; но это было ему строго запрещено. Любил он тоже иногда что-нибудь рассказать; но и над этим наблюдалось: рассказать позволялось только что-нибудь понезначительнее и покороче. Он склонен был к приятельскому кружку вне дома и даже — выпить с приятелем; но последнее даже в корень было истреблено. И при этом черта: взглянув снаружи, никто не мог бы сказать, что это муж под башмаком; Наталья Васильевна казалась совершенно послушною женой и даже, может быть, сама была в этом уверена. Могло быть, что Павел Павлович любил Наталью Васильевну без памяти; но заметить этого не мог никто, и даже было невозможно, вероятно, тоже по домашнему распоряжению самой Натальи Васильевны. Несколько раз в продолжение своей т-ской жизни спрашивал себя Вельчанинов: подозревает ли его этот муж хоть сколько-нибудь в связи с своей женой? Несколько раз он спрашивал об этом серьезно Наталью Васильевну и всегда получал в ответ, высказанный с некоторой досадой, что муж ничего не знает, и никогда ничего не может узнать, и что “всё, что есть, совсем не его дело”. Еще черта с ее стороны: над Павлом Павловичем она никогда не смеялась и ни в чем не находила его ни смешным, ни очень дурным, и даже очень бы заступилась за него, если бы кто осмелился оказать ему какую-нибудь неучтивость. Не имея детей, она, естественно, должна была обратиться преимущественно в светскую женщину; но и свой дом был ей необходим. Светские удовольствия никогда не царили над нею вполне, и дома она очень любила заниматься хозяйством и рукодельями. Павел Павлович вспомнил вчера об их семейных чтениях в Т. по вечерам; это бывало: читал Вельчанинов, читал и Павел Павлович; к удивлению Вельчанинова, он очень хорошо умел читать вслух. Наталья Васильевна при этом что-нибудь вышивала и выслушивала чтение всегда спокойно и ровно. Читались романы Диккенса, что-нибудь из русских журналов, а иногда что-нибудь и из “серьезного”. Наталья Васильевна высоко ценила образованность Вельчанинова, но молчаливо, как дело поконченное и решенное, о котором уже нечего больше и говорить; вообще же ко всему книжному и ученому относилась равнодушно, как совершенно к чему-то постороннему, хотя, может бы, и полезному; Павел же Павлович иногда с некоторым жаром.
Т-ская связь порвалась вдруг, достигнув со стороны Вельчанинова самого полного верха и даже почти безумия. Его просто и вдруг прогнали, хотя все устроилось, так что он уехал совершенно не ведая, что уже выброшен “как старый, негодный башмак”. Тут в Т., месяца за полтора до его отбытия, появился один молоденький артиллерийский офицерик, только что выпущенный из корпуса и повадился ездить к Трусоцким; вместо троих очутилось четверо. Наталья Васильевна принимала мальчика благосклонно, но обращалась с ним как с мальчиком. Вельчанинову было решительно ничего невдомек, да и не до того ему было тогда, так как ему вдруг объявили о необходимости разлуки. Одною из сотни причин для непременного и скорейшего его отъезда, выставленных Натальей Васильевной, была и та, что ей показалось, будто она беременна; а потому и естественно, что ему надо непременно и сейчас же скрыться хоть месяца на три или на четыре, чтобы через девять месяцев мужу труднее было в чем-нибудь усумниться, если б и вышла потом какая-нибудь клевета. Аргумент был довольно натянутый. После бурного предложения Вельчанинова бежать в Париж или в Америку он уехал один в Петербург, “без сомнения, на одну только минутку”, то есть не более как на три месяца, иначе он не уехал бы ни за что, несмотря ни на какие причины и аргументы. Ровно через два месяца он получил в Петербурге от Натальи Васильевны письмо с просьбою не приезжать никогда, потому что она уже любила другого; про беременность же свою уведомляла, что она ошиблась. Уведомление об ошибке было лишнее, ему всё уже было ясно: он вспомнил про офицерика. Тем дело и кончилось навсегда. Слышал как-то он потом, уже несколько лет спустя, что там очутился Багаутов и пробыл целые пять лет. Такую безмерную продолжительность связи он объяснил себе, между прочим, и тем, что Наталья Васильевна, верно, уже сильно постарела, а потому и сама стала привязчивее.
Он просидел на своей кровати почти час; наконец опомнился, позвонил Мавру с кофеем, выпил наскоро, оделся и ровно в одиннадцать часов отправился к Покрову отыскивать Покровскую гостиницу. Насчет собственно Покровской гостиницы в нем сформировалось теперь особое, уже утрешнее впечатление. Между прочим, ему было даже несколько совестно за вчерашнее свое обращение с Павлом Павловичем, и это надо было теперь разрешить.
Всю вчерашнюю фантасмагорию с замком у дверей он объяснял случайностию, пьяным видом Павла Павловича и, пожалуй, еще кое-чем, но, в сущности, не совсем точно знал, зачем он идет теперь завязывать какие-то новые отношения с прежним мужем, тогда как всё так естественно и само собою между ними покончилось. Его что-то влекло; было тут какое-то особое впечатление, и вследствие этого впечатления его влекло...

MOGLIE, MARITO E AMANTE

Dormiva profondamente e si svegliò esattamente alle nove e mezza; si alzò di scatto, si mise a sedere sul letto e cominciò subito a pensare alla morte di «quella donna».
Lo sconvolgente impatto che la notizia improvvisa di quella morte aveva avuto su di lui il giorno prima gli aveva lasciato dentro una sorta di turbamento e persino di dolore. Quel turbamento e quel dolore erano stati solo temporaneamente soffocati ieri, a casa di Pavel Pavlovič, da una strana idea. Ma ora, al risveglio, tutto ciò che era accaduto nove anni prima gli apparve improvvisamente davanti con straordinaria vividezza.
Quella donna, la defunta Natalia Vasilievna, moglie di «quel Trusotskij», lui l’amava ed era stato il suo amante quando, per motivi di lavoro (e anche a causa di un processo su un’eredità), era rimasto a T. per un anno intero, sebbene in realtà il lavoro non richiedesse una permanenza così lunga; la vera ragione era proprio quella relazione. Questa relazione e questo amore lo dominavano a tal punto che era come se fosse schiavo di Natalia Vasilievna e, probabilmente, avrebbe deciso immediatamente di compiere anche la più mostruosa e insensata delle azioni, se solo il minimo capriccio di quella donna lo avesse richiesto. Né prima né dopo gli era mai capitato nulla di simile. Alla fine dell’anno, quando la separazione era ormai inevitabile, Velchaninov era in uno stato tale di disperazione all’avvicinarsi della data fatidica — una disperazione che non teneva conto del fatto che la separazione sarebbe durata pochissimo — da proporre a Natalia Vasilievna di rapirla, portarla via dal marito, abbandonare tutto e partire con lui all’estero per sempre. Solo le risate e la ferma determinazione di quella signora (che all’inizio aveva pienamente approvato il progetto, ma, probabilmente, solo per noia o per divertirsi) riuscirono a fermarlo e a costringerlo a partire da solo. E allora? Non erano ancora trascorsi due mesi dalla separazione che, a San Pietroburgo, egli si poneva già quella domanda che per lui rimase per sempre irrisolta: amava davvero quella donna, o tutto ciò era stato solo una «illusione»? E questa domanda non era affatto nata dalla leggerezza o sotto l’influenza di una nuova passione che si era accesa in lui: in quei primi due mesi a San Pietroburgo era in una sorta di delirio e difficilmente aveva notato anche solo una donna, sebbene si fosse subito reinserito nella sua vecchia cerchia sociale e avesse avuto modo di vedere un centinaio di donne. Del resto, sapeva benissimo che, se si fosse ritrovato immediatamente di nuovo a T., sarebbe ricaduto senza indugio sotto tutto il fascino opprimente di quella donna, nonostante tutti i dubbi che erano sorti. Anche cinque anni dopo era ancora della stessa convinzione. Ma cinque anni dopo lo ammetteva già a se stesso con indignazione e ricordava persino quella «donna» con odio. Si vergognava del suo anno a T.; non riusciva a comprendere nemmeno la possibilità di una passione così «sciocca» per lui, Velchaninov! Tutti i ricordi di quella passione si erano trasformati per lui in vergogna; arrossiva fino alle lacrime e si tormentava con i rimorsi. È vero, dopo qualche altro anno era già riuscito in parte a tranquillizzarsi; aveva cercato di dimenticare tutto ciò — e ci era quasi riuscito. Ed ecco che improvvisamente, nove anni dopo, tutto questo gli riaffiora davanti agli occhi in modo così improvviso e strano, dopo la notizia di ieri della morte di Natalia Vasilievna.
Ora, seduto sul proprio letto, con pensieri confusi che gli affollavano disordinatamente la mente, sentiva e comprendeva chiaramente solo una cosa: che, nonostante tutto lo «sconvolgente impatto» che quella notizia gli aveva provocato il giorno prima, era comunque molto sereno riguardo al fatto che lei fosse morta. «È possibile che non provi nemmeno un po’ di rammarico per lei?» — si chiedeva. È vero, ormai non provava più odio nei suoi confronti e poteva giudicarla in modo più imparziale e giusto. A suo avviso — opinione che, del resto, si era formata già da tempo durante quei nove anni di separazione — Natal’ja Vasil’evna apparteneva alla schiera delle più comuni signore di provincia dell’«alta» società provinciale, e — «chissà, forse era proprio così, e solo io mi ero creato un’immagine così idealizzata di lei?» D’altronde, aveva sempre sospettato che in quell’opinione potesse esserci un errore; lo avvertiva anche ora. E del resto i fatti contraddicevano tale ipotesi: anche quel Bagautov era stato in contatto con lei per alcuni anni e, a quanto pare, era anch’egli «completamente affascinato». Bagautov, in effetti, era un giovane dell’alta società di San Pietroburgo e, poiché era «un uomo del tutto vuoto» (così lo descriveva Velchaninov), poteva quindi fare carriera solo a San Pietroburgo. Eppure, però, aveva trascurato San Pietroburgo, cioè il suo principale vantaggio, e aveva perso ben cinque anni a T. esclusivamente per quella donna! E alla fine tornò a San Pietroburgo, forse solo perché anche lui era stato scaricato come «una vecchia scarpa logora». Significa che in quella donna c’era davvero qualcosa di straordinario: il dono di attrarre, soggiogare e dominare!
Eppure, a prima vista, non sembrava avere i mezzi per attrarre e soggiogare: «non era nemmeno così bella; o forse era semplicemente brutta». Velchaninov la trovò quando aveva già ventotto anni. Il suo viso, non proprio bello, a volte poteva animarsi in modo piacevole, ma gli occhi non erano belli: c’era una sorta di eccessiva durezza nel suo sguardo. Era molto magra. La sua formazione intellettuale era scarsa; la mente era indubbia e perspicace, ma quasi sempre unilaterale. Modi da signora mondana di provincia e, al contempo, in verità, molto tatto; gusto raffinato, ma prevalentemente limitato alla sola capacità di vestirsi bene. Carattere risoluto e dominatore; con lei non era possibile alcun compromesso: «o tutto o niente». Nelle questioni difficili, mostrava una fermezza e una tenacia sorprendenti. Il dono della generosità e, quasi sempre al suo fianco, un’immensa ingiustizia. Era impossibile discutere con questa signora: per lei due più due non significava mai nulla. Non si considerava mai ingiusta o colpevole in nulla. I continui e innumerevoli tradimenti nei confronti del marito non le pesavano minimamente sulla coscienza. Rispetto allo stesso Velchaninov, era come la «Madonna dei Khlyst», che crede fermamente di essere davvero la Madonna: allo stesso modo, Natal’ja Vasil’evna credeva fermamente in ogni sua azione. Era fedele all’amante — ma solo finché lui non le diventava noioso. Amava tormentare l’amante, ma amava anche ricompensarlo. Era un tipo passionale, crudele e sensuale. Odiava la dissolutezza, la condannava con incredibile asprezza e — lei stessa era dissoluta. Nessun fatto avrebbe mai potuto portarla a rendersi conto della propria dissolutezza. «Probabilmente lei non ne è sinceramente consapevole», pensava Velchaninov di lei già a T. (Notiamo di sfuggita che lui stesso partecipava alla sua dissolutezza). «È una di quelle donne», pensava, «che sembrano essere nate apposta per essere mogli infedeli. Queste donne non cadono mai nella dissolutezza da fanciulle; la loro legge naturale — — è quella di essere necessariamente sposate per questo. Il marito è il primo amante, ma solo dopo il matrimonio. Nessuna si sposa con più astuzia e facilità di loro. La colpa del primo amante ricade sempre sul marito. E tutto avviene con la massima sincerità; fino alla fine si sentono estremamente giuste e, naturalmente, del tutto innocenti».
Velchaninov era convinto che esistesse davvero un tipo di donne del genere; ma era anche convinto che esistesse un tipo di mariti corrispondente a queste donne, il cui unico scopo consistesse solo nel corrispondere a questo tipo femminile. A suo avviso, l’essenza di tali mariti consiste nell’essere, per così dire, «mariti eterni» o, per meglio dire, nell’essere nella vita solo mariti e nient’altro. «Un uomo del genere nasce e cresce al solo scopo di sposarsi e, una volta sposato, di trasformarsi immediatamente in un’appendice della propria moglie, anche nel caso in cui avesse un proprio carattere indiscutibile. Il tratto principale di un marito del genere è un certo ornamento. Non può non essere cornuto, proprio come il sole non può non splendere; ma non solo non lo sa mai, ma non potrà mai nemmeno rendersene conto per le stesse leggi della natura». Velchaninov credeva profondamente che esistessero questi due tipi e che Pavel Pavlovič Trusotskij a T. fosse il perfetto rappresentante di uno di essi. Il Pavel Pavlovič di ieri, ovviamente, non era lo stesso Pavel Pavlovič che lui aveva conosciuto a T. Gli era sembrato che fosse cambiato in modo incredibile, ma Velchaninov sapeva che non poteva non essere cambiato e che tutto era del tutto naturale; il signor Trusotskij poteva essere tutto ciò che era stato prima solo quando sua moglie era in vita, mentre ora quella era solo una parte di un tutto, improvvisamente liberata, cioè qualcosa di sorprendente e di ineffabile.
Per quanto riguarda invece il Pavel Pavlovič di T., ecco cosa gli era rimasto impresso e cosa ora gli tornava in mente a Velchaninov:
«Certo, Pavel Pavlovič a T. era solo un marito», e nient’altro. Se, per esempio, era anche un funzionario, era solo perché per lui il servizio si trasformava, per così dire, in uno dei doveri del suo matrimonio; serviva per sua moglie e per la sua posizione mondana a T., sebbene di per sé fosse un funzionario molto diligente. All’epoca aveva trentacinque anni e possedeva un certo patrimonio, anzi, non proprio esiguo. Nel servizio non dimostrava particolari capacità, ma non dimostrava nemmeno incapacità. Frequentava tutte le personalità di spicco della provincia ed era considerato in ottimi rapporti con loro. Natalia Vasilievna era molto rispettata a T.; lei, del resto, non lo apprezzava più di tanto, dandolo per scontato, ma a casa sua sapeva sempre ricevere in modo eccellente, e Pavel Pavlovich era stato così ben educato da lei da poter sfoggiare maniere raffinate anche durante i ricevimenti delle più alte autorità provinciali. Forse (così sembrava a Velchaninov) possedeva anche intelligenza; ma poiché Natalia Vasilievna non amava molto che il marito parlasse troppo, non era possibile notarne appieno la presenza. Forse possedeva molte buone qualità innate, così come quelle cattive. Ma le qualità positive erano, per così dire, tenute nascoste, mentre le inclinazioni negative erano state soffocate quasi del tutto. Velchaninov ricordava, ad esempio, che nel signor Trusotskij a volte nasceva la tentazione di prendere in giro il prossimo; ma ciò gli era severamente proibito. A volte gli piaceva anche raccontare qualcosa; ma anche su questo si esercitava un controllo: gli era permesso raccontare solo cose di poco conto e brevi. Era incline a frequentare una cerchia di amici fuori casa e persino a bere qualcosa con un amico ; ma quest’ultima abitudine era stata sradicata alla radice. Eppure, a guardarlo dall’esterno, nessuno avrebbe potuto dire che fosse un marito sottotacco; Natalia Vasilievna sembrava una moglie assolutamente obbediente e forse ne era convinta lei stessa. Poteva darsi che Pavel Pavlovich amasse Natalia Vasilievna alla follia; ma nessuno poteva accorgersene, ed era probabilmente impossibile anche per ordine della stessa Natalia Vasilievna. Più volte, nel corso della sua vita a T., Velchaninov si era chiesto: quel marito sospettava forse qualcosa riguardo alla relazione con sua moglie? Più volte ne aveva parlato seriamente con Natalia Vasilievna e aveva sempre ricevuto in risposta, con una certa irritazione, che suo marito non sapeva nulla, non avrebbe mai potuto sapere nulla e che «tutto ciò che c’era non era affatto affar suo». Un altro suo tratto caratteristico: non rideva mai di Pavel Pavlovič e non lo trovava né ridicolo né particolarmente cattivo in nulla, e lo avrebbe persino difeso con forza se qualcuno avesse osato mostrargli una qualche scortesia. Non avendo figli, doveva naturalmente dedicarsi prevalentemente alla vita mondana; ma anche la sua casa le era necessaria. I piaceri mondani non la dominavano mai completamente, e a casa amava molto occuparsi delle faccende domestiche e dei lavori di cucito. Ieri Pavel Pavlovič si era ricordato delle loro letture in famiglia a T. la sera; capitava che leggesse Velchaninov, e leggesse anche Pavel Pavlovič; con grande sorpresa di Velchaninov, sapeva leggere ad alta voce molto bene. Natal’ja Vasil’evna, nel frattempo, ricamava qualcosa e ascoltava la lettura sempre con calma e serenità. Si leggevano romanzi di Dickens, qualcosa dalle riviste russe e, a volte, anche qualcosa di «serio». Natalia Vasilievna apprezzava molto la cultura di Velchaninov, ma in silenzio, come se fosse una questione conclusa e risolta, di cui non c’era più nulla da dire; in generale, però, si mostrava indifferente verso tutto ciò che era letterario e accademico, come se fosse qualcosa di completamente estraneo, sebbene, forse, utile; Pavel Pavlovič, invece, a volte con un certo ardore.
Il rapporto con T. si interruppe all’improvviso, dopo che da parte di Velchaninov aveva raggiunto il culmine assoluto, sfiorando addirittura la follia. Fu semplicemente e improvvisamente allontanato, sebbene tutto si fosse sistemato, tanto che se ne andò senza rendersi minimamente conto di essere stato gettato via «come una vecchia scarpa logora». A quel punto, a T., un mese e mezzo prima della sua partenza, fece la sua comparsa un giovanissimo ufficiale di artiglieria, appena uscito dall’accademia militare, che prese l’abitudine di recarsi dai Trusotskij; così, invece di tre, si ritrovarono in quattro. Natal’ja Vasil’evna accoglieva il ragazzo con benevolenza, ma lo trattava come un ragazzino. Velchaninov non se ne rendeva assolutamente conto, e del resto non aveva altro a cui pensare in quel momento, poiché gli era stata improvvisamente comunicata la necessità di una separazione. Una delle centinaia di ragioni addotte da Natalia Vasilievna per giustificare la sua partenza imminente e inderogabile era che le sembrava di essere incinta; e quindi era naturale che lui dovesse assolutamente e immediatamente sparire per almeno tre o quattro mesi, affinché, tra nove mesi, fosse più difficile per il marito nutrire qualche sospetto, qualora in seguito fosse emersa qualche calunnia. L’argomento era piuttosto inverosimile. Dopo la proposta impetuosa di Velchaninov di fuggire a Parigi o in America, lui partì da solo per San Pietroburgo, «senza dubbio solo per un istante», cioè per non più di tre mesi; altrimenti non sarebbe partito per nessun motivo al mondo, nonostante qualsiasi ragione o argomento. Esattamente due mesi dopo ricevette a San Pietroburgo una lettera da Natalia Vasilievna in cui gli chiedeva di non tornare mai più, perché lei amava già un altro; quanto alla gravidanza, lo informava che si era sbagliata. La precisazione sull’ e errore era superflua, per lui era già tutto chiaro: si ricordò del giovane ufficiale. La faccenda finì così per sempre. In seguito, alcuni anni dopo, venne a sapere che Bagautov si era trasferito lì e vi era rimasto per ben cinque anni. Si spiegò quella durata smisurata della relazione, tra l’altro, con il fatto che Natalia Vasilievna, sicuramente, era ormai molto invecchiata e, di conseguenza, era diventata più affettuosa.
Rimase seduto sul letto per quasi un’ora; alla fine si riprese, chiamò Mavra per farsi portare il caffè, lo bevve in fretta, si vestì e alle undici in punto si diresse verso Pokrov per cercare l’albergo Pokrovskaja. Riguardo all’albergo Pokrovskaja in sé, si era ormai formato in lui un’impressione particolare, già da questa mattina. Tra l’altro, provava persino un po’ di rimorso per il modo in cui si era comportato ieri con Pavel Pavlovič, e ora doveva risolvere la questione.
Tutta la fantasmagoria di ieri con il lucchetto alla porta la attribuiva a una coincidenza, all’aspetto ubriaco di Pavel Pavlovič e, forse, anche a qualcos’altro, ma, in sostanza, non sapeva esattamente perché stesse andando ora a intrecciare nuovi rapporti con il suo ex marito, quando tra loro tutto era finito in modo così naturale e spontaneo. Qualcosa lo attirava; c’era lì una sensazione particolare, e proprio a causa di quella sensazione si sentiva attratto...